Душевные истории

Я спрашиваю: «Что вы не идёте домой? » А они мне говорят: «Мы без мамы не пойдём. Нам идти некуда». Отец-то от них ушёл, а мама вот умерла. «Ваша мама теперь на небесах,— говорю.— Пойдёте ко мне жить?». Кивают. Ну, я и привёз их в монастырь. Буквально через пару месяцев к воротам подбросили новорожденную девочку в коробке от бананов. Мама родила её под Новый год, в коробку бросила и принесла к нам. Сколько она там лежала в мороз, не знаю. Я взял её в руки, она была холодной как камень. Совсем замёрзла. Мы скорее отвезли её в больницу. Все врачи говорили, что шансов нет. Но с Божией помощью девочку удалось спасти. Врачи сами дали ей фамилию Счастливая. А назвали мы её Катенька». Стёпку батюшка встретил в интернате для детей-инвалидов. Безрукий мальчишка выскочил вперёд и прочитал отцу Лонгину стихи собственного сочинения. Потом он ходил по пятам за священником с матушками, а когда тот собрался уезжать, Стёпа прижался лицом к рясе и попросил: «Заберите меня, пожалуйста, отсюда!». Батюшка заплакал и увёз Степу с собой. «Мы сначала думали: ну заберём 50. Потом — 100. Затем решили — и 150 ребятишек сумеем досмотреть, но… Они ж, бедные, так настрадались за свою ещё коротенькую жизнь, что сил нет у меня: знать, как им больно, и не забрать к себе! И когда их было уже 200, считал — ну это всё! Но как же «всё»?.. Теперь говорю, наверное, 300 будет». Приют принимает детей со всей страны, в том числе и инвалидов. Некоторые из детей болеют ДЦП, раком. Для 50 ВИЧ-инфицированных детей построили отдельный корпус. Благодаря стараниям батюшки в приюте появились и великолепные медицинские кабинеты, и самое современное оборудование. С 90-х годов Александр вместе с единомышленниками построили для детей спортзал, игровые комнаты, бассейн, вольер с павлинами и даже конюшню для пони. До сих пор не верите в светлых людей? Они среди нас. Если история пришлась Вам по душе, нажмите Класс, мне будет очень приятно

Драгоценные крошки... Кто помнит 90-е годы? Голодные 90-е? Именно голодные. Так вышло, что осталась я с тремя детками одна. И помощи ждать неоткуда было. Работала медсестрой в детском саду. А когда совсем невмоготу стало, «дезертировала» из медицины на фабрику-прачечную. Первая зарплата была в четыре раза больше, чем в саду. Вроде полегчало, и тут обвал. Рухнула государственная пирамида. И зарплата пропала. Её не платили по нескольку месяцев подряд, а когда появлялись иногда деньги у руководства, платили по очереди. Кто успел, тот и взял. А дома дети голодные, трое. Можно много об этом писать, сколько пережили, переголодали, переплакали. Но мой рассказ о крошках печенья. Пошла я, как-то, на Пражский рынок, что рядом с метро Пражская был. Чего там только не было. Глаза разбегаются. Денег мало. Хочется купить продукты и какое-нибудь лакомство детям. Вижу, в палатке очередной, множество лотков с печеньем. Всяким разным, разнообразным. Подошла, и стала прикидывать, что бы такое купить, чтобы всем хватило, и не дорого. Выбрала, попросила взвесить грамм триста, ну чуть больше, чтоб всем по две штуки. Женщина-продавец взвесила, заговорила со мной. А давайте хоть полкилограмма. Нет, говорю, не уложусь. Тогда эта добрая женщина вытаскивает из-под прилавка целый пакет крошек от разного, разнообразного печенья и протягивает мне. Вы берите, не бойтесь, это в упаковках остается, я себе собирала. Возьмёте пачку маргарина, муку и приготовьте тесто, в тесто крошки от печенья и выпекайте. Я всегда так делаю. Будет очень вкусно. Вот сижу я сейчас, пишу, и слезы текут по моим щекам. Я так и сделала. Крошек хватило на три выпечки. И действительно было очень вкусно. Детки были рады. Прошло много лет, а я до сих пор вспоминаю эту добрую женщину, огромное ей спасибо. Mожет, она прочитает эти строчки.

