Самое интересное из сети

Батюшка был очень строг, а Лариса мечтала о свободе! Пылкая и романтичная, она хотела «служить народу» - учить, просвещать, дарить надежду… - В «стриженые» хочешь? – мрачно рассуждал священник Покровской церкви села Ухтым. – Не бывать этому! Ты моя дочь, и я этого не допущу. Во второй половине XIX века девушки, которые избирали путь служения, действительно, часто отрезали свои волосы. Словно символ протеста против обычной судьбы жены и матери! Это казалось настолько возвышенным, настолько героическим шагом, что многие поддавались очарованию абсолютно иного образа жизни, к которому они привыкли. Молодые бунтарки нередко сбегали из дома, но Лариса боялась поступить так же. Раз в семье ее не понимали, Лариса нашла опору в лице своей классной дамы из епархиального училища. Ее звали Анной Кувшинской, и она сама горячо отстаивала право женщин «пойти в народ». - Я сумею! – с горящими глазами уверяла Кувшинскую – Лариса. – Это же такое важное дело… Такое благое! Вот отец мой, он служит церкви, проповедует прихожанам, принимает исповедь. А разве мое дело не такое же? Разве я не хочу делать добро и приносить людям свет? - Тебе нужно вырваться отсюда. – уверенно рассуждала классная дама. – Но просто так тебя не отпустят. Уклад жизни был таков, что женская доля – всегда подчиняться. Сначала в семье, в которой выросла. Потом – мужу. Даже богатые наследницы не владели собой. Их выдавали замуж против воли, они не смели выступать против родителей. Только вдовы могли рассчитывать на относительную свободу. И то лишь в том случае, если мужья оставляли им достаточно денег. Получался замкнутый круг! Но для Ларисы придумали вариант: ей надо фиктивно выйти замуж. За человека, который даст ей возможность поступать, как заблагорассудится. И это избавит ее от контроля родителей… Кувшинская рассказывала, что некоторые сверстницы Ларисы уже успешно заключили брак таким же образом. Дорожка проторенная! План сложился целиком, когда Лариса съездила в Петербург. Не без участия своей классной дамы, она познакомилась с дворянином Сергеем Синегубом. А тот, сын Екатеринославского помещика, организовывал в столице революционные «рабочие кружки» и был самым настоящим идеологом «хождения в народ». Идея помочь восторженной девушке пришлась ему по душе. Надо было только тщательно распланировать, учесть все детали… Лариса вернулась домой сама не своя. Изображая влюбленность, подолгу просиживала вечерами в гостиной, задумчиво ходила по саду, перебирала томики стихов. А потом бросилась в ноги к изумленному отцу: - Батюшка, я выхожу замуж! Позвольте, я люблю! Вскоре появился и жених. Сергей – собранный, сдержанный, спокойный – прямо заявил, что никакого приданого он не хочет. Что любит Ларису и мечтает сделать ее своей женой. На отца Василия Чемоданова он произвел самое благоприятное впечатление, хотя сомнения все же терзали душу священника. Уж больно ладно все выглядело! Уж не фиктивный ли союз замыслила его строптивая дочь? И не рано ли под венец? Семнадцать лет только исполнилось! Им пришлось убеждать семью и всю округу, что они безумно влюблены. Прогуливались, держась за руки, а Лариса глаз не сводила с жениха. И он… не мог оторвать взгляда от нее. Эта самая девушка, его будущая фиктивная жена, была настолько прелестной, что он был вынужден признаться: влюбляется, прямо сейчас, абсолютно по-настоящему! Но уговор был важнее. Ведь Лариса верила ему... Венчали их 12 ноября 1872 года все в той же Покровской церкви. Без приданого дочь не оставили – собрали несколько сундуков добра, перин, тканей, домашней утвари, серебряных ложечек… Когда молодые отправились почивать, они оба в нерешительности замерли в комнате. Чужие ведь! И брак не взаправду! Преодолевая неловкость, переоделись, разошлись по разным углам, да так и уснули. Теперь Лариса должна была следовать за мужем, и собиралась в Петербург. Провожая дочь, отец Василий качал головой. Вроде бы и зять неплох, но что-то в этом было ненастоящее… Впрочем, удерживать дочь не стал - мужняя жена. В столице молодожёны сразу разошлись в разные стороны, как и было обговорено. Поселилась Лариса у все той же Кувшинской, перебравшейся в Петербург и преподававшей там же. - Я могу вас навещать? – поинтересовался муж перед прощанием и получил сдавленное: "Да!". «Моя жена… совершила брешь в моем сердце, - позже писал Синегуб, - как-нибудь я должен был залатать эту брешь, во что бы то ни стало». Они оба погрузились в свои дела, но – вот незадача! – были вынуждены признать, что их безумно притягивает друг к другу. Начались встречи, словно невзначай, словно бы по дружбе и ради общего блага… А потом оба не выдержали. Лицо Ларисы сияло от счастья: она была влюблена совершенно искренне! И Сергей любил ее не меньше! Любовь расцвела там, где она даже не предполагалась. Порой Лариса была готова расхохотаться: выходила фиктивно – и теперь счастлива? Впрочем, вскоре наступили суровые будни – за участие в революционных кружках Синегуб был арестован и приговорен к десяти годам каторги. Как некогда жена декабриста, Лариса помчалась за мужем в Сибирь. Семья даже не пыталась отговаривать - ясно же было, что не послушает! С ним, с человеком, которого она полюбила всем сердцем, Лариса преодолела все. Ему она была опорой и радостью. И там, в ссылке, у Сергея и Ларисы родились десять детей… Выжили далеко не все, и судьба большинства из них сложилась трагично: Анатолий Синегуб пропал без вести в русско-японскую, Владимир – погиб в Первую мировую. Лев Синегуб был казнен в 1908 году за участие в заговоре. И только Евгений прожил долгую жизнь, стал писателем и журналистом. Сергей Синегуб скончался в октябре 1907 года от разрыва сердца. Его верная и любящая жена пережила его на шестнадцать лет. Она работала в газете «Амурский край», писала биографические заметки. Потом перебралась в Томск, где и осталась навсегда. А историю их удивительного знакомства и любви взяли за основу для фильма «Нас венчали не в церкви». Он вышел на экраны в 1982 году, как гимн настоящему чувству любви и преданности. Фиктивно счастлива! И такое бывает… Автор: Ника Марш. Спасибо, что дочитали. Очень жду ваши мысли в комментариях.

Когда Татьяна заходила в подъезд на Большой Покровской, соседки сплетницы складывали губы бантиком. Ей было плевать. Несколько лет назад, когда Олежек, ее красавчик-муж, с которым они жили душа в душу целых пять лет, собрался в новую жизнь к двадцатитрехлетней Марине, Таня поняла одну простую вещь: люди либо тонут, либо отталкиваются от дна ногами и плывут вверх. Олежек тогда стоял на пороге их съемной квартиры на Щербакова, переминался с ноги на ногу и мял в руках кожаные перчатки. — Тань, ты пойми, — начал он, глядя куда-то в район ее левого уха. — Мы как-то… ну, разбежались, что ли. Мне нужно двигаться дальше. — Разбежались? — переспросила она, держа на руках трехмесячную Соньку, которая только что заснула после трех часов бесконечного крика из-за колик. — Олежек, у нас ребенок. Ты что, нас бросаешь? — Марина совсем другой человек. Она легкая. С ней не надо решать, где брать деньги на смесь и памперсы. Понимаешь? Я устал от твоей вечной… — он замялся, подыскивая слово, — выживаемости. Ты всегда такая напряженная. — Потому что я в декрете, без копейки, а ты приносишь тридцать тысяч, из которых половина уходит на эту халупу! — Таня шептала, чтобы не разбудить ребенка. — Иди ты в ж…, Олег. Вали к своей легкой Марине, пока я тебя не убила. И муж ушел. Татьяна простояла в коридоре еще минуту, чувствуя, как мелко трясутся колени, потом аккуратно положила Соню в кроватку, зашла на кухню, достала из холодильника початую бутылку дешевого красного вина и выпила прямо из горла. Распахнула окно и закурила, хотя бросила, когда узнала, что беременна. Через две недели у нее оставалось три тысячи рублей на карте, а хозяйка квартиры звонила каждый день и требовала деньги за следующий месяц. — Танюша, ну ты же понимаешь, я не благотворительный фонд, — мурлыкала женщина в трубку. — У меня самой пенсия маленькая, мне не на что коту корм купить. — Дайте мне неделю, — просила Таня, глядя на Соню, которая снова плакала. — Я найду подработку. — Ищи, милая. Только долги не копятся, они растут. Она нашла объявление на «Авито» — сдается комната в трешке, но там требовали залог и паспорт. И от таких условий у Татьяны дергался глаз. И тут подруга Ирка сказала: — Слушай, чего ты дергаешься? Вон на Гагарина дядька один старый квартиру сдает. Ему, говорят, сто лет в обед, но можно с ребенком. И цена смешная. Правда, смотреть за тобой будет, как филин. — И пусть смотрит, — махнула рукой Татьяна. — Мне бы угол, где Соня не будет мешать соседям своим ревом. Дядьку звали Аркадий Степанович. Высокий, сутулый, с крупными старческими кистями рук и тяжелыми веками, из-под которых смотрели ясные, удивительно живые глаза. Ему было семьдесят два. Квартира, которую он сдавал, находилась в старом сталинском доме с высокими потолками и паркетом, который уже давно пошел волнами. Татьяна зашла внутрь с коляской, огляделась и поняла: здесь каждая деталь, от бронзового бра до массивного письменного стола из карельской березы, дышала историей. — Десять тысяч, — сказал Аркадий Степанович, тяжело опираясь на трость. — Вода и свет тоже за ваш счет. Я прихожу за деньгами первого числа. Если нет денег говорите заранее, а не прячьтесь за дверью. Не люблю, когда прячутся. — У меня ребенок, — сказала Татьяна. — Он плачет ночью. Если это проблема… — Ребенок не проблема, — перебил он. — Проблема, это когда взрослые люди ведут себя как дети. Будьте честны. И Татьяна осталась. Полгода она жила как на пороховой бочке: каждое первое число Аркадий Степанович поднимался на четвертый этаж, делал обход квартиры, потом молча протягивал ладонь. Она отсчитывала купюры, он пересчитывал, кивал и уходил. — Спасибо, — говорил он сухо. — Вам спасибо, — отвечала она. Никаких «как дела», никаких «не нужно ли помочь». Он видел, что в квартире чистота, что девочка уже перестала часто плакать и начала улыбаться, что квартирантка варит супы из куриных окорочков и картошки, потому что на мясо денег не хватает. И он все это молча фиксировал. Перелом случился в декабре. Соня подхватила бронхит — кашель, температура, скорая, отказ от еды. Таня не спала трое суток, под глазами залегли синие круги, волосы висели сосульками. Восьмого числа, когда она уже выплакала все слезы в подушку, потому что денег на новый антибиотик не хватило, раздался звонок в дверь. Она открыла. На пороге стоял Аркадий Степанович. — Чего не отвечаем на звонки? — спросил он сипло. — Я звонил вам три раза за два дня. Думал, сбежали. — У меня ребенок болеет, — сказала Татьяна, и голос ее предательски дрогнул. — Мне не до телефона. Мужчина молча прошел в комнату, посмотрел на Соню, которая металась в кроватке с покрасневшим лицом, потом заглянул в пустой холодильник и сказал: — Так, собирайтесь. Едем в больницу. У меня знакомый заведующий детским отделением в тринадцатой. — У меня нет денег на такси, — выдавила она. — У меня есть. — Он вздохнул, и этот вздох был тяжелым, как у человека, который только что принял важное решение. — И вообще, Таня, давайте-ка мы с вами поговорим. Но сначала ребенка к врачу. Они пробыли в больнице три дня. Аркадий Степанович приезжал каждый день, приносил пакеты с апельсинами и детским творожком, сидел на пластиковом стуле, пока Соня спала под капельницей, и молчал. Таня не знала, что об этом думать. С одной стороны, помощь была неожиданной и необходимой. С другой, все это выглядело очень странно. На четвертый день, когда Соню выписали, Аркадий Степанович пришел к ним домой уже не как арендодатель. Он принес с собой бутылку хорошего коньяка, поставил на стол и сказал: — Садись. Разговор есть. — Я не пью, — сказала Татьяна, хотя ей очень хотелось выпить. — Не ври. Я видел в мусорке бутылку из-под вина. Но сейчас не о том. — Он помолчал, потер переносицу. — Таня, я старый человек. Мне семьдесят три. Детей у меня нет, жена была бесплодная. Мы с ней пятьдесят два года прожили, царствие ей небесное. А теперь я один с тремя квартирами и огромной дачей. Убираться некому, готовить тоже. Сил нанимать чужого человека нет. Не хочу, чтобы какая-нибудь тетка мне перемывала кости на лавочке. — И что вы предлагаете? — спросила Татьяна, хотя уже догадывалась. — Замуж за меня выходи. Она замерла. Соня в это время сидела на ковре и пыталась запихнуть в рот резиновую уточку. — Вы с ума сошли, — выдохнула Татьяна. — Вам сколько? А мне? Вы моего отца старше. — А ты думаешь, я не знаю? — Аркадий Степанович налил себе коньяка, выпил залпом, даже не поморщился. — Я все знаю. Я тебя полгода изучал. Ты не врешь, не крадешь, ребенка не бросаешь, на халяву не надеешься. И с тобой есть о чем поговорить. Ты, в отличие от моих ровесниц, еще голову на плечах имеешь. А мне, Таня, нужен человек. Не сиделка, а свой человек. Чтобы не одному в пустой квартире подыхать. А тебе нужна крыша над головой и стабильность. Думаешь, я не знаю, как ты на последние копейки покупала гречку? Или, что твой муженек микрозаймы на тебя оформлял перед уходом? Я все знаю, потому что проверял. У меня есть связи. — Вы проверяли меня? — Татьяна вскочила. — А не пошли бы вы, Аркадий Степанович? — Пошел бы, — спокойно ответил он. — Но ты сначала выслушай. Я не предлагаю тебе любовь до гроба. Я предлагаю сделку. Ты живешь в моей квартире, готовишь мне, убираешь, борешься с моими сосудами и давлением. Я плачу за Сонин садик, покупаю ей вещи, а после моей смерти — все мое имущество твое. Квартиры, дача, машина, сбережения. Никто, кроме тебя, не получит ни копейки, потому что завещание уже у нотариуса. Я все оформил, жду только твоего согласия. Татьяна села обратно на стул. У нее зашумело в голове. Она смотрела на этого старого, больного, но удивительно цепкого человека и понимала, что он не шутит. И что через два дня у нее заканчивается аренда, а на счету пустота. — А интим? — спросила она прямо. Аркадий Степанович усмехнулся. — Таня, мне нужен спутник, а не любо.вница. С этим я давно завязал. Мне нужна жена, которая подаст таблетки и не сбежит, когда у меня ноги откажут. — А если я сбегу? — Не сбежишь. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Ты правильная. Я в людях за годы работы на руководящей должности научился разбираться. Она молчала минуту, другую. Потом встала, подошла к Соне, поправила на ней ползунки и сказала: — Хорошо. Но у меня условие. Если вы начнете меня ревновать или контролировать каждый шаг, я уйду. — Идет, — сказал он и протянул ей руку. Рука была теплой, сухой и неожиданно сильной. — А теперь давай выпьем за сделку. Они расписались через две недели. Регистраторша в ЗАГСе сначала подумала, что Татьяна внучка Аркадия Степановича, и даже хотела отказать, пока он не положил на стол паспорта и не сказал громко, чтобы слышали все в очереди: — Мы жених и невеста, женщина. У вас проблемы с зрением или с профессиональной этикой? Татьяна покраснела до корней волос, но промолчала. Свидетелем позвали Иру, которая всю церемонию шептала на ухо: «Ты охренела, Тань? Он же дед! А если он завтра помрет?» — Если помрет, я буду богатой вдовой, — так же шепотом ответила Татьяна. — А если нет, у меня будет крыша над головой и человек, который не бросит. — И что, ты думаешь он тебя любит? — А Олежка меня любил? Ирка, закрой рот.

Пришла в себя, когда уехал грузовик, оставляя за собой быстро оседающую пыль, а в комнатке с низкими потолками - башню из вещей. Когда подняла из колодца ведро чистой вкусной воды. Когда затопила печку и дом наполнился теплом. В этом маленьком старом домике они должны быть счастливы! Счастья было много : солнце в маленькие оконца, утренние купания в реке, тёплое крылечко, на котором приятно стоять босыми ногами, первые всходы укропа и морковки на грядке, кофе на завтрак. И ничего, что кофе был самый дешевый, растворимый, а на ужин были пустые макароны. Зато на душе было спокойно. Она оберегала их маленький мир от пытавшегося вернуть семью мужа, вспоминая плачущую дочь. Никогда! После ежемесячных платежей в банк, денег оставалось немного, но через пару месяцев "вошла в колею", стала планировать остатки зарплаты и на еду и на вещи. Она училась надеяться на себя, не хныкать, просто идти вперёд. А дети притащили бездомную собаку. Щенок-подросток, он еле стоял на лапах, качался от слабости и смотрел на неё гноящимися глазами. Сделал два глотка тёплого молока и упал. Через десять минут, набрался сил и ещё несколько глотков. Выжил. Потом появился котёнок. С дыркой в умирающем тельце, с обугленными пеньками от усов. Тоже выжил. Все выжили. Почти сразу, как только поняла, что они твердо стоят на ногах, что осенью у них будут свои овощи, посадила яблоню. Всегда считала, что если есть свой дом и клочок земли, обязательно должна быть и яблоня. - Вам какую? - спрашивала женщина в питомнике. - Не знаю, - ответила она и улыбнулась. - Возьмите эту. Она несла домой веточку и даже не представляла, что через несколько лет все будут изумляться медовым до прозрачности яблокам из которых получается необыкновенно вкусная шарлотка и удивительное ароматное варенье. Один из уголочков участка оказался заколдованным: он, не смотря на солнечность и открытость, был покрыт зеленым мхом. Ветки малины здесь становились рахитичными и засыхали, словно их посадили в пески Сахары, а не в удобряемо-поливаемую землю. Саженец кедра три года стоял там в состоянии глубокой комы, потом отрастил на тонком стволике огромную опухоль и скончался. Она плакала над ним, словно над близким человеком, а потом посадила сливу. Веточка сливы, придя в себя после шумной и многолюдной площади, где её выставляли на всеобщее обозрение, выпила много вкусной колодезной воды, огляделась, увидела вокруг зелёный моховой коврик и воскликнула, - То, что надо! На третий год жизни слива порадовала десятком первых плодов, а морозной малоснежной зимой замёрзла. Но не умерла. Последующим летом отрастила на оставшемся в живых остатке ствола толстые ветки, а на второй год так обвесилась сливами, что все удивлялись, не забывая при этом набивать свои карманы огромными плотными и сладкими плодами. А ещё ей отдали саженец вишни: если не возьмёшь - выбросим. Посадила. За три года вишня превратилась в дерево, но плодоносила мало. Она подошла к нему ранней весной с топором, постояла... - Ладно, живи. В августе дерево было так обвешано крупными, матово-блестящими на солнце свекольного цвета боками ягодами, что снова все удивлялись и изумлялись, не забывая сплевывать косточки. В её жизни больше не было мужчин. Всю мужскую работу по дому взял на себя взрослеющий сын. И никогда, как бы трудно не приходилось, не сожалела о прошлой жизни. Мир, счастье и покой в маленьком старом домике лучше, чем жизнь с алкоголиком в квартире с удобствами. Она это знает, как никто другой. Сегодня она варит себе по утрам дорогой кофе. Самый лучший. Это ей дети покупают. А с чашкой в руках любит стоять у большого окна. Уже нет тех маленьких окошек, как нет и самого старенького домика с низкими потолками. Потому что дом теперь другой: новый, с большими окнами. Другая собака лежит теперь на теплом крылечке, а в кресле - другой кот. Но всё те же деревья зацветут этой весной, порадуют всех сладкими яблоками, огромными сливами и россыпью бордовой вишни. А она будет варить варенье и печь шарлотку. И в доме будет сладко пахнуть ванилью, корицей и счастьем. Автор: Gansefedern 💬Рассказ закончился, а вы всё ещё тут? Отлично. Продолжаем знакомство в группе — жмите «Подписаться»😉

- Сема, а картоху-то когда уберешь, а то спотыкаемся, - говорит ему Ксения. - Чего ноешь прежде времени? - спрашивает он, и так на нее зыркнет темными глазищами - сразу замолчит. Подхватит Ксения Маришку, дочку любимую, и уходит в дом. Так-то Семён - хозяин, и распоряжается по-хозяйски. Но уж больно груб с женой. Особенно когда выпьет. По столу кулаком стучит, трёхлетнюю дочку пугает, жену строжит. А она, как цыпленок, сожмется вся, молчит, готова забиться куда-нибудь, чтобы переждать "бурю". - Опять буянишь? - спрашивает его мать Наталья. - Уймись, хватит уже. Она только что пришла к ним, а уж сразу видно, в каком настроении сын. - Мать, все нормально, сам поругал, сам пожалел, - хвастается он. А на Ксении лица нет, от его ругани бледная стоит. - Иди, а то там сарай у тебя открыт, - говорит мать. Семён, недовольный, что побеспокоили его, хоть и ворчит, но одевается и выходит. - Ну скажите вы ему, - просит Ксения и показывает синяк на руке. - А вчера Людмила Звягина приходила, вроде как про колодец у Семы спрашивала, ну как вроде посоветоваться. Из дома вместе вышли... жду-жду, а его нет. Вышла позвать... а он у старой кухни в обнимку с ней... Ксения заплакала. - Вот же зараза эта Людка! - С досадой сказала Наталья. - Икшался же он с ней поначалу, да она ведь замуж выскочила. А нынче развелась... получается, снова Семёну житья не даёт. - Налетает без причины на меня, - продолжала Ксения. Хоть бы вы ему сказали... - Да уж сколь раз говорила, а чего толку, видно, весь в отца, я ведь сама намаялась... Ну я хоть побойчее была, ты уж совсем... послушная. Наталья взяла внучку Маришку на колени, поцеловала ее и, тяжело вздохнув, сказала: - Уж больно покорная ты, Ксения. Вот всем хороша, но тихая слишком, лишнего слова не скажешь, видно, слаба характером-то. - Ксенька, собирайся, к куму с кумой едем! - Заявил с порога Семён. А время было осеннее, почти предзимье. В огородах все давно убрали, ночью морозец, днём тоже зябко, листья уже облетели и ветви беззащитно колыхаются от ветра. - Ой, Сема, а как же Мариша? Наталья Степановна-то на работе нынче, с кем же дочку оставим? - А ты чего раньше думала? На прошлой неделе тебе ещё говорил. - Рыкнул Семён. Ксения хотела возразить, но испугалась его гнева и стала собираться. А ведь заикнулся он тогда, а решение так и не принял. А нынче сказал, как отрезал. Ксения первым делом побежала к соседке тете Мане. - Выручите, тетя Маня, вот сейчас утречком уезжаем в Колязино, а дочку не с кем оставить. До вечера можно? Тетя Маня, добрая душа, всегда сочувствовала молодой соседке, и они с дедом Иваном частенько баловали Маришу то печеньем, то конфетами. - Приводи дитё, посидим, чего нам делать-то. - Вот ведь ты, Ксенька, пройдоха, спихнула Маринку соседям, - ворчал Семён, - можно было и с собой взять. - Да маленькая она ещё, зачем по холоду возить, - оправдывалась жена. В Колязино решили поехать, чтобы поздравить кума Сергея с днём рождения. Серёга - давний товарищ Семена. Ну и посидеть, конечно, по маленькой намахнуть, похвалиться, кто и как живёт. Автобус уже скоро отойдет, а Семён деньги забыл. Хлопнул себя по карманам с досады, беги, говорит, жене в дом, там, в комоде, деньги. - Так есть у меня с собой, - отвечает она, хватит поди. - А если не хватит? Возьми, говорю, тебе! Ксения торопливо идёт в дом, всё пересмотрела в первом столике, ничего не нашла. Торопится, переживает... догадалась старую куртку мужнину посмотреть, вот там и нашла получку, видно, ещё не успел в комод убрать. - Ну где ты там провалилась? - кричит Семён. - Спишь что ли на ходу! Ничего поручить нельзя. Торопятся, бегут... а автобус ушел. Разразился Семён ругательствами на жену: - Из-за тебя опоздали. А она плачет, говорит, может не поедем... Но нет же, Семён попутку поймал, молоковоз как раз в райцентр ехал и взял их. - Только я в Колязино не заезжаю, - сообщил водитель молоковоза. - Ну ничего, возле своротка высадишь нас, - говорит Семён, - а там дойдем. - Далековато будет, километров десять до Колязино, да и лес там, считай, тайга начинается, холодно. - А то я дороги не знаю, - хвастается Семён . Дорога там как раз через лес идёт, это если короче. Вот той дорогой и пошли. Там уже снег припорошил, и на горизонте снежные вершины гор белеют, как шапки торчат над тайгой. Зябко. Да и шагать нелегко. - Брусничник, - говорит Ксения, увидев перезревшие и уже заиндевевшие ягоды. Семён остановился. - Эх, добро пропадает, - стал срывать и горстями есть. - Сема, пойдем, куда ты в сторону ушел, время много, пока дойдем, обед уж будет, - просит жена. А Семён на кедрач набрёл. Стоит и смотрит, жалко ему, что раньше не приехал сюда шишку бить, сколь добра осталось. Ксения чувствует, как холод пробирается, топчется на месте, мужа ждёт. Дальше идут. Только дороги той нет. Оглянулись - лес кругом. Пошли, как сказал Семен. Время уже обеденное, а они никак дорогу найти не могут. Семён ворчит беспрестанно, Ксения молчит и покорно идёт за мужем. Усталость одолела ими, присели отдохнуть. - Вот, Ксенька, если бы не ты, успели бы на автобус и не плутали тут, - сказал Семен. Потом поднялся и пошел в другую сторону. - Не туда, вот кажется мне, что не туда идём, - сказала она. Но Семен, не обращая внимания, шел вперёд. Как появился этот крутой спуск, ведущий к небольшой речушке, не заметил и полетел вниз кубарем. Ксения, хватаясь за ветки, спустилась за ним, в ужасе глядя на свалившегося Семёна. - Сема, Сема, что с тобой? Ты ушибся? - А-ааа, - завыл он, как раненый зверь, - нога-ааа. - Дай гляну! - Она увидела, как огромный синяк образовался на ноге. - Зашиб ты ногу, - сказала Ксения. - Попробуй встать. - Она поддержала его. - Ну вот, не сломал, уже хорошо. Стоишь на ногах, значит идти можешь. - Куда идти? - зарычал он. - Некуда идти. - К людям, Сема, идти надо. Вот вдоль речки и пойдем. - А разве там Колязино? - спросил он. - А это теперь уже все равно, главное, к людям выйти. Рядом с речкой всегда какая-нибудь деревенька найдется, так уж заведено, ближе к воде селится народ. - Много ты знаешь, - ворчал Семён, но, морщась от боли, пытался идти. Час, наверное, они брели. И хотя Ксения помогала ему, идти было тяжело. - Всё, больше не могу, - он опустился на подмороженную траву, прислонившись к стволу молоденькой сосенки. - Ну отдохни, а потом дальше пойдем, - сказала Ксения. Но Семен подниматься не собирался. Уставший и обозленный, он прикрыл глаза, будто сон сморил его - Вставай, Сема, а то замерзнем, холодно стало. Семён что-то пробормотал и повалился на траву, будто в сон его клонит. - Вставай, слышишь, вставай, - она снова усадила его. - Идти надо, вставай же. Но Семен не реагировал. Сильный , казалось бы, на вид, он вдруг обмяк и повалился, как мешок. Отчаяние охватило Ксению. Она посмотрела в серое небо, понимая, что скоро пойдет снег, и тогда еще тяжелее будет выбираться отсюда. Вспомнилась дочка Маришка, такая же сероглазая как Ксения, болью отозвалась в сердце. Не хотела Ксения даже думать, что дочка одна останется. Наклонилась снова к мужу и с усилием усадила его. - Вставай! Слышишь ты, тряпка, ну вставай же! - Она стала тормошить его и хлестать по щекам. Остановилась. Потом снова и снова. - Ну чего ты как размазня? Вставай, говорю! - В полном отчаянии она пыталась расшевелить мужа. Открыв глаза, он смотрел на нее с ужасом: - Ты чего это? Ошалела? Да я... я тебя... - бормотал он. Ксения отошла на шаг от него. Платок слез на плечи, ее светлые волосы растрепались, да и сама она была похожа в этот миг на взъерошенного воробья. - А ты встань и поддай мне! Ну?! - требовала она. - Ударь, если дотянешься. Ну, давай же, ну чего ты как тряпка... И он, хватаясь за ветки, стал подниматься. Она протянула руку и помогла подняться, закинув его руку себе на плечо. - А теперь пойдем, немного осталось. - Сказала она. На речке уже появилась шуга - признак того, что скоро льдом покроется. Не отходя от берега, они медленно шли, спотыкаясь, падая... и Ксения (откуда только силы брались) поднимала мужа. - Устал, не могу больше, - признался Семён, нога ноет. - Он закашлялся, прислонившись к сосне. - Вечереет, - сказала Ксения, чувствуя, что идти настолько тяжело, будто гири на ногах, - как бы заночевать не пришлось. - Замерзнем, - бормотал Семён. - У тебя спички в кармане, - сказала Ксения, - костер разведем, согреемся. - Нет спичек, - обречённо признался Семён, потерял я где-то - всё к одному, все напасти враз. - Ладно, если что, веток наломаю, сделаем шалаш, авось продержимся. - Она снова потянула его вперёд. - Пойдем, идти надо. Деревенька, на которую они чудом наткнулись, идя вдоль речки, была маленькой. Сюда и автобус не заходит. Чтобы уехать люди километра три по лесу идут, или на мотоцикле кто подвезет. Им и телефон-то провели только в конце семидесятых, а нынче уже восемьдесят второй на календаре. *** Семена, когда добрались до районной больницы оставили подлечиться. Нога болела, да и простудился он. Ксения осталась только на сутки, потом домой отпросилась, к дочке рвалась. Зашла к тете Мане и дядьке Ивану, уткнулась соседке в плечо и заревала так, как никогда не плакала раньше. - Ну что ты, горемычная, не реви так, хорошо всё с дочкой, вон наигралась и спит. Ксения вытерла слёзы, умылась тут же у соседей, взяла осторожно Маришку на руки, сказала тете Мане спасибо и ушла. За те две недели, что Семён лежал в больнице, она ни разу к нему не съездила. Ушла она от Семена-то. На другой день же и ушла. Уехала в другой район. *** Наталья Степановна, мать Семена, навещала сына пока лечили его. И на другой день, как выписали, пошла узнать, как он там дома. У самых ворот встретила Людмилу Звягину. - Доброго здоровьичка, Наталья Степановна, - Людмила даже слегка услужливо поклонилась. - Иду вот и думаю, какая же неблагодарная эта Ксенька. Взяли сиротинку, обогрели, накормили, а она даже в больницу не наведалась, оставила Семена, считай, на больничной койке. - Да уж... сама не ожидала, - с