УРОК ОТЦА НА ВСЮ ЖИЗНЬ Когда моему сыну было лет семь, и мы всей пока еще маленькой семьей ехали куда то за город. Заехали на заправку, купили мороженного и едем, получаем удовольствие, лето, жара, мороженное, жена, сын, благодать… Тут мой сын открывает окно и выбрасывает обертку. Скорость автомобиля была небольшой и я смог очень быстро сориентироваться и припарковать машину на обочину. Молча вышел из машины, открыл багажник, освободил от продуктов один из ашановских пакетов, вывел сына из машины и попросил собрать весь мусор с обочины. У сына гордыня, еще и жена попыталась заступиться… Но женщина была отправлена в машину слушать музыку, а сыну объяснил что пока он не принесет мне полный пакет мусора мы дальше не поедем, и соответственно всех «ништячков» обещанных нами уже не будет. Сын в начале со слезами, а потом с каким то азартом на глазах пошел собирать мусор. Я взял второй пакет и пошел рядом. За неполных полчаса мы очистили маленький участок дороги от следов жизнедеятельности нашего народа и вернулись в машину. Далее я объяснил сыну почему он пошел собирать мусор — потому что Россия это его Родина, а Родину надо любить. Говорил много, нудно (как считает моя жена), с примерами, но так чтоб он понял. А в конце сын спросил: — А почему ты пошел собирать за мной? — То что ты бросил обертку в окно — это в первую очередь моя ошибка. Я упустил что-то в твоем воспитании, и поэтому должен был понести наказание вместе с тобой... Скоро сыну будет 13 лет, у него две маленькие сестренки, и вчера я удовольствием наблюдал как он учит их не мусорить… Спасибо моему отцу — его жизненная мудрость при нашем воспитании так сильно мне помогает правильно поучать своих поучат. 🩷 Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много новых увлекательных историй!

Соня в детском доме была совсем недавно – ее мать умерла от передозировки, а других родственников у нее и не было. Это было не так уж и плохо – девочка была хотя и беспризорная, но домашняя, к какой-никакой любви приученная. Первое время сложно им было, но через год все сладилось – Соня из тощего ребенка с синюшной кожей превратилась в румяную куколку, послушную и ласковую, только вот читать никак не хотела учиться. - Кеша, да оставь ты ее, в школе научат, – успокаивала мужа Лариса, которую их занятия изрядно раздражали: у нее и так голова болела постоянно, а тут еще и это. Мужу она не говорила, но что-то со здоровьем у Ларисы было не так – стоило ей встать, как в глазах темнело, сколько ни пей анальгетиков, в висках вечно трещит, еще и аппетит совсем пропал. Заподозрила она недоброе и пошла втихую от мужа анализы сдавать – одно, другое, третье... - Да все с тобой в порядке, – говорила ей приятельница, терапевт с опытом. – Ну, гемоглобин немного понижен, но не критично, ты сама говоришь, что почти ничего не ешь. Погоди... А уж не беременна ли часом ты? Ларисе и в голову не могло прийти, что в сорок четыре года она забеременеет – что за глупости, уж если столько лет пытались и ничего... Но к гинекологу пошла, решив, что проблема как раз тут может скрываться – ранний климакс у нее, не иначе. - Э, подруга, четвертый месяц у тебя, поздравляю! – заявила ей знакомая, у которой Лариса много лет лечилась от бесплодия. – Там, где медицина бессильна, помогает только чудо, правда ведь? Эта новость немного ошеломила Ларису – как же так, у нее и возраст уже вон какой, и Сонечка ревновать будет. А вдруг она разлюбит Соню, когда своего ребенка родит? Хоть бы это был мальчик! Иннокентий же был просто на седьмом небе от счастья и каждому встречному рассказывал, что случилось чудо, и в пятьдесят один год он, наконец, станет отцом. Родилась девочка – здоровая, с карими глазками, как у папы, с тугими кудряшками, как у мамы, горластая – не пойми в кого! Тут уж получили они полный комплект всех проблем, по сравнению с которыми нежелание учиться читать казалось милой прихотью: девочка все время орала, просыпалась каждый час, требовала носить ее на руках. По мере взросления легче с ней не становилось: кризис трех лет растянулся на год, в садике была главной задирой, в школе училась плохо, не то, что старательная Сонечка, а про подростковый возраст вообще страшно вспоминать. Полина, правда, помнила это совсем иначе. Ее детство было окрашено бесконечной тревожностью немолодых родителей: туда не ходи, это не пробуй, тут продует, нам покусают. По природе своей она была любопытной и смелой, и жить в этих правилах и ограничениях было непросто, отсюда и подростковые закидоны. А еще она страшно ревновала родителей к старшей сестре – той всегда отдавали самый вкусный кусок, подарков ей доставалось в два раза больше, а ругали ее в два раза меньше, даже когда она заслуживала. Этого отношения Полина не понимала – обычно младших балуют, а тут все старшей и старшей. Она только и слышала: - А Соня в твоем возрасте... - Посмотри, как Соня... И так далее. Полина не знала, что Соня – приемная дочь. Сама-то Соня, конечно, была в курсе, но никогда об этом не говорила, как и родители, а больше кто бы ей сказал? Узнала Полина все случайно, вернувшись домой раньше обычного – голова разболелась, а последними парами все равно были скучные предметы (к тому времени, Соня уже окончила медицинский институт, пошла по стопам родителей и поступила в ординатуру, а Полину с трудом устроили в колледж на дизайнера). День был жаркий, будто еще летний, и дверь была приоткрыта, чтобы создать хоть какое-то подобие сквозняка. Родители были в отпуске, только вернулись из леса, набрав два ведра грибов, и теперь сидели на кухне и начищали их. - Вот все говорят гены, – услышала Полина голос отца. – А на деле – непонятно что влияет. Воспитали мы их одинаково, а ты посмотри, что вышло! Соня хоть и по крови не наша, но похожа-то как на нас! А Полька – родная кровь, только где там наша кровь затерялась – неясно. Так что чушь это все, и гены, и воспитание. Я так считаю, что дело в душе. - Кешенька, ты чего это, в религию решил податься на старости лет? - А почему бы и нет? Кто-то же всех нас создал? И чудеса какие творятся – вон, дочка наша разве не чудо? Нет, Ларочка, как ни крути, а Бог – он есть. Полина стояла онемевшая, не в силах пошевелиться. Она вовсе и не думала подслушивать, но обнаружить себя сейчас уже было поздно. - Если он есть, то пусть образумит как-нибудь нашу девочку, устала я с ней воевать. Хоть бы в колледже училась, правда, что за профессию она себе выбрала... Ну разве это профессия? Хорошо, что хоть Сонечка правильно все делает. Не зря мы ее удочерили. Осторожно, шаг за шагом, Полина отступила к выходу и выскользнула за дверь. Душу ее переполняли смятение и обида – как же так получается, что родная дочь она, а любят больше Соню? До ночи она прошаталась по улицам, дома, как обычно, получила выговор от родителей. Но сегодня он был окрашен как-то иначе, теперь Полина на все смотрела другими глазами. Из колледжа ее отчислили после первой же сессии: в голове так и стояла та мамина фраза «что за профессию она себе выбрала», и учиться совсем не получалось. Папа ругался, мама плакала, а Полине было все равно. Она устроилась барменом в любимую кофейню, где и встретила Толю. Он был высок, широкоплеч, с черной бородкой и весь в татуировках. Даже Соня, когда они случайно ее встретили, прогуливаясь вечером по набережной, начала отчитывать сестру за такого парня – дескать, сразу видно, что он ненормальный, а родителям и вовсе такого нельзя было показывать. И Полина не показывала, тем более они с Толей решили, что поедут жить в Таиланд. Как жить, на что жить, им было неважно, главное, что вместе. Конечно, мама принялась причитать, уговаривала ее остаться – дескать, отец и так слаб, а случись с ним чего, как Полина из своего Таиланда будет добираться? Тут встряла Соня и рассказала родителям про подозрительного парня сестры, и все в их глазах встало на свои места – он заморочил ей голову, и до добра это не доведет. Полина все равно улетела, хотя ей было жаль маму, и, тем более, отца, который и правда в последнее время стал сдавать, жаловался на сердце и почти не выходил из дома. - Какая же ты эгоистка! - сказала Соня. – Вот я ни за что не променяю маму и папу на какого-то татуированного мужика! Полина могла бы ей сказать, что, вообще-то, это не ее родители, но она не была жестокой, пусть злилась на сестру, на самом деле ее любила. - Присматривай за ними, хорошо? – попросила она. Мама была права – Полина не успела на папины похороны. Она вылетела сразу, же как узнала, но все равно опоздала. Дома ее не было четыре года, и она поразилась, как сильно изменилась мама: не то, что постарела, но вся как-то ссохлась, согнулась чуть ли не пополам. - Прогрессирующий артроз, – сухо сообщила Соня. – Пока ты там на пляжах загораешь, я тут за папой ухаживала, а теперь еще и мама на мне. Так что не обессудь – квартиру родители на меня отписали. Полине было наплевать на эту квартиру, ее гораздо больше волновало, что теперь будет с мамой, но забытая почти обида всколыхнулась – и опять все приемной дочери, а родной ничего. Через месяц она вернулась к Толе – к тому времени, они уже объехали несколько азиатских стран, и останавливаться пока не собирались. Он освоил один из языков программирования, настоял на том, чтобы Полина прошла курсы дизайнеров, сам их оплатил, а потом она как-то заинтересовалась созданием сайтов, и все у них пошло неплохо. Жить в теплых местах им нравилось, хотя они еще не определились, где хотят остановиться, может, и на родину вернутся. Уезжала она с неспокойным сердцем, все время стояла перед глазами мамина скрюченная фигурка. Она обещала себе, что минимум раз в год будет приезжать домой, но ее планам не суждено было сбыться – сначала она сломала ногу перед самым вылетом, притом неудачно: долго лечили, делали две операции. После этого Толя вдруг решил, что им нужно пожениться, а то его даже в палату к ней не пускали, пока она в больнице лежала – кто он, не муж же? Сначала свадьба, потом Толю пригласили в Китай на работу, так что в следующий раз она смогла прилететь только через три года. Дверь не открылась ее ключом, что было неудивительно – вместо старой, с потертой ручкой и привычными царапинами, блестела новая, железная. Полина предупредила сестру, что прилетит (мама теперь редко брала трубку, зрение у нее упало, и сама она с телефоном не справлялась, но Соня регулярно набирала Полину и давала им с мамой поговорить), так что в дверь позвонила смело. Встретил ее незнакомый мужчина, высокий импозантный красавец, она даже подумала, что дверь перепутала. Но из-за его плеча показалось чуть испуганное лицо старшей сестры. - Полина, как хорошо, что ты прилетела! Заходи, заходи! В квартире все было по-новому, незнакомая мебель, другие обои, даже запахи изменились. - Я к маме, – сказала Полина, скинув обувь и бросив чемодан у порога. - Погоди, - остановила ее Соня. – Мамы тут нет. Сердце у Полины похолодело. - Как нет? Соня беспомощно посмотрела на так и не представившегося красавца. Он протянул Полине руку и сказал: - Сергей, муж Сони. Проходите на кухню, мы торт специально купили, будем чай пить. На кухне Полине рассказали, что мама совсем сдала – почти ничего не видит, не ходит, а Соне надо работать, так что пришлось устроить ее в пансионат. - Ты не думай, – горячилась Соня. – Это не какой-то дом престарелых, платное приличное заведение, ей там хорошо. Торт есть Полина не стала – вытребовала с сестры адрес пансионата и поехала туда. Мама сидела в кресле, совсем неузнаваемая. На глазах странные очки в сеточку, смотрит телевизор. - Мама? Полине показалось, что ее голос прозвучал по-детски тонко. Мама обернулась. - Полина? Она кинулась, бросилась на пол, обняла ее ноги. - Мамочка, ну почему ты мне не сказала, что она тебя сюда упекала! Мама гладила ее по спутанным волосам, улыбалась. - Ну что ты, доченька, никто меня не упекал, я