раздражением ответила Наталья. - Совести у нее нет. Войдя в дом, женщины застали Семена со стаканом в руке - горе за заливал. Только какое горе - непонятно пока. - Вот так, сынок, пригрел змейку на шейке, отблагодарила она тебя, - запричитала Наталья, и сердце ее наполнилось жалостью к сыну. - Сема, не печалься ты так, ты ее, считай, спас... если бы не ты, замёрзла бы в лесу Ксенька-то, - затараторила Людмила. - Вывел эту курицу к людям, сам заболел, а она даже в больницу ни разу не явилась, бессовестная! - Всё сильней распалялась Наталья. Семён смотрел на них мутными глазами... и вдруг с шумом поставил стакан, выплеснув на стол его содержимое. - Да что вы знаете?! - зарычал он. - Что вы вообще понимаете? А? - Сема, успокойся, - просила Людмила, - вот ведь довела Ксенька мужика, аж побледнел весь. Семён встал и, пошатываясь, двинулся на них. - Да что вы вообще можете знать? Не я это, а Ксения... она меня вывела, она меня тащила. Тьфу, слушать вас противно! - Он со злостью отшвырнул стул и тот упал с шумом. - Шли бы вы отсюда, а то сам выведу... Наталья, схватив Людмилу, потащила ее к двери. - Пошли, пошли, видишь, не в себе он. Они вышли на морозный воздух. Людмила поправила шаль, закутавшись теплее. - Наталья Степановна, а я всё равно приду, это он сегодня такой, это ведь она его так настроила. - Придёшь, придёшь, - пообещала Наталья, - а сейчас домой ступай от греха подальше. Сама же она вернулась в дом и застала уже успокоившегося сына. Она довела его до постели, уложила, накрыла одеялом. Вернулась к столу и помыла грязную посуду. Увидев, что Семён уснул, оделась. И уже у двери, окинув взглядом, осиротевший домик, с горечью в голосе пробормотала. - Придет Людка-то, кому же ещё приходить, больше некому теперь. Всё она поняла из короткого признания сына, и от того ещё горше стало. *** В районной столовой всякий люд бывает. Вот и весной обосновались в райцентре геологи. Временно, конечно. Ну и в столовую ходили. А ещё у них просто рабочие были, помогали им. И среди них несколько местных мужиков. - Ксения, гляди не упусти, ты у нас женщина свободная, замуж можно выходить. - Подшучивали бабёнки. - Поменьше на тарелки смотри, успевай в глаза глядеть мужикам. А Ксения на шутки не обижается, рада она, что полгода уже как одна с дочкой живёт, времянку снимает, работает в столовой, Маришку в садик водит. - Ксеня, обрати внимание, вон тот крепкий такой, смотрит на тебя, как огнем обжигает, не упусти, - советует повариха Лидия. - Лида, да ты знаешь, мне как-то по душе Коля Малютин... - Ой, ну и нашла, подумаешь, крутится возле тебя! Вот Геннадий, про которого говорю, вот это мужик! Косая сажень в плечах, слово скажет, как отрежет, за таким, как за каменной стеной... Ксения и бровью не повела, а только тихо сказала: - Был у меня такой ... спасибо, нажилась. Лидия удивилась, но спорить не стала. Допоздна в тот день возились в столовой. А когда вышли, то под раскидистой сосной увидела Ксения Колю Малютина, он стеснительно топтался на месте, поглядывая на Ксению. И она, улыбнувшись ему, сама подошла. Лидия не могла уже слышать их разговора, только со стороны заметила, как расцвела Ксения, будто заново родилась. Автор: Татьяна Викторова Друзья, кому не сложно, оставьте 1 цветочек 💐 в коментах, чтобы я вас всех видела 😍 Иногда одного маленького смайлика достаточно, чтобы поддержать автора и группу😊 Я всегда благодарна вашеи‌ поддержке лаи‌ком ❤ ❤ ❤

Алёшка был любимым внуком у бабы Тони – его деревенской бабушки по отцу. Мальчик плохо запомнил деда, старик ушёл рано, когда Алёшке было около четырёх лет. Но всё равно каким-то чудом ещё вспоминались Алёше дедовы грубые руки, когда он точил косу или сворачивал свою самокрутку, сидя во дворе на широком берёзовом пне. Самое любимое время года для Алёши было лето – школьные каникулы в деревне у бабушки Тони. Отец Василий, женившийся на городской невесте, и оставшийся в городе, тоже скучал по родному дому, и все семейные традиции старался передать Алёше. Они ходили вместе на реку рыбачить, сами делали удилища из срезанных длинных ивовых гибких побегов, и каждую весну смолили и латали щели в дедовой старой, но ещё прочной лодке. Бабушка Тоня обожала внука и баловала их с Василием по утрам сырниками или оладьями, а то и омлетом, запекавшимся в русской печи. Печка у бабы Тони всегда была с вечера протоплена. В ней в большом чугунке варилась картошка в мундире, которой она щедро угощала всех: и кур, и для коровы мяла и посыпала зерном, и для себя и сына с внуком ставила на стол в виде запеканки со взбитым яйцом. Почистит бабушка картошку, порежет на кусочки, польёт взбитыми яйцами с солью и молочком, и поставит в печку подрумяниться. Через пятнадцать-двадцать минут и вынимает из печи румяное ароматное чудо с хрустящей золотистой корочкой. Василий приезжал к матери и в отпуске, и в выходные дни. А в праздники привозил и жену Тамару, которая работала врачом в городской больнице. Сетовала Тоня, что увезла сына сноха из деревни в город, переманила, но спустя время оценила доброту Тамары, её готовность всегда полечить, назначить лекарства, и дать нужный совет. - Хорошо, когда врач в семье, - хвасталась Тоня соседкам, - глядишь, за всеми и присмотрит. И в больницу ходить не надо. - Если бы ты ещё врачей слушалась, - отвечали соседки, - ты столько лет на ферме отработала, здоровье у тебя всегда было слабое, а ещё и дома корову с телёнком держишь, такой огород на твоих плечах, и картошка… Убавила бы ты свой колхоз, Тоня. - А мне сынок помогает, да и внучок подрастает. Как же не посадить на всех? Знаю, что им оно и не так надо. Но ведь своя-то картошка – вкусная. Не то, что в магазине… - оправдывалась Тоня, однако с каждым годом она чувствовала себя всё хуже, хотя и было ей только за шестьдесят. Была у Алёшки и городская бабушка, мамина мама, которая тоже души не чаяла в деревне. Бабушка Ира, в прошлом медик, как и дочь, очень любила гостить в деревне. По мере сил она помогала Тоне в огороде, ходила за ягодами и грибами с Алёшей, вечерами варила варенье, и читала попеременно с Алёшей вслух книги, что задавали мальчику по литературе на лето. Много курьёзного происходило с Алёшей у бабы Тони. Однажды потеряли его всей семьёй, когда он с соседскими детьми играл в прятки. Засел Алёшка в доме на чердаке, забравшись по крутой лестнице из сеней наверх. Долго ждал, пока его найдут, притаился, да от скуки начал листать старые пыльные дедовы книги, а потом и задремал. Дети давно перестали искать Алёшку, игра закончилась. А когда спохватились мальчика бабушки, начав звать его к обеду, то не сразу услышали его встревоженный голос откуда-то сверху. Увидели из сеней, что он на чердаке, и обратно слезть не может – лестница крутая. Пришлось бабушке Тоне лезть за внуком и помогать ему спускаться. Алёша ещё и весь в пыли оказался, и обиделся на своих приятелей, что те бросили его, не отыскали… Когда был Алёша лет семи, захотелось ему самому собрать яйца от кур в курятнике. Зашёл он в бревенчатый двор, прихватив бабушкину небольшую корзинку для этого случая, собрал около десятка, и хотел выйти из куриного загона, а тут как тут – петух. И смотрит так недобро на Алёшу. Мальчик испугался, замешкался, встал у дверцы, и не выходит. А петух косится на него то одним глазом, то другим, поворачивая голову. Алёшка только пытается выйти, как петух – к нему. Понимая, что Петя может клюнуть, Алёшка не рискнул выносить собранное. Мальчик выложил все яйца обратно в куриные гнёзда, и прикрываясь пустой корзинкой вышел из загона. Осторожно пятясь к лестнице, ведущей в дом, Алёшка отчаянно размахивал корзинкой и угрожающе кричал: - Пшёл вон, кыш, кыш отсюда! Петя, поняв, что его вызывают на поединок, распетушился и боком начал наступать на мальчика, распушив перья на шее, и пришибая голову вниз. На Алёшкино спасенье, услышав шум, вышла бабушка Тоня, и не сдержала смеха. - Да нашли вы тут чем заняться, мужики! Что это за бои без правил? Из-за чего сыр-бор? - Из-за яиц, - признался Алёша, - хотел я тебе помочь, а он – не дает выносить. Косится на меня как-то странно. - Это я его приучила к лакомству. Прихожу и всегда своему любимчику кусочек булки бросаю, - рассмеялась бабушка Тоня, - а он такой джентльмен: сам не ест, а девчонок-курочек своих кличет. Они налетят, всё похватают, а ему ни крошечки не достанется. Вот такой он хороший глава семейства. Вместе с бабушкой собрал внук опять яйца и петуху было брошено угощение, с которым он вышел во двор и действительно угостил своих дам. Однажды, когда Алёшка ходил с отцом за вениками для бани, нашли они в лесу ежа. Упросил мальчик взять ежика с собой, отец согласился. Принесли ежа в отцовой кепке в сад, к бане, вынес Алёша чашку с молоком и поставил перед ежом, лежавшим в предбаннике. Поначалу ёж фырчал, съеживался в комочек, и не реагировал на молоко. Но через некоторое время, когда его оставили в покое, и пока Алёша с отцом вязали веники бичёвкой, и развешивали их сушиться под навесом, молоко исчезло, а ёжик уже изучал местность, прошмыгнув в чуть приоткрытую дверь бани. - Давай отпустим его, не дело держать лесного жителя в тюрьме. Бегает, и пусть уходит. За нашим огородом – поле, а там и до леса недалеко, - предложил отец, - мы его угостили. Надеюсь, ему понравилось. А с нашей собакой, что во дворе, ему оставаться опасно. Шарик не потерпит конкуренции. Каждое деревенское лето не только укрепляло здоровье Алёши, но было полно самых разных событий, маленьких приключений, новых знакомств. Тут у Алёшки и первая любовь приключилась. Девочка Аня из города, также проводящая все каникулы у своей родни, стала для Алёши самой красивой и нежной. Алёшке тогда уже было семнадцать. Бабушка Тоня всё чаще болела, её сердце лечила в своей больнице мама Тома, а в деревне помогала по хозяйству уже городская баба Ира. Любовь Алёшки затмила всё. Он проводил много времени с Аней, и они успевали наводить порядок и у Алёши в саду, и у Ани, и погулять вечерами вдоль речки, уединяясь под большой, раскидистой старой ивой, ветви которой свисали над водой. Вскоре, как только Алёше исполнилось восемнадцать, он отправился служить в армию. Бабушка Тоня, так любившая внука, перекрестила его перед уходом, и с грустью взглянула в глаза. - Береги себя, и возвращайся. В деревню, Алёшенька… В ту весну у бабы Тони коровушек уже не было. Оставались в хозяйстве только куры, собака да кошки. Алёшка писал бабушке открытки, как делал это всегда в детстве. Бабушка Тоня была у него самой любимой. Ему порой казалось, что любил он её даже больше матери. Не потому ли, что с малых лет носила она его на руках чуть ли не до школы, пела на свой манер разные народные прибаутки и песенки, когда мыла в жаркой бане: - С гор вода, с Алёши – худая худоба! И раз! И два, и три! Вот такушки…- поливала бабушка внука чистой и тёплой водой из ковша. Так же и укачивала спать, пока он был малышом, напевая что-то сладко-сонное, непонятное, мурчащее, словно песня кошки, и поглаживая засыпающего Алёшу по рукам, плечам, голове… Когда Алёшка вернулся из армии, он уже знал, что бабушки Тони нет. В деревню приехал почти сразу, вместе с отцом сходили на местное кладбище. А потом сидели они в комнате, смотрели на бабушкин и дедов свадебный портрет в раме на стене и поминали. Белые подзоры на кровати, вязаная крючком скатерть на круглом столе, иконы с лампадкой на цепочке. Казалось, вот-вот бабушка позовёт из кухни на свои сырники, оладушки, пирожки, и повеет теплом над столом, и от бабушкиных глаз – сине-добрых, умных. Алёшка очень переживал это печальное событие, не скрывая слёз. И лишь приехавшая скоро из города Аня смогла немного утешить и отвлечь его. - Бабушку я видела незадолго до её ухода. И ушла она во сне, утром не проснулась – сердце. Так сказали врачи, - прошептала Аня. - Когда видела-то, о чём говорили? – спросил Алёша. - Просила дождаться тебя. Тут в деревне, - покраснела Аня. Отец утвердительно кивнул головой. Он тоже был тогда на их последнем чаепитии. Бабушка была верна себе – никогда не отпускала зашедших без чая. Вот и Аню усадила за стол. Теперь в деревенский дом переехала городская бабушка. Надо было сохранять живой дом. Требовали ухода и куры, и кошки с собаками. - А мне и хорошо тут, - вздыхала бабушка Ира, - Тамара стала чаще приезжать. Глядишь, хоть кто-то и соберётся тут жить постоянно. Неужели никто не пожелает? Такая большая семья… - Нет, о продаже и речи быть не может, - заявил Алёша и многозначительно посмотрел на Аню. Через два месяца молодая пара объявила, что подали заявление на регистрацию брака. - Не знаю, может рано нам свадьбу играть? – спрашивала Аня свекровь, - всё-таки полгода только прошло, как бабушки не стало. - Ничего, бабушка была бы только рада. Она знала, что вы будете вместе. Большого шума у нас не будет, скромно посидим, а с женитьбой тоже нечего тянуть, - ответила Тамара. После свадьбы счастливые молодожёны стали жить в деревенском доме бабушки. - Самый хороший подарок ты мне сделала, бабуля, - говорил Алёшка у фотографии бабушки и деда, когда пара обосновалась в доме, - такой родной и любимый дом стал теперь моим. Но лучше бы ты была живая… - Нашим, нашим домом, - тихо поправила Аня, - и мы будем его беречь, и сохранять порядок. Мы теперь вместе, и навсегда… Аня устроилась работать в почтовом отделении деревни. А Алёшка ездил на работу в город, где заодно навещал родителей, и привозил необходимые покупки для дома. Городские приятели и друзья были шокированы решением Алёшки жить в деревне. - И не скучно вам там? – спрашивали они постоянно, как бы ожидая, что вскоре молодая семья станет перебираться в город. - Нисколько. Некогда скучать. Аня ребёнка носит. Так что ждём прибавления в семье. И если всё хорошо будет, то и второго мечтаем почти сразу же… - улыбался Алёша, - а где лучше всего растить детей? На природе! На натуральных продуктах. Так что думаем пока детей рожать и растить, а там, может, и фермерством займёмся… Считаем, планируем. И отец с матерью помогают, и бабушка Ира нас не забывает. Большая семья это здорово. Когда нам скучать? Автор: Елена Шаламонова. Спасибо за прочтение! Оставьте отзыв в комментариях.

— Нет, не может, — ответил Никита, — я за тобой присмотрю. И вообще, запомни — акулы не любят нападать на людей. Это все сказки! — Папа, а правда, что я мороженое смогу есть каждый день?! Жара же будет! Можно? — Можно, — вздохнул Никита. Улыбнулся, потрепал сына по волосам, — иди давай, у тебя, кажется, мультики начинаются… Сын умчался в зал к телевизору, а Никита остался допивать кофе и размышлять о предстоящем отпуске. Эта поездка на море планировалась еще давным-давно, когда была жива его жена и мама Саши — Валерия. Но, как-то не складывалось… А потом отдохнуть всей семьей стало просто уже невозможно — потому что Валерия умерла в автокатастрофе. Первый год был самым трудным, кошмарным, невыносимым! Второй год без нее для осиротевшей семьи прошел не то, что легче… Но как-то чуть более терпимо. Правда, кое-что так и не изменилось в лучшею сторону. Например, родители Никиты, как были в принципе против его брака, так и сейчас не особо стремились не то, что заботиться о внуке, но хотя бы общаться с ними! Но Никита на них не обижался. Мог бы обижаться, но предпочел просто принять сложившуюся непростую ситуацию как есть и отпустить. Но сам, кстати, с родителями общался. Потому что все-таки очень их любил… И еще потому что где-то в самом дальнем закутке сердце теплилась надежда на то, что со временем они смогут принять Александра как своего любимого внука. Наконец, кофе был допит и Никита, открыв ноутбук, связался через чат в с начальством. Оно, начальство, отпустило в отпуск, но намекнуло, что в любой момент может все-таки обратиться за помощью к Никите, как к одному из своих самых ценных сотрудников. И он, в принципе, не возражал против такого расклада, полагая, что необходимость быть всегда на связи, эта не такая уж большая проблема с учетом того, что его после смерти жены перевели по его просьбе на удаленку, благодаря чему Никита смог отказаться от услуг всяких там нянюшек… Он сам занимался воспитанием сына. Саша, кстати, ходил в детский садик иногда, но иногда — наотрез отказывался и Никита, поскольку был отцом, верящим в то, что свобода выбора для ребенка — это очень важно, позволял ему так вот капризничать. И обыкновенно Саша, посидев пару недель дома сам начинал проситься в детский садик и ходил в него потом спокойно несколько месяцев. Вылет из аэропорта был запланирован на послеобеденное время, так что утро прошло без суеты. Никита проверил, как там уложил свои вещи сын… Точнее говоря, он все для Сашки собрал заранее и сам, но еще и сыну позволил уложить маленькую сумку, так сказать, для развития навыков самостоятельности. И вот, наконец, они вышли из квартиры. — Ой, а я вас чуть не упустила! — встретилась им уже у подъезда, когда ждали такси, соседка Юлия, — ну, как ты, Саша, — склонилась она к малышу, — готов к приключениям? — Готов! — запрыгал от радостного волнения мальчик, — а ты с нами точно не летишь? Ну, пожалуйста! — Извини, никак, не могу, с работы не отпустят, — ответила Юлия и распрямившись, встретилась взглядом с Никитой. Он, кстати, естественно, в отпуск с собой ее не звал. Зачем бы она ему там была нужна? — ну, счастливо вам на море погреться… — Спасибо, — сказал Никита, — и спасибо, что столько времени на нас тут тратишь, помогаешь! — Да пустяки, мне не в тягость, — улыбнулась смущенно Юлия. Ей было двадцать два года и она, недавно окончив педагогический, работала в том же детском саду, куда то ходил, то не ходил маленький Александрой. Соседкой же семьи Никиты она стала четыре года назад, когда переехала в этот дом, чтобы начав учиться в институте, поселиться в квартире, доставшейся ей по наследству от бабушки. И так уж все сложилось, что Юлия сразу сдружилась с женой Никиты, а потом и с ним самим. — Папа! Машина за нами! — пуще прежнего запрыгал Саша. — Все, мы поехали, — Никита закинул сумки в багажник. Посадил сына в детское кресло и застегнул все, какие надо, ремни. — Пока! Я тебе ракушку красивую привезу! — махал на прощание обеими руками ей Саша. — Счастливого пути! Хорошего отдыха! — помахала мальчику и ему отцу Юлия. Она проводила такси задумчивым взглядом… Тяжело вздохнула. Она была искренне рада за то, что маленькая семья отправилась к морю. И радовалась тому, что они, кажется, потихоньку начали оправляться от своего горя… А еще Юлия была очень рада, что у них такие теплые, дружеские отношения… И еще она понимала, что чтобы не испортить их, она не за что не решится признаться Никите в том, что испытывает к нему особые чувства! Никита посмеивался, глядя на то, как его сынок, впервые в жизни оказавшийся на морском побережье, носится по нему, влетает в полосу прибоя, раскидывает всюду песок, с азартом ищет цветные камушки и ракушки… Они заселились в приличном отеле, в ресторане при котором было очень хорошее детское меню. И еще накануне поездки Никита проконсультировался с педиатром о том, какие витамины лучше всего принимать Саше. Он следил за тем, чтобы сын не снимал панамку и пообещал ему, что они обязательно покатаются на кораблике и быть может, им посчастливится увидеть дельфинов. В общем, все в этом отдыхе было очень правильно и хорошо… — Папа! Папа! — подлетевший к нему Саша выдернул Никиту из размышлений о том, не сходить ли им вечером в кукольный тетр. — Чего тебе? — улыбнулся отец, — мороженого хочешь еще? А не лопнешь? — Папа! — голос мальчика дрожал, а глаза блестели, — там мама! — Что? — Никита подумал, что ему, конечно же, послышалось. — Мамочка! Там мама, — ребенок, вытянув ручку, показывал куда-то за спину отца, — она… Она вернулась! Она не умерла! Медленно, будто в дурном сне, где позади тебя притаился монстр, но ты, увы, догадываешься об этом слишком поздно, Никита обернулся. Что за чепуху болтает мой сын, спросил он себя, ведь этого, конечно же, просто не может быть! Ведь любовь всей его жизни умерла. Точно! Он и сын были на ее похоронах. И до сих пор несколько раз в месяц ездят на кладбище, кладут цветы у ее памятника, с которого она улыбается им с фотографии… Так как же возможно, чтобы его мальчик увидел здесь… Никита обернулся. И его глаза расширились в шоке! Это было так нереально, пугающе и просто походило на сон! Никита шел по пляжу, не чувствуя ни раскаленного солнцем песка, ни своих ног… Сердце, казалось, готово было проломить ребра, а в голове, будто маленькая шаровая молния, билась одна мысль — как это возможно?! И вот, он уже на расстоянии пары шагов от нее… Рот Никиты приоткрылся — из него был готов вырваться не то крик, не то вопрос безумца. Но в последнее мгновение он все-таки взял себя в руки. — Простите, — обратился он к ней, — Н-но вы… Так похожи на мою покойную жену! Извините, но… Кто вы? Она, до того вытиравшая мокрые волосы полотенцем, вскинулась и уставилась на него так, будто он был чудищем, вышедшим из пены морской или привидением. В ее карих глазах одно за другим сменились — растерянность, удивление, потрясение, опасение и недоумение. Никита же за эти мгновения успел понять еще кое-что… Да, сходство было поразительным! Но молодая женщина, стоявшая перед ним в изумрудно-зеленом купальнике, была стройнее, чем его Валерия даже во временам до беременности. Его Лера носила длинные, натурального цвета волосы, а у этой блондинки была короткая стрижка. Черты лица таинственной особы на пляже казались более резкими, а губы — были более пухлыми, что ли… — Ваша жена, — повторила она его вопрос со странной интонацией. Затем прищурилась, поджала губы, — сочувствую… Меня зовут Катя. И Лера… была моей сестрой. И вот к такому ответу Никита вообще не был готов! Как не упал тут же, сам не понял. Но только сердце пропустило удар и голова закружилась… — Сестра? — спросил он шокировано, — но… У Кати не было никакой сестры! — Была, — ответила блондинка и по губам ее скользнула горькая усмешка, — просто мы наше родство предпочитали не афишировать… — Но… Откуда?! В смысле… Почему? Простите, но… Я что-то не понимаю! — Да, тут все сложно, — хмыкнула она. Подхватила с лежака пляжное платье, натянула его через голову, — а вы что тут делаете, кстати? — С сыном в отпуск приехал, — ответил Никита. И тут, кстати, понял, что оставил мальчика без присмотра! Никогда такого безобразия, как упустить своего ребенка из виду вне дома или детского садика, не позволял, но сейчас — позволил! И Никита бы успел страшно испугаться, если бы прямо сейчас не понял, что Саша уже подошел к ним. Тихонько так, незаметно приблизился. Замер. Смотрел внимательно и пронзительно. И хотя мальчонка еще ничего не сказал, но Никита точно знал — сынок уже понял, что обознался. — Вы не моя мама, — как в подтверждение его мыслей сказал ребенок. — Нет, малыш, — вздохнула Катя, — так вы, — повернулась она к Никите, — хотите поговорите? Наверное, придется нам все обсудить… Далеко никуда не пошли — устроились тут же за столиком в пляжном кафе. Никита хотел сперва в отель сына отвести, но потом решил, что не стоит этого делать — ведь мальчик, в конце-концов, был уже достаточно взрослым для того, чтобы понимать многие серьезные вещи, он смерть родной матери перенес и соответственно, он, по мнению отца, был достаточно зрелой личностью для того, чтобы присутствовать при разговоре… Который, заранее предчувствовал Никита, точно не обещал быть простым! — Наверное, лучше начать мне, — сказала Катя, — а вы потом задайте вопросы, если будут, — и она заговорила. Эта история началась давно — почти тридцать лет назад, когда супруги Ивановы, после пяти лет брака поняли, что их семья, по сути, больше не является союзом двух любящих, родных людей. И они приняли решение о разводе. И так уж вышло, что они пришли к весьма странному и да — жестокому соглашению о том, что поделят своих дочерей. Одна с матерью останется жить, вторая — с отцом. Мать Валерии уехала далеко-далеко, отец Екатерины — остался на малой родине на черноморском побережье. И полетели годы! Ни мать Валерии, ни отец Екатерины не считали необходимым как-то много общаться между собой или же заботиться о том, чтобы их общие дочери росли вместе, знали друг друга хорошо, поддерживали и развивали родственные отношения! Однако, они и не препятствовали этой напрямую. И порой девочки общались… Пару раз за время это, проведенное в разлуке, они даже встречались! Но… Обнаружили вдруг, что стали друг для друга, фактически, чужими людьми. Но Катя знала о том, что ее сестра вышла замуж, родила ребенка… У нее же самой не было ни детей, ни любимого. Были непохожи сестры и в других сферах жизни. К примеру, Валерия стала бухгалтером, а Катя — работала косметологом. И да, на похоронах сестры она не была — некогда было, да и не считала нужным… Никите было очень тяжело все это слушать и еще тяжелее — осознавать. Да у него просто в голове не укладывалось, как это возможно?! И почему молчала не только жена, но и пока жива была — теща?! Что до иной родни, кстати, которая могла бы раскрыть Никите такой важный секрет, то ее попросту как бы и не было — мама Валерии была детдомовской, а после развода, уехав из города, где не сложилась семейная жизнь, она, по сути, даже со всеми друзьями разорвала все связи… — Надеюсь, — прибавила в конце своего повествования Катя, — вы не собираетесь мне читать нотации, мол, почему не приехала после смерти сестры? — Нет, — честно ответил Никита. — я понимаю, что вы же, как бы не были обязаны этого делать. Но… Неужели вам никогда не было интересно еще раз увидеться с сестрой, познакомиться с племянником?! — Рискую выглядеть в ваших глазах монстром, но нет, — грустно усмехнулась Катя, — но, раз уж все равно встретились… И если думаете, что вот ему, — на этих словах пальцем указала на Сашу, — пойдет это на пользу, то можем куда—нибудь сходить… Ну, не знаю! На аттракционы или в зоопарк, может быть. — Думаю, это неплохая идея, — ответил Никита. Они поговорили еще немного. Никита осторожно задал вопрос об отце своей жены… и был расстроен, услышав о том, что он скончался. Как же так, подумал он, что за злая насмешка судьбы, что оба этих человека, бывших когда-то несчастливыми супругами, так равно, буквально один за другим ушли от жизни, банально от сердечных приступов? А ведь останься они живы, предположил он, то быть может, еще бы прошло немного времени и они бы поняли, как это все неправильно — вот так разделяться семье и они нашли бы в себе силы если и не начать все сначала, то хотя бы начать сближаться, встречаться? Как знать.

Сразу после работы побежала на электричку, еле успевая. На первой утренней электричке завтра она должна будет вернуться на работу. Женя была небольшого роста, миниатюрная, но худой себя не считала. Некоторые нюансы в фигуре, по ее мнению, даже требовали диеты. Сейчас на ее лице постоянно блуждала улыбка – смесь радости, волнения и любопытства. На перроне вокзала толпился народ, а Женьке очень хотелось есть. Вафельный торт, которые везла она бабушке, не в счёт, но в сумке еще лежала булка. На перроне было неловко жевать при всех. Вот уж сядет ... Немного замёрзли ноги в тонких кедах. Уже наступил сентябрь, и дни стали холоднее. Ветер порывами поднимал пыль с перрона, заставляя отворачиваться, поднимать воротник. Прическа почти развалилась и она вытащила шпильки, распустила волосы, ветер тут же растрепал их. Она топталась – стучала нога об ногу, но в здание вокзала идти было уже поздно. Может и не нужно было ехать на такую даль? Есть же телефон... И зачем она собралась, что за необходимость? Но электричка уже свистела, сообщая пассажирам о том, что их путь теперь только туда, куда повезет их она. – Девушка! Дайте сначала с сумками пройду, – крупная немолодая женщина в широких одеждах начала затаскивать свою поклажу, ворча, – Всем бы вперёд, а ума помочь – не хватает. Женька стояла рядом, ждала, улыбаясь, за тяжёлые сумки не ухватилась. Час-пик, когда все возвращались с работы, переполнил вагон электрички. Свободное место лишь там, куда женщина затаскивала поочередно свои сумки. Женя скромно приземлилась, едва убрав коленки от загроможденного сумками пространства. Женщина сидела прямо перед ней, сердитая и усталая, все ещё передвигала свое добро. Доставать булку и есть перед ней почему-то было неловко. Рабочие играли в карты, громко смеялись, женщина с укоризной оглядывалась на них. Мимо тянулись желтеющие поля и нивы, мелькали берёзовые рощицы, а впереди, у самого горизонта, в серое небо протянулась из-за леса высокая колокольня, и пошла, заманивая созерцанием, выныривать из-за лесистых холмов. И вспомнила Женька, как маленькая, слыша колокола церкви в Бородинцеве, спрашивала бабушку: – А зачем это? Зачем они звонят? – Звонят-то? Духов злых от нас разгоняют, и на службу кличут... – А что тут у вас злые духи живут? – Не-ет! Ишь вон – колокола, боятся они их. – А у нас нет колоколов таких. Значит у нас духи живут? – маленькая Женька пугалась. – Е-есть, Евгеньюшка, есть колокола. Они везде есть. Подрастешь вот –услышишь. А как услышишь, так молись, добра всем желай. С тех пор Женька везде слышала колокола, искала колокольни, а найдя, просила у Бога чего-нибудь хорошего. Про себя, конечно, чтоб никто и не догадался. Женщина, сидящая напротив, достала пакет с пряниками и начала жевать. Женька решила, что это знак. Достала свою булку и с улыбкой начала есть тоже. Дама смотрела на нее, почему-то, с укоризной. Как же хотелось поскорей оказаться у бабули! По полу вагона очень сквозило, и ноги ее никак не могли согреться. Студиться и болеть было очень некстати, и Женька сняла кеды и подогнула ноги на сиденье. Пока усаживалась, колени ее задели стоящий перед ней чемодан. Совсем чуток. – Девушка, – женщина жевала, – Вы что! Чай не дома, на диване. Давайте ещё ляжем... – Извините! Но тут так дует... – Дома на печи тогда сидите, раз дует Вам. Женьке вообще не хотелось сейчас ругаться. На работе она устала, ноги там были в каблуках, они гудели, булка от голода особо не спасла. Она закрыла глаза. Скорей бы доехать... И как же жаль, что завтра на работу... Вдруг так явно вспомнилось состояние, когда она маленькой просыпалась у бабушки в деревне. Она просыпалась от каких-то роящихся звуков дворовой живности. Потягивалась, зевая, тёрла кулаками глаза. А в ухо, сквозь туман сна, на разорванные ее видения падали уже, как роса, слова бабушки: – Вставай, Евгеньюшка, оладушки стынут. И этот покой души, который был там, тогда, в те минуты, неповторим. Он был возможен только там, в детстве, и только с бабушкой, с ее бабушкой. Электричка останавливалась, невнятно звучал голос в динамике, входили и выходили пассажиры, унося и внося с собой запахи и звуки. У Женьки было так просто и тепло на душе, что и все вокруг казалось ей добрым. Она смотрела за окна на пролетающие деревушки. Окно было грязным и невольно Женя вспомнила опять выражение бабушки: – Коль на Пасху окна не помыл, так и счастье свое не увидишь... Но Женька видела сейчас свое счастье впереди. Она была счастлива. И кусочек этого счастья везла бабушке. И хотелось это счастье дарить всем. Но мир ее соседки, видимо, был другим – она начала грязно ругаться с молодыми парнями рабочими, в речи которых и впрямь проскальзывали нелитературные словечки. Борясь за чистоту языка, женщина в "красноречии" их явно перещеголяла. Рабочие насупившись, притихли, но периодично ударялись в гогот, раздражая Женину соседку. Женьке было неприятно, но отсесть было некуда, а стоять и вовсе не хотелось. Жаль, что с собою нет наушников. Нельзя ей было слышать эту ругань. Ох, нельзя... Скорей бы приехать ... Мысли о бабушке всегда спасали, вот и сейчас она решила думать о ней. Что там она говорила про плохих людей? Ага – нет людей нехороших, есть только несчастные. Наверное, и эта женщина несчастна. Конечно, несчастна. Она переживает за сумки, за то, как будет выходить из вагона. Позвонил Илья. Из-за шума поезда он плохо слышал Женю, но кричать ей было неловко. Говоря по телефону, она косилась на соседку, а та – на нее. Женя обещала мужу перезвонить. Евгения ещё не доехала, а женщина засобиралась. Подхватила одну из сумок, потащила в тамбур. Вернулась... Мужчины косились, но никто не встал, не предложил помощь. – Ребят, – как-то легко и свободно попросила Женька, – Может поможете женщине? Они переглянулись. Ещё не угасла обида, но все же они неохотно встали, легко подхватили тяжёлые сумки в понесли тамбур. Поезд ещё не остановился, и Женя видела сквозь стекло дверей, что парни разговаривают с дамой уже довольно дружелюбно. Они даже помогли ей спустить сумки на перрон. Женя смотрела из окна. Женщина кивала, благодарила помощников. А потом вдруг подняла голову и начала рыскать глазами по окнам вагона, она искала ее, нашла, помахала рукой и явно проговорила "Спасибо". А потом ещё махала, когда электричка отправилась. Махала ей и Женя. И стало у Женьки на душе опять светло. Уф, слава Богу! Нельзя ей расстраиваться. Уже близился скорый осенний вечер, лёгкая померклость коснулась неба, когда вышла она на станции 1567 км... До дома бабушки она добежала в три прыжка. Она насиделась, ноги просили скорости. Да и деревня была недалеко от станции, и тянуло к бабушке очень. Бежала, и вдруг замедлила шаг – ударили колокола. Они ударили так явно, так близко, что казалось – бьют прямо над деревней. Колокольный звон лился, наполнял воздух благостью. Женя остановилась, оглянулась на колокольню, и вдруг перекрестилась, сама смущаясь своему действию, поглядывая по сторонам – не видел ли кто? Вошла во двор, когда уж смеркалось. Набитый днями живностью двор уже спал. Даже Фенька не вылез из конуры. – Бабуль! – дверь в дом у бабушки вечно открыта, – Бабуль! Дома никого. Женя сбросила рюкзак, вышла на крыльцо, присела отдышаться на дубовую, с темными глазницами скамейку, которую делал ещё дед. Фенька все же услышал, лениво вылез из конуры, узнал, завилял хвостом, подбежал. Женя опустила холодную руку в его теплую шерсть. И тут в калитке показалась бабуля с банкой солений в руках. Видела она уж плоховато, внучку сразу не разглядела, а потом всплеснула руками: – От-те, на-те! Евгеньюшка приехала! Женя обняла бабулю – плечи теплые, круглые. – Ох, ох! Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий... Чего не позвонила-то? – А я сюрпризом, бабуль. Дай, думаю... – Пойдем, пойдем... А я к Людмиле бегала, у нее горюшко – зять курей рубил, а она жалеет, так и живём... – А чего рубил-то? – А свадьба у них у Кольки, вот и рубили. Хороший парень вырос. Так и живём, – бабушка приговаривала и поднималась на крыльцо, – Вот ведь, вот... Предупредила бы. Я б пирогов напекла, а сейчас ... Сейчас лапшичку есть будешь молочную. – Буду, бабуль, буду... — Чай притомилась, пока добралась? Женя улыбалась. Все ее утомление здесь, в этом доме, растворялось. Вязаные половики, крашеные полы, родные такие старые обои, портрет бабули и деда в резной металлической рамке и неизменная герань. А ещё кисловатый знакомый запах избы и тепло, идущее отовсюду, обволакивающее и обнимающее. Женя умылась, а когда вышла, в тарелке уж дымилась горячая лапша, кусок ржаного хлеба лежал рядом. А бабуля все ставила и ставила чего-то на стол, хлопала холодильником. Налила в прозрачную миску мед, мед у бабушки самый вкусный. Женька не удержалась и намазал его на хлеб сразу, облизала ложку. – Ешь, худоба ты моя! И звучало это так приятно, и спорить не хотелось совсем. – Как мать-то? Илья твой как? И ведь с мамой общаются каждый день по телефону, а все равно – "Как мать-то?" И Женя знала – надо рассказать. И рассказала уж известные бабушке домашние новости. – Ну, а ты-то? Ты-то как? – Я? – Женька опустила глаза, выдержала паузу. Старые глаза бабушки внимательно смотрели, улавливали потаённый смысл. И наконец в черных бабушкиных глазах загорелись искорки догадки и радости. – Неужто? Неужто? – Ага! – Женька кивнула, посмотрела на бабулю из-под бровей, как будто стеснялась, как будто маленькая. Здесь она и правда чувствовала себя маленькой. И так странно было, что вот сейчас она докладывает бабушке об этом. И в подтверждение того, что двадцатидвухлетняя внучка, и правда, маленькая, бабушка обняла ее неловко, через стол. – Девонька ты моя, девонька! Совсем взрослая стала. Кто б услышал! Но она не спорила. Ага, стала... – А срок-то какой? – Шесть недель. На море мы..., – дальше правильное слово не находилось. – Шесть! Уж шесть, это полтора месяца, считай. Илья-то знает? – Женя поняла, бабуля уж подсчитывает. – Знает. А срок на март ставят, бабуль, – Женя косилась на свой совсем ещё плоский живот, – Как задержка, я скорей – тест. Положительный. Записалась в женскую, и все подтвердилось. – А родителям сказали? – Нет. И это..., бабуль! Большая просьба – не говори ни в коем случае маме. Мы решили, что на День рождения папы Гены скажем. Там все как раз соберутся, вот и... Чтоб торжественно. – Не скажу, не скажу... Надо же! Ох ты! – бабуля уж начала хлопотать, – Шерстяные носки сейчас дам, и халат, и ночнушку. Ты ешь, ешь... Ох ты! Новость-то какая! Они с бабулей отмечали – ради такой новости закипятили самовар. Пили чай с вафельным тортом. Женя уже переоделась в трикотажную ночнушку и фланелевый халат. И было на душе у нее так хорошо, так сладко и тепло, что тут же за столом она начала клевать носом. Бабуля спохватилась, начала взбивать постель, а Женя ворчала, что и сама она способна приготовить себе постель. Но потом махнула рукой, поняла – бабушке это важно. Да и она за этим и ехала сюда, чтоб почувствовать себя вот так, как никогда и нигде себя чувствовать невозможно. Она помогла убрать со стола, сполоснула посуду, вопреки бабушкиным уговорам отдыхать, и улеглась. – Посиди со мной, бабуль. И бабушка присела на постель внучки. Она гладила ее волосы теплой родной такой морщинистой рукой. – Бабуль, а как ты узнала о первой беременности своей, помнишь? Ведь тестов не было тогда. – Я? Так ведь как... Да никак. Ходила и ходила. Вроде поняла уж, а молчу-у. Не принято как-то было говорить-то об этом. А потом теленка мы принимали, помню, так бабка Нюра ветеринару и говорит: "Не давайте, мол, ей теленка-то тягать, она уж и сама на сносях". Ох и стыдно мне было тогда, обижалась на бабку-то, ворчала. – Почему же стыдно? Ты же замужем была. – Так все равно. Время другое было. Стеснялись мы этого, прятали. Уж живот на лоб лезет у баб, а они всё скрывают. – Не пойму – почему... Мы вот с Ильёй фотосессию хотим, когда живот будет. – Фотосессию? Ох... Не знаю, Женечка. Времена сменились, сейчас уж и не поймёшь – как правильно. Раньше-то сглазу боялись. Но думаю, главное – чтоб жить с совестью. – Бабуль, а первые роды тяжёлые были у тебя? Ты ж говорила, что дома дядю Сашу родила. – До-ома, – бабуля смотрела куда-то за темное окно, как будто видела там прошлое, – Рожала когда, Митя мой учиться уехал в город на тракториста. А мы в амбаре колхозном лопатили семенную пшеницу, чтобы она не задохнулась. Мы по одному сусеку отлопатили, второй ещё... А тут бригадир приходит и говорит: " Ты когда рожать-то будешь, Семёновна?" Говорю: "Да как созреет, так и рожу" У нас ведь как... Мы ж по врачам тогда не ходили, – бабуля вздохнула. – Ну-ну, а дальше? – А он, не знаю даже, почувствовал что ли? Побежал за фельдшерицей, она ко мне во двор и пришла. А мы с амбара-то идём, меня как стрельнет в спину! Бабы уж дойти-то помогали. Так дома Саньку с фельдшерицей и родила. Через час уж. Поорала, конечно. А мать твою уж в роддоме, в городе. Но это потому что председатель у нас новый был, молодой – распорядился. А так бы ни в жизнь не поехала... – Господи, до родов работала, получается. А я сегодня даже сумки женщине понести отказалась. Думаю – нельзя же тяжёлое. – Нельзя, нельзя ... И правильно. Мы другими были, двужильными. Хотя и у нас бабы детей теряли. Бывало... – Но она, женщина эта, не обиделась, вроде, хоть и не сказала я причину. Ей мужчины там помогли. Ты знаешь, сейчас пишут, что беременные должны испытывать лишь положительные эмоции. Но ведь так не получается, бабуль... Вот я ехала к тебе – думаю, скажу бабуле новость, получу самые яркие те самые положительные эмоции. А по дороге вот такая дама мне встретилась... Не очень приятная. – Эмоции... Эмоции... Напридумывали себе. Разве беременная не по земле ходит? Аль летает? Как же можно оградиться, не думать о близких, о доме, не переживать? Бог дал нам чувства и ответственность дал, знать и ребенок уж внутри таким растет. Он любовь материнскую чувствовать должен, а какая же любовь без труда да заботы и переживаний? – бабуля встряхнула одеяло, – Нет, Евгеньюшка, нельзя, чтоб вокруг тебя все крутились, а ты – королевной этакой. Неправильно это. Когда Господь посылает женщине дитя, он ведь часть своей силы даёт, чтоб помогла она сделать этот мир лучше... Бабушка ещё долго говорила, а Женя засыпала и думала: все правильно сделала она в электричке, и какое счастье, что приехала сюда– к родному своему человеку, бабушке. И ещё не раз приедет. Голова утопала в пушистой подушке, и, под монотонный голос бабули, Женя уснула. Бабушка призакутала свою беременную внучку, бережно заткнула одеяло и перекрестила. – Вот и ладно! Вот и Евгеньюшка понесла. Это ж надо... Сама-то совсем девчушка, а уже... Господи, благодарю тебя! А потом она ещё долго лежала, никак не могла уснуть. Вот ведь, приехала внучка к ней, к первой, чтоб сообщить... И было это так приятно. И думала старая женщина о чем-то далёком, о тех временах, когда были они молоды, полны сил, работали и праздновали, рожали и теряли, мечтали и надеялись. И теперь то же самое и у внучки. И ничего не изменилось, хоть и кажется, что жизнь стала другой, что время бежит быстрее. Нет, не изменилось – осталась и любовь, и верность, и надежды на своих детей... И несчастья те же, и радости. И прижмёт ее внучка к своей груди, к своему теплу младенца, как и она прижимала своих, как и дочь ее, и невестка. Вот только б не было больших людских бед, войны. Она перекрестилась. И пусть всё будет так и дальше. Спи спокойно, Евгеньюшка, моё дитё. Спи уже вместе со своим малышом. Автор: Рассеянный хореограф. Хорошего дня читатели ☀ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌷

- Уууй! Да что же это такое! Ни пройти ни проехать! Сегодня же прикажу убрать это безобразие! Голос, спокойный и холодный, словно льдинка, осадил ее тихим: - Тогда, я уберу тебя, милая. Толку от тебя все равно никакого, а шума слишком много. Что ты здесь делаешь? У тебя есть свой кабинет. Там слишком жарко или слишком тесно? Светочка отвечать не стала. Фыркнула, протиснулась по стеночке к выходу и выскочила за дверь, не решившись оттолкнуть с дороги монументальную Лидию Васильевну – грозу фирмы и бессменного ее главного бухгалтера. Когда-то эту фирму открывали дочь и зять Лидии. Оба архитекторы, они мечтали строить дома, в которых людям будет комфортно и хорошо. Дома, в которых будет детский смех и счастье. И им это вполне удалось. Фирма была небольшой, специализировалась на индивидуальном строительстве, и работала, как правило, с теми заказчиками, кто приходил в контору с растерянным: - Дом хочу… Только, какой – не знаю. Или знаю... Пока сам не понял. И как это реализовать даже не представляю. Поможете? Помогали. Строили, как для себя, контролируя каждый объект так же, как контролировали бы строительство собственного дома. И это давало результат. Фирма была на хорошем счету, заказов хватало, и каждый, кто заказывал здесь дом, знал, что получит именно то, что хочет. А те, кто работал здесь, знали – их ценят. К сотрудникам своим владельцы фирмы относились так, что мало кому из них приходило в голову сменить работу. Ставку изначально делали на то, чтобы собрать команду, с которой будет комфортно и спокойно работать. А потому, даже если кто-то и выбывал, то это скорее было по причинам личного характера, так как атмосфера в конторе царила самая, что ни на есть, позитивная. Детей сотрудников на лето отправляли в лагерь, к праздникам дарили подарки, а родители их получали, пусть и не всегда большие, премии. За свое место в фирме сотрудники держались, понимая, что найти настолько спокойный коллектив, да еще вкупе с довольно приличным заработком – подарок судьбы. Немалую роль в том, как работала фирма, играла как раз Лидия Васильевна. Женщиной она была умной, испытавшей на своем веку немало, а потому понимала и умела слушать людей. Своеобразный семейный подряд, при котором ее дочь и зять управляли конторой, а Лидия Васильевна грозным коршуном реяла над финансами, дабы никто не посмел упрекнуть фирму в том, что хотя бы одна копейка был потрачена не туда, куда надо, дал свои результаты. С зятем у Лидии отношения были самые теплые. Она приняла его сыном, прекрасно зная, что у парня нет ни отца, ни матери, так как он потерял их довольно рано. И ни разу не упомянула о том, что лопоухий, тощий, немного прыщавый Лешенька, был в свое время недоучкой. Она лично проследила за тем, чтобы Алексей окончил вечернюю школу и получил образование, и лишь после этого дала свое высочайшее согласие на его брак со своей дочерью. Настену Лидия воспитывала одна. Муж ушел от Лиды среди ночи, ничего не объясняя и ни разу не поинтересовавшись, почему его молодую жену так отчаянно тошнит по утрам. Женаты на тот момент они были всего ничего – около трех месяца. Брак их устроился как-то быстро, и Лида была совершенно уверена, что это любовь с первого взгляда. Встретились – полюбили – расписались. Все, как положено. И лишь после того, как муж ушел, она поняла, что стоило бы не спешить так, а присмотреться к человеку, за которого она, очертя голову, вышла замуж, повнимательнее. Уже после рождения дочери она совершенно случайно узнала, что у ее мужа была первая любовь, с которой он по глупости разошелся, приревновав ее к своему же другу. Но чувство то, первое, сильное, не забыл. И встретив свою любимую снова, отказаться от нее уже не смог. И ему было совершенно все равно, что будет с Лидой и ребенком. Они были ему чужими. А та, первая, милостиво простившая ему неудавшуюся месть, была своей... Горевать Лидии было некогда. Ходила она тяжело. Ребенка рожать решила в любом случае, хотя ни помощи, ни поддержки ей взять было попросту неоткуда. Матери давно не было в живых, а отец жил с женщиной, которая Лиду на дух не выносила. С мачехой отношения наладить было нереально, а потому, Лида сделала ставку на подруг. И они не подвели. Пока она бегала на лекции и сдавала экзамены, подруги, с которыми Лида после школы и замужества связь не теряла, сидели по очереди с маленькой Настеной. А когда никто из них не мог помочь, Лида брала дочку, и вместе с нею приходила на лекции. И ни разу никто из преподавателей не заявил протеста. Все понимали, в каком положении оказалась эта молодая и очень способная женщина. К тому же, Настя была поистине подарочным ребенком. Она редко плакала, вволю спала, и готова была сколько угодно сидеть на руках у мамы, глазея на однокурсников Лидии. Ее обожали в университете, и Настя быстро привыкла и к чужим рукам, и к желанию окружающих потискать и побаловать какой-нибудь мелочью милую розовощекую малышку. - Настенка, ты экономистом стала раньше, чем мама твоя! – смеялись преподаватели, и требовали у Лиды зачетку. – Отлично вам, мамаша! Скажите спасибо своей егозе за ее долготерпение! Умница девчонка! Лида зачетку принимала с благодарностью, но учила все честь по чести. А как иначе? Отметку за экзамен просто так получить можно. А после, на работе, кто тебе скидки делать будет? Диплом Лидия получила. К тому времени она уже вела бухгалтерию в двух небольших фирмах, которые не могли позволить себе иметь штатного бухгалтера. Дальше – больше. Лидия училась. Теперь уже на практике. Хвостом ходила за теми, кто мог подсказать, научить, показать на пальцах те тонкости, которые так много значат в работе хорошего специалиста. А по мере того, как рос ее профессионализм, росли и доходы. И спустя какое-то время Лидия смогла позволить себе нанять няню для дочери. Теперь она была спокойна. Ребенок под присмотром. Музыкальная школа и английский язык, любимая Настей библиотека и расписание, в котором всегда было время для подружек. Детство у Настены было хорошим. До тех пор, пока в ее жизни не появился отец. Настене тогда исполнилось пятнадцать. Лидия тихо радовалась тому, что дочь ее как-то обошли стороной подростковые бунты, и она росла понимающей, хорошей девочкой. Но стоило матери подумать об этом, как все изменилось, будто по чьему-то злому велению. Настю словно подменили. Она начала грубить, могла сорваться в слезы или уйти из дома, отключив телефон. Лидия металась по окрестным дворам, разыскивая дочь, и не могла понять, что происходит. Пока Настя сама ей не выдала: - Ты лишила меня общения с отцом! Как ты могла?! Лидия опешила. Она и подумать не могла, что ее бывший муж, который ни разу не вспомнил за все это время о существовании дочери, вдруг появится снова на горизонте. И не просто появится, а настроит ребенка против нее! - Что он тебе сказал? - Правду! Ты запрещала нам общаться! Не давала ему мой номер, не позволяла увидеть меня! Как ты могла?! – Настя кричала и плакала, а Лидии до истерики хотелось обнять своего ребенка. Но она понимала, что сейчас ее порыв будет оценен неправильно. - Хорошо. Он тебе говорит правду, а я вру. Так? Настя, доченька, спроси у него, где алименты, которые он должен был платить тебе все это время. Ты уже достаточно взрослая, и знаешь, что это такое. Это деньги, которые должны были идти на твое содержание. Твой папа, который так скучал, так рвался к тебе, должен был день и ночь думать о том, как тебе живется с таким монстром, как я. Что ты ешь, что пьешь, что на тебе надето. Может быть, он открыл счет на который перечислял те деньги, которые должен тебе? Ну, чтобы я их не тратила на себя, а то мало ли. Пусть покажет тебе документы. Просто попроси его об этом. - Мама, при чем здесь деньги?! - При всем! Тот, кто тебя кормил и растил – врет тебе. А тот, кто ни копейки не дал на то, чтобы тебе хотя бы молока купить – тот лучший родитель на свете, который вдруг соскучился. Просто подумай о том, что я сказала. И не уходи больше из дома. Я волнуюсь за тебя. Нельзя сказать, что слова матери так уж остудили горячую голову Настены. Но воспитанная в окружении цифр и ответственности за финансы, она не могла не задуматься. А после и вовсе сделала то, о чем просила ее мать – задала эти вопросы отцу. - Это она?! Она тебя настраивает?! Не слушай ее, дочка! Я все это время места себе не находил! Искал тебя! - Искал?! Вот тут-то все и встало на свои места в голове Насти. Они с мамой жили в той самой квартире, доставшейся Лидии от бабушки, из которой отец Настены ушел как-то ночью, даже не обернувшись на прощание. Зачем было кого-то искать, если достаточно было просто прийти и постучать в дверь? Звонок, который Лидия отключила, когда родилась Настя, чтобы не тревожить чуткий сон ребенка, не работал с тех самых пор… В тот день Настя в последний раз ушла из дома. Бродила по городу, периодически отправляя матери сообщения о том, что она в порядке, но ей нужно подумать. А потом вернулась к Лидии и уткнулась носом в ее обширную грудь: - Мам, прости меня… - Я люблю тебя, Настена. Больше жизни люблю! И ты об этом знаешь. - Знаю, мам… Прости… Мир был восстановлен. Отец Насти снова гордо удалился из ее жизни, сочтя невыносимым оскорблением ее нежелание более общаться с ним. Больше девочка его не видела. Когда Настена вышла замуж, и сама стала матерью, она спросила как-то у Лидии, почему та так терпеливо ждала, пока дочь перебесится? На что Лидия ответила: - А какие варианты были? Потерять тебя я позволить себе не могла! К сожалению, Лидия тогда не знала, что ее слова окажутся чуть ли не пророческими. И она будет больше двух лет биться за жизнь своего ребенка, умоляя Настю бороться и не бросать ее. Но болезнь, которую диагностируют слишком поздно, все-таки отберет жизнь у той, кто была для Лидии ее дыханием, и на какое-то время эта вмиг постаревшая женщина просто перестанет существовать. Уйдет в себя, перестав общаться со всеми, закроется в квартире, воя по ночам, словно раненная волчица. И очнется только тогда, когда ей позвонит зять: - Мама, помоги! Не справляюсь. Лиля совсем не спит. Кричит по ночам и зовет... А я… Я не могу ей дать того, что она просит… Слыша, как плачет зять, Лидия хотела только одного – сбросить вызов и забыться. Но она назвала Алексея сыном, а бросать слова на ветер эта женщина попросту не привыкла. И потому, она заставила себя собраться и выйти из дома. А потом все встало на свои места. И маленькая внучка, обняв Лиду за шею и оплетя руками и ногами, словно могучий, но уставший под бременем времени, дуб, впервые после ухода матери уснула спокойно. А Алексей, поставив перед тещей кружку с чаем, задремал прямо стоя, пока пытался сделать ей бутерброд. И тогда Лидия включилась снова в эту жизнь. У нее было то, что осталось от Настены. И позволить всему этому просто исчезнуть, она не могла. - Лешенька, иди спать! Я сама тут. Иди-иди! Я разберусь! – подтолкнула она зятя к дверям кухни и перехватила внучку поудобнее. – Ох, бедные вы мои… А я-то себя жалела… Постепенно, не сразу, но все наладилось. Лидия Васильевна продала свою квартиру и переехала поближе к зятю, чтобы помогать ему с ребенком. Ей удалось купить небольшую квартирку на одной лестничной клетке с Алексеем, но жила она по большей части в его квартире, так как за маленькой Лилей нужен был глаз да глаз. Они спокойно и мирно уживались вместе до тех пор, пока в жизни Алексея не появилась Светочка. Справедливости ради нужно заметить, что Лидия никогда не была против того, чтобы зять наладил свою личную жизнь. Напротив, она иногда сама заводила разговор об этом, пытаясь понять, почему достаточно молодой еще мужчина даже не смотрит на противоположный пол. - Леша, не пора ли уже подумать о себе? Тебе жить надо! - Я живу, мам. У меня есть Лилька. Есть ты. Есть работа. - Это все не то, дорогой. Тебе нужна женщина рядом. - А, нужна ли? Не уверен! – качал головой Алексей и сворачивал разговор, не желая огорчать тещу. Но стоило появиться в офисе новой сотруднице, и Лидия с облегчением выдохнула. Светочка была стройна, миниатюрна, умела виртуозно сделать из ничего салат и истерику, и сразу дала понять, что Алексей ей нравится. С Лидией Васильевной она пересекалась лишь по работе, и с опаской следила за тем, как та общается с зятем. И довольно скоро Свете стало ясно – Лидия Васильевна имеет колоссальное влияние на своего зятя, а это значит, что с этой грозной силой придется считаться. Свете эта идея совсем не понравилась. Ультиматум она предъявлять Лидии не стала. Пакостила исподтишка. То бумаги нужные со стола стащит, то сотрудникам гадостей про Лидию наговорит. Никто ее, конечно, особо не слушал. Все знали, что работа фирмы и климат в коллективе зависят от Лидии. Она считала офис своим вторым домом и железной рукой наводила в нем порядок тогда, когда считала нужным. И ни разу это не пошло во вред тем, кто там работал. А потому, Светочку считали немножечко истеричной, глуповатой особой, которая смогла заманить в свои сети Алексея, но молчали. Все видели, насколько тяжело далась ему потеря жены, и, конечно, хотели, чтобы этот рано поседевший, молчаливый, но очень добрый человек был просто счастлив. Последней каплей в противостоянии Светочки и Лидии Васильевны стал фикус. Здоровенный, развесистый, ухоженный, он был гордостью Лидии. Она привезла его в офис, когда продала квартиру. Фикусу было ровно столько лет, сколько исполнилось бы Настене, ведь листочек, из которого его вырастила Лидия, подарила ей когда-то соседка перед самыми родами. - Смотри, какой красивый! Вырастет – будет тебе радость. А пока, если хочешь, пусть у меня побудет. Как родишь – заберешь. Это хороший фикус. Его еще бабушка моя сажала. Говорила, что фикус в доме к счастью. И у тебя оно будет! Вот, посмотришь, Лидочка! Ты, главное, поливать его не забывай, а об остальном уходе я тебе потом расскажу. Лида, которая считала, что у нее тяжелая рука, раз уж растения в доме не приживаются, была вовсе не уверена, что фикус будет у нее расти. Но он ее удивил. И теперь занимал почти полкабинета в бухгалтерии, но никто не роптал на это, кроме Светы. Напротив, иногда сотрудники заглядывали в бухгалтерию просто для того, чтобы посидеть под фикусом, утверждая, что после этого им легче думается, а идеи приходят в голову самые нестандартные. Так это было или нет – Лидия не знала, но за фикусом своим тщательно ухаживала, не доверяя это никому из сотрудников. И покушение Светочки на своего любимца восприняла, как личное оскорбление. Если человек растения не любит, то как он сможет полюбить чужого ребенка?! Лидия волновалась за внучку. Ей вовсе не хотелось, чтобы мачеха отыгрывалась на девочке, а это было почти неизбежно. Света уже несколько раз встречалась с будущей падчерицей, но кроме второпях сунутого в руки девочки подарка и пары ласковых слов будущая мачеха себя никак не проявила по отношению к ребенку. И это Лидию совершенно не устраивало. А потому, Лидия раздала поручения сотрудникам, выпила чашку крепкого кофе, что позволяла себе крайне редко, и отправилась в кабинет к Светлане для разговора. Фирма затаилась, растопырив уши и гадая, чем закончится эта беседа. - Света, я не буду ходить вокруг да около, - прогудела Лидия Васильевна, устаиваясь поудобнее на жалобно скрипнувшем стуле. – Ты меня знаешь. Я задам тебе только один вопрос. А ты на него ответишь. - Почему вы решили, что я вообще буду на него отвечать? – Светлана насмешливо смотрела на Лидию. – Ваше время ушло. Алексей теперь мой. - Да? Ну ладно. А ты его любишь? Светлана ответила не сразу. Покачала ножкой, разглядывая новую туфельку и раздумывая, как ответить так, чтобы окончательно отвязаться от дотошной старухи, которая портила ей жизнь. Лидия была вовсе не старой, но Светлане казалось, что эта женщина древнее пирамид. И ей вовсе не хотелось тратить свое время на то, чтобы объясняться с той, которую она планировала в кратчайшие сроки просто изгнать из жизнь своего избранника. - Какое вам дело? – наконец заговорила Светлана, когда Лидия уже начала терять терпение. – Это наши с Лешей отношения. И вас они не касаются. - Ошибаешься. Помимо Алексея, которого я считаю сыном, есть еще Лиля. - Сыном? А вы ничего не перепутали? Он вам зять, а вовсе не сын! Так не бывает, чтобы теща хорошо относилась к зятю. Не в сказке живем! Вы терпите его ради девчонки, и это понятно. Внучку видеть хотите, вот и стелитесь. Это поправимо. Хотите, я сделаю так, чтобы девочка жила с вами? А вы за это оставите нас с Лешей в покое? Как вам такая сделка? Светлана протянула было узкую ладошку через стол, но в этот момент неплотно прикрытая дверь распахнулась, и в кабинет шагнул Алексей. - Нет, Света. Не пойдет. Опешив от неожиданности, Светлана поначалу растерялась, но уже через минуту собралась, и выдала: - Это все вы! – ткнула она пальцем в Лидию Васильевну. – Вы это подстроили! Сериалов насмотрелись?! Валиде из себя строите?! Да кто вы такая?! - Она мне мать! – положил руки на плечи тещи Алексей. – А тебя, Света, я попрошу уважительно относиться к той, кого я так называю. Дальше Лидия слушать не стала. Свое дело она сделала. А потому, просто поднялась и вышла из кабинета, оставив Алексея объясняться со Светланой. На душе у Лидии было муторно, хотелось вымыть руки и поплакать хорошенько. Она вернулась в свой кабинет, который делила с остальными сотрудниками бухгалтерии, и удивленно подняла бровь, когда увидела, что под фикусом стоит ее кресло, а рядом, на столе, дымится чашка с горячим чаем. - Лидия Васильевна, мы перерыв сделаем минут на десять? Пойдем воздухом подышим. А вы – вот… Чайку попейте! Это ромашка. Мы с девочками заварили. Помогает успокоиться… Не успела Лидия Васильевна ответить, как кабинет опустел. И она уселась под любимым своим фикусом, взяла в руки чашку с чаем, и пробурчала себе под нос: - Вот видишь, Настена, что вытворять приходится?! Прям мадридский двор какой-то, ей-Богу! Ну, ничего! Найдем мы Лешке хорошую невесту. Такую, чтобы и Лилю приняла, и его не обижала. Слово свое Лидия Васильевна сдержит. Спустя полтора года она возьмет на работу большеглазую бойкую девушку, которая довольно быстро станет ее правой рукой. Девушка эта будет чем-то неуловимо напоминать Лидии дочь. И поначалу это будет раздражать ее. Но присмотревшись к Нине повнимательнее, Лидия придет как-то в кабинет к зятю, и шепнет ему так, чтобы никто не услышал: - Ты бы присмотрелся к Нине, Лешенька. Хорошая девочка. Правильная. - Мам, да я уж и боюсь теперь какие-то отношения на работе заводить. Вспомни, как со Светой было! - А ты не спеши. И должностей никаких не дари просто так. Я тебе Нину все равно не отдам. У нее не голова, а дом советов! Где я еще себе такую замену найду?! Я ж не вечная! - Не говори так! - Не буду! А ты все-таки присмотрись. А там – как Бог даст. И у Лили появится мачеха. Но девочка ни разу не назовет Нину этим словом. Сначала будет звать по имени, а потом, как-то обмолвившись, вскинет испуганные глаза на бабушку, но та лишь улыбнется в ответ: - Не бойся. Можно. Иногда бывает так, что у человека две мамы. И это хорошо. - Правда? - Конечно! Чем больше тебя любят – тем лучше! Сама подумай! - А ты не обидишься? - Нет. Для меня главное, чтобы тебе было хорошо. Лидия Васильевна обнимет внучку, поцелует ее, и уйдет к себе. А еще через год Лидия подарит Нине листок от своего фикуса. - Посади сама. Я присмотрю, пока ты в роддоме будешь. А когда вернешься – заберешь. - Спасибо! – Нина, зная, что значит для Лидии Васильевны этот жест, оценит его правильно. – И в нашем доме будет счастье... - Оно уже есть, Нина. И ты тому причиной. А фикус – это так, дополнение. Но с ним все-таки лучше. - Бесспорно! Автор: Людмила Лаврова. 💬 Хотите читать новые истории первыми? Подписывайтесь на группу и не пропускайте свежие рассказы 😉

Обычный вторник перестал быть обычным в тот самый момент, когда Елена, женщина сорока двух лет с привычкой всё контролировать, заглянула в мобильное приложение «Школьный портал», чтобы проверить оценки дочери. Вместо привычных пятерок она увидела уведомление о пропуске трёх уроков без уважительной причины. Три урока подряд — это было не похоже на Катю, её умницу, её гордость, девочку, которая всегда ходила в музыкалку, на дополнительные занятия по английскому, к репетитору по физике. Елена тогда ещё не знала, что через два часа ее покой рухнет. Она примчалась домой с работы раньше обычного. Одолевала какая-то животная тревога, которая оказалась сильнее любых начальников и дедлайнов. Катя была дома, пила чай с лимоном из своей любимой кружки с единорогом и смотрела в телефон. — Ты почему уроки прогуляла? — с порога спросила Елена, скидывая пальто. Катя подняла не по-детски серьёзные глаза, и ответила не привычным виноватым тоном, когда её ловили на мелких шалостях вроде забытого дневника или несделанного домашнего задания, а голосом, в котором звучало что-то похожее на жалость к взрослой глупой матери: — Мам, мне плохо было. Тошнило. Я думала, отравление. Елена прищурилась, потому что профессия продажника и два старших ребёнка, которых она, кстати, тоже вырастила в основном одна после того, как муж ушёл к молодой, научили её распознавать ложь. Что-то здесь было не так. — С какого перепугу тебя тошнит? — спросила она, подходя ближе, садясь напротив и заглядывая дочери в глаза — в эти бездонные серые глаза, которые всегда были точной копией её собственных, только более наивные и светлые. Катя долго молчала. А потом выдавила из себя, глядя на холодильник, обклеенный магнитами из разных поездок: — Мам… я беременна. Седьмая неделя. И всё. Елена не помнила, как вскочила, как задела ногой стул, который с грохотом упал на пол, как закричала что-то бессвязное. Катя не заплакала. Она сидела, обхватив свою кружку с единорогом, и смотрела на мать как-то свысока, будто не она была пятнадцатилетней девчонкой с животом, в котором росла новая жизнь, а Елена была сумасшедшей, которая не понимает простых вещей. — Мам, успокойся, ты себе давление поднимешь. — Какое давление, Катя?! Какое, мать твою, давление?! Ты беременна в пятнадцать лет! Ты понимаешь, что это такое? Ты понимаешь, что теперь с твоей жизнью будет? Катя поставила кружку на стол, поправила свой бежевый свитер. — Я всё понимаю, — сказала Катя спокойно, и этот её спокойный тон действовал на мать хуже любого крика. — Мы с Денисом всё решили. Он меня любит, я его люблю. У нас будет семья. — Семья?! — Елена засмеялась, но смех вышел истерическим. — Какая семья, дочь? Ему шестнадцать, он в одиннадцатый класс в следующем году перейдёт! У него в планах было ЕГЭ, поступление, а теперь что? Ты думаешь, он с тобой останется? Ты думаешь, его родители будут рады такому повороту? Катя не ответила. Она только взяла телефон и показала матери экран — переписку с Денисом, где мальчик писал: «Котенок, не бойся, мы справимся, я тебя ни за что не брошу, обещаю. Я уже родителям сказал». Елена Михайловна прочитала это и задохнулась. Родители мальчика знали и молчали. Не пришли, не позвонили, не попытались поговорить по-взрослому. Просто знали и сидели в своей квартире в соседнем доме и, видимо, уже всё между собой обсудили, приняли какое-то решение. Она не помнила, как добралась до их квартиры. Помнила только, что стучала в дверь так, что соседка напротив высунулась и сделала замечание. Дверь открыл сам Денис — высокий, тощий, прыщавый подросток в растянутой кофте с надписью «Nike» и жидкими усиками над губой. — Где твои родители? — спросила Елена, входя в квартиру без приглашения, потому что этикет сейчас был последним, о чём она думала. Из комнаты вышла Ирина, мать Дениса, женщина лет сорока пяти, которая работала в местной поликлинике медсестрой и всегда казалась Елене какой-то чересчур спокойной, даже флегматично. За ней вышел отец — Виталий, водитель автобуса, мужик грузный и молчаливый. — Елена Михайловна, вы проходите, чайку, может? — начала было Ирина, но её перебили. — Никакого чаю! — закричала Елена, слыша, как голос срывается. — Вы знаете, что моя дочь беременна? Вы знаете? И вы молчали? Вы вообще в курсе, что ей пятнадцать, что она ребёнок? Ирина вздохнула тяжело, как вздыхают люди, которым предстоит неприятный разговор, который они откладывали, но знали, что он всё равно случится. Она жестом предложила присесть, и Елена плюхнулась на стул. — Елена Михайловна, мы всё обсудили, — сказала Ирина спокойным голосом, каким она, наверное, успокаивала пациентов перед уколами. — Дети друг друга любят. Если уж так случилось, значит, судьба. Пусть рожают. Денис парень ответственный, работу найдёт, мы поможем, чем сможем. Елена посмотрела на неё, как на инопланетянку. «Поможем, чем сможем» — что это значит? Деньгами? Квартирой? Или просто добрым словом? У них Денис спит на диване в зале, потому что у него даже своей комнаты нет. — Вы понимаете, что они дети? — спросила Елена, стараясь говорить спокойно, но получалось плохо, потому что голос всё равно дрожал. — Ей учиться надо, поступать, институт, карьера! А не подгузники менять по ночам и грудью кормить! Виталий, который до этого молчал, вдруг подал голос: — Ну а что вы предлагаете? Убить ребёнка? Это грех. Не дай Бог, конечно. Мы против абортов. — Ах, вы против абортов? — Елена аж подскочила на стуле. — А воспитывать ребёнка вы против? А кормить, одевать, обеспечивать, когда ваш Денис пойдёт в армию или на завод за восемнадцать тысяч? Вы подумали об этом? Ирина опять вздохнула, потом медленно, как будто каждое слово давалось ей с трудом, сказала: — Мы поможем, чем сможем. Но жить они будут у вас, конечно. У нас тесно. Две комнаты, нам самим не развернуться. Да и Денис ещё школу не закончил. У вас трешка, вы же одна живёте… старшие-то уже разъехались, почти. — Почти! — закричала Елена. — У меня сын на первом курсе в общаге живёт, приезжает на выходные! Дочь старшая в съёмной квартире с парнем, и у них денег кот наплакал, я им помогаю! И еще один ребенок на мою шею? Мне работать надо, я одна всё тяну! Виталий крякнул, почесал затылок и изрёк: — А вы у психолога были? Может, специалист поможет. Дочь-то ваша хочет рожать, я слышал. Если она хочет, зачем на неё давить? — Психолога? — переспросила Елена Михайловна, чувствуя, что сейчас у неё случится если не инфаркт, то как минимум нервный срыв. — Вы предлагаете мне дочь к психологу тащить, чтобы он её отговорил? А может, вы сами с сыном сходите, чтобы мозги на место встали? Разговор ни к чему не привёл. Елена ушла от них через полчаса. Она не помнила, как вышла из подъезда, как дошла до скамейки у детской площадки, как села и заплакала. Она всегда была сильной, всегда держала всё под контролем, всегда знала, что делать в любой ситуации. А сейчас не знала. Через два дня, когда первый шок немного утих, Елена записалась к психологу. Не для себя, а для Кати. Нашла в интернете частного специалиста с хорошими отзывами. Оксану Борисовну, женщину с тёплыми глазами на фото, с дипломом МГУ в рамочке и обещанием «помочь в сложных жизненных ситуациях без осуждения». Стоило это удовольствие три с половиной тысячи рублей за час, но Елена была готова отдать любые деньги, лишь бы кто-то вправил дочери мозги, объяснил ей, что пятнадцать лет — это не возраст для материнства, что учёба, будущее, карьера важнее. А дети подождут, когда будут мозги и деньги. — Катя, мы идём к психологу, — сказала она дочери в пятницу вечером, когда та сидела за уроками, делала химию, и её рука выводила ровные формулы. — Хороший специалист, я заплатила. Поговоришь с человеком, может, он тебе объяснит то, что я не могу до тебя донести. Катя подняла глаза от тетради, и в них мелькнуло что-то враждебное. Готовность защищать свою правду до последнего. — Мне не нужно ничего объяснять, мама. Я всё решила. — Ты ничего не решила, ты ребёнок, который не понимает, во что вляпался. Мы идём и точка. Они пошли в субботу утром. Оксану Борисовну нашли в арендованном кабинете в бизнес-центре — светлые стены, фикус в углу, два удобных кресла, журнальный столик с салфетками и графин с водой. Сама Оксана Борисовна оказалась именно такой, как на фото — тёплые глаза, мягкий голос, длинная юбка и платок на шее. Настоящая «женщина-мать», которая излучала спокойствие и безопасность. Елена оставила с ней дочь и вышла в коридор, потому что психолог сказала: «Первая встреча пусть будет индивидуальная, я сначала познакомлюсь с Катей, а потом мы поговорим все вместе». Ждать пришлось час. Час, который растянулся в вечность. Елена сидела на жестком стуле в коридоре, листала ленту в телефоне, видела фотографии подруг с внуками, с отдыха, с работы, и её внутренний голос всё твердил: «Всё будет хорошо, психолог умная женщина, она объяснит, она достучится». Когда дверь открылась, Катя вышла с сияющими глазами. Не просто спокойная, а счастливая. Даже не так — просветлённая. Будто она только что побывала на исповеди у святого старца, который снял с неё все сомнения и благословил на великое дело. — Катя, ну что? — спросила Елена Михайловна, вскакивая. — Мама, я всё поняла, — сказала Катя, и голос её звучал твёрдо, как у взрослой женщины, которая приняла судьбоносное решение. — Оксана Борисовна мне объяснила, что материнство — это самое важное предназначение женщины. Что если я уже ношу под сердцем ребёнка, значит, Бог или природа, или Вселенная посчитали меня готовой. Что аборт, это убийство своей души и что потом всю жизнь будут проблемы и пустота. Елена похолодела. — Что? Катя, ты о чём? Оксана Борисовна вышла в коридор следом, мягко улыбнулась и пригласила Елену Михайловну войти для общего разговора. Она говорила плавно, как по маслу, и каждое её слово звучало разумно и убедительно. А Елена вдруг поняла, что психолог не на её стороне. — Елена Михайловна, я понимаю ваше беспокойство, — начала Оксана Борисовна, поправляя платок. — Но давайте посмотрим на ситуацию с другой стороны. Ваша дочь умная, зрелая не по годам девочка. Она пришла ко мне с полным осознанием своей ответственности. Она любит молодого человека, он её поддерживает. У неё есть вы — любящая мать, которая сможет помочь. Почему бы не дать этому ребёнку родиться? Почему вы так сопротивляетесь естественному процессу? — Потому что ей пятнадцать! — почти закричала Елена, но Оксана Борисовна подняла руку, призывая к спокойствию. — В пятнадцать лет моя бабушка уже двоих родила, и ничего, выжили, выросли. Раньше вообще в пятнадцать замуж выдавали. Это сейчас мы навязали себе, что сначала образование, карьера, квартира, а потом дети. А в итоге к тридцати пяти фертильность падает, истерики начинаются, яйцеклетки замораживают. Природа мудрее нас, Елена Михайловна. — Природа? — Елена почувствовала, что у неё начинается мигрень. — Какая природа? У неё даже аттестата нет! Она школу закончить не сможет! Вы понимаете, что её всю жизнь будет тянуть этот ребёнок? Она не выучится, не устроится нормально, будет работать за копейки, сидеть в декретах, иждивенкой! Оксана Борисовна покачала головой, и в её движении было столько снисходительной печали, что Елену это взбесило до зубовного скрежета. — Вы же умная женщина, — сказала психолог. — Неужели вы не видите, что у вашей дочери сейчас формируется личность? Она станет матерью — и это сделает её сильнее, чем любые институты. Она сможет и учиться, и работать, и растить ребёнка, если вы будете её поддерживать, а не давить. Сейчас важно не ломать её волю, не создавать травму. Если вы заставите её сделать аборт, она вам этого никогда не простит. Вы потеряете дочь навсегда. Катя сидела в кресле, слушала психолога и кивала. Кивала так, как будто каждое слово Оксаны Борисовны открывало ей глаза на истинное положение вещей, как будто раньше она жила во тьме, а теперь увидела свет. Елена смотрела на них обеих — на своего ребёнка, который поверил чужой тёте больше, чем родной матери, и на эту тётю с дипломом МГУ, которая сейчас разваливала её аргументы один за другим. — А кто будет сидеть с ребёнком? — спросила Елена. — Вы, Оксана Борисовна? Кто будет кормить, одевать, водить по врачам? Кто будет оплачивать памперсы, смеси, коляски, которые сейчас стоят как крыло самолёта? Я? Я одна работаю на четверых! У меня коммуналка, репетиторы! Откуда я возьму деньги на младенца? Оксана Борисовна наклонила голову, сложила руки на коленях — картинно, как на исповеди — и сказала с той же мягкой, убийственной убедительностью: — Елена Михайловна, а вы когда-нибудь думали о том, что это не чужой ребёнок? Это ваш внук или внучка. Неужели вы сможете отвернуться от него? Неужели ваша любовь к дочери не распространяется на её ребёнка? — Моя любовь к дочери в том, чтобы она не загубила свою жизнь в пятнадцать лет! — Елена вскочила. — Вы что, с ума сошли? Вы вообще слышите себя? Вы психолог или кто? Вы должны помогать детям принимать правильные решения, а не подталкивать их под поезд! Катя вскочила следом, встала между матерью и психологом, и в её глазах блестели слёзы от обиды за свою новую, только что обретённую веру, которую мать пыталась растоптать. — Мама, прекрати! — крикнула она. — Оксана Борисовна права! Ты просто не хочешь меня понимать! Ты думаешь только о деньгах, о работе, а на мои чувствах тебе плевать! Я хочу этого ребёнка! Я хочу быть мамой! Если ты меня не поддержишь — значит, ты меня никогда не любила по-настоящему! Елена замерла, как будто её ударили под дых. Она посмотрела на Оксану Борисовну, на её спокойное, невозмутимое лицо, и поняла — этот разговор проигран. Психолог сделала своё дело. Она не переубеждала Катю, она укрепила её в том, что та уже хотела. Она дала подростку «научное обоснование» её желаниям, облекла их в форму взрослых, мудрых истин, приправила терминами «предназначение», «зрелость», «ответственность» и «природная мудрость». Они ушли. В машине Катя молчала, смотрела в окно, и на её губах застыла полуулыбка, как у человека, который знает что-то такое, чего не знают другие. Елена вела автомобиль и прокручивала в голове один и тот же вопрос: как так? Как психолог, человек, который должен был лечить головы, мог сказать такое? Она была уверена, что специалист объяснит Кате все риски, все последствия, всю тяжесть раннего материнства, покажет ей будущее без образования, без профессии, с подгузниками и бессонными ночами. А вместо этого — «предназначение женщины», «природа мудрее», «в пятнадцать моя бабушка родила».

Всё своё детство мальчику пришлось провести в детском доме на полном социальном обеспечении. Ему ужасно не хватало родительской любви и всё о чем он мечтал - когда-нибудь найти маму и папу. -Наверное, случилось что-то ужасное, что мама так со мной поступила. Она обязательно найдётся, и заберёт меня отсюда. - думал он, впрочем, как и все его собратья по несчастью. Когда он выпускался из заведения в «большую жизнь», его воспитательница повесила ему на шею кулон и рассказала его историю. -Значит, мама хотела, чтобы я потом нашёлся?! - сказал парень. -Возможно! А может быть и так, что ты просто случайно сдернул кулон с ее шеи. Маленькие дети любят всё хватать. Ведь кулон был зажат в твоём кулачке без цепочки! - высказала свои предположения воспитательница. Алешка получил от государства небольшую квартирку: маленькую, но свою. Поступил учиться в техникум. Закончил его, устроился работать в автосервис. *** С Альбиной он познакомился случайно: они в буквальном смысле слова столкнулись лбами на улице. Вернее, сначала просто столкнулись, и у девушки вывалились из рук журналы мод, которые она прижимала к себе, а потом уж столкнулись лбами, когда Алёшка кинулся с извинениями собирать разбросанное по его неуклюжей вине добро. Сила удара была такой, что у обоих молодых людей из глаз искры посыпались и слезы потекли. Они так и сидели в толпе с удивлением обходящих их людей, и улыбались друг-другу сквозь слезы. Вот тогда Алёшка понял, что влюбился раз и навсегда. -Я должен как-то загладить свою вину! Приглашаю Вас посидеть со мной в кафе! - предложил он девушке. Альбина сама удивилась тому как легко согласилась на этом предложение. Парень ей казался каким-то милым в своей медвежьей неуклюжести и почти родным. -Ты знаешь, Лешка! У меня такое ощущение, что я тебя всю жизнь знаю! - сказала девушка уже через пять минут знакомства. -Не поверишь! То же самое чувствую и я! Молодые люди начали встречаться, их привязанность к друг-другу была настолько велика, что они ни минуту не забывали друг о друге, перезванивались и переписывались. Они чувствовали друг-друга. Стоило Алешке где-то порезаться или удариться на работе, как Альбина тут же звонила и спрашивала, не случилось ли чего. -Ты - это я! А я - это ты! Я чувствую, что ты моя судьба! - однажды сказал девушке Алёшка - Жаль, что я не могу представить тебя своим родителям, как свою невесту! У меня никого нет. -Зато у меня есть! И я уверена, что ты понравишься моим родителям. *** -То есть как это «мой парень из детдома»? Ты с ума сошла? Они же всё там злые, несоциализированные! - схватившись за сердце Лидия Вениаминовна, мать девушки, со всего размаха рухнула в кожаное кресло. -Мама, но Алёшка очень добрый, весёлый парень! Нельзя же всех под одну гребёнку! Зачем ты так! - попыталась защитить любимого девушка. -Правильно, дочка! Прежде чем составить представление о человеке, нужно сначала увидеть его и поговорить с ним! Так что приводи дочка, поговорим, узнаем, чем твой Лешка из детдома дышит. Тогда и будем думать, хвататься нам за сердце, или так всё обойдётся! - вступился за дочь отец, Иван Романович, кадровый офицер. -Ваня! Ты не понимаешь! Не для того мы растили дочь, холили её, лелеяли, чтобы она вышла замуж за человека без рода, без племени! А вдруг, его родители алкаши какие-нибудь? - истерически закричала женщина. -Ну вот мы и разберёмся во всём, когда его увидим! - нахмурился Иван Романович. Лидия Вениаминовна больше перечить супругу не стала, и молча, расстроенная удалилась в свою комнату, громко хлопнув дверью. Иван Романович озорно подмигнул Альбине - Ничего, дочь, прорвёмся! -Спасибо, папочка! - девушка радостно чмокнула отца в щеку - Ну, так я приглашаю Лешку к нам в субботу?! -Конечно! Должен же я знать, в кого так влюблена моя единственная дочь. *** В назначенный день Алёшка, нарядный и наглаженный, с двумя букетами в руках (для Альбины и будущей тёщи), с тортом, стоял на пороге квартиры любимой девушки. Радостная, сияющая Альбина провела парня на кухню. -Мама, папа, знакомьтесь, это мой Лешка! Отец пожал парню руку, улыбающаяся Лидия Вениаминовна приняла цветы и вдруг, ужасно побледнела. Она словно дар речи на какое-то время потеряла. Наконец, немного придя в себя, пригласила всех за стол. -Извините, я, наверное просто немного переволновалась. - объяснила она свою заминку. За обедом, между прочим, спросила: -Алексей, у Вас такой интересный кулон. Видео, что вещь не штампованная. -Это единственная память о маме. Когда меня нашли на пороге детского дома, этот кулон я держал в кулаке. Больше Лидия Вениаминовна до конца вечера не проронила ни слова. Она ничего не ела, а только гоняла зелёный горошек по тарелке. А Ивану Романовичу будущий зять, похоже, понравился. У них нашлось много общих точек соприкосновения: футбол, лыжи, рыбалка… -Замечательный парень! - сказал он, когда Алёшка ушёл. -Какой он замечательный! - вдруг истерически заголосила Лидия - Ни ступить, ни молвить не умеет. Невоспитанный, наглый… -Лид, ты чего? Совсем с ума сошла? Что он тебе сделал? - удивился Иван. Но Лидия была неумолима. Она повернулась к дочери и заявила: -Ты должна с ним расстаться! Немедленно! Больше она ничего объяснять не хотела и уже по-привычке заперлась в своей комнате. *** –Что же делать! Что же делать! - в голове её панически и лихорадочно бились спонтанные мысли. - Ну, как такое возможно, чтобы эти двое встретились под таким огромным небом на этой огромной земле. Она подняла полные слез глаза на старую фотографию, затаившуюся между стеклянными дверцами книжного шкафа. С чёрно-белого фото на неё надменно и насмешливо смотрела молоденькая она сама. А на изящной шейке на цепочке красовался точно такой же кулон, какой она видела сегодня у Алексея. «Так значит, я не потеряла его тогда! Значит это этот маленький паршивец умудрился сорвать его! » - думала она. Она схватила фотографию, спрятала в карман: «не надо, чтобы Иван и Альбина видели её сейчас! Надо что-то придумать! » Лидия не спала всю ночь. Единственное разумное решение, что пришло ей в голову - это поговорить с Алексеем и попросить его уехать из города навсегда. -Ты, доченька прости меня, что-то я неправильно себя повела вчера! Я бы хотела и перед Алексеем извиниться! Дашь мне его номер телефона? Ничего не подозревающая Альбина, с радостью записала маме номер телефона своего любимого, и в хорошем настроении выскочила из дома. Лидия Вениаминовна, оставшись одна дома, тут же набрала номер Алексея. -Алексей, здравствуйте! Вы не могли бы к нам сегодня зайти? Где-то через час? -Конечно! Обязательно зайду. Через час он как штык стоял на пороге квартиры любимой девушки. Лидия Вениаминовна, которая открыла дверь выглядела больной и заплаканной. -Нам нужно поговорить! - коротко проговорила она и пригласила парня в комнату. -Алексей, вы должны с Альбиной расстаться. Это моя тайна. Клянитесь сейчас же, что ни моя дочь, ни мой муж об этом не узнают. -Хорошо, клянусь! - ответил ошарашенный Алёшка и присел на край дивана. Ноги дрожали от нехорошего предчувствия. -Алексей, Альбина - ваша сестра! - решительно произнесла Лидия и выложила перед парнем своё фото, где на её шее красовался кулон. -Мама? - удивлённо переспросил Алексей. Его глаза медленно наполнялись слезами. - А отец? Лидия Вениаминовна отрицательно покачала головой: - Нет, Иван Романович - не твой отец. Мы с Ваней встречались. А потом он поступил учиться в военное училище. Я была молодая, глупая. Вот и закрутилось с твоим отцом… А когда выяснилось, что я жду ребёнка, он бросил меня… Я тогда Ване ничего не сказала. Как живот стал округляться, уехала в другой город, к бабушке. Ей потом сказала, что ребёнок мёртвый родился, а сама тебя подбросила в дом малютки. А потом вернулась домой. Всё получилось удачно. Через несколько месяцев приехал Иван и мы поженились. -А я? Как же я, мама? - Алёшка уже не мог сдержать слез. -А ты? Ты - просто моя ошибка молодости, понимаешь? Ты не можешь! Ты не имеешь права разрушить теперь всё, что я с трудом создавала! Ты явился на этот свет незваным, и сейчас пришёл, когда тебя никто не ждал и не звал! Уезжай! Скройся! Оставь в покое мою семью! Алексей стоял, не в силах ничего сказать! «Неужели эта злая, похожая на загнанного зверя женщина - его мать? ». Её слова: « Ты - моя ошибка молодости» - так и звучали у него в ушах. Алексей, тяжело вздохнув, поднялся с дивана: - Прощайте, Лидия Вениаминовна! Я никому не выдам тайну. -Зато я всё папе расскажу! Алексей и Лидия Вениаминовна вздрогнули от неожиданности, в дверях, опираясь о косяк, сложив руки на груди стояла Альбина. Она с негодованием и ненавистью смотрела на мать. -Я всегда считала тебя хорошим человеком, а ты, мама - дрянь! Самая настоящая дрянь! *** -Прости, сестричка! - должен идти, тихо сказал Алексей, опустив глаза в пол, чтобы спрятать слезы. Он бежал куда глаза глядят. Хотелось лопнуть, как лопается воздушный шар, разорваться на мелкие частицы и исчезнуть из этой жизни навсегда. Через несколько дней Алексей пошёл в военкомат и завербовался в горячую точку. Провожать его пришли Иван Романович и Альбина. Иван крепко, по-мужски обнял парня по плечу. -Ты, сынок, держись там! И знай, что мы с Алькой - твоя семья. Мы ждём тебя, так что возвращайся! Альбина обняла брата и прошептала ему на ухо:- Возвращайся, братик, мы тебя любим. У Алешки потеплело на душе. Пусть у него нет матери, но он не один в целом свете. Теперь у него есть отец и сестра. Жаль только, что он успел полюбить Альбину больше, чем сестру. А Лидия осталась совсем одна. Иван развёлся с ней. Сказал, что не ожидал от нее такого чудовищного поступка. А она продолжает винить во всём… Алешку, который «вечно появляется невовремя». Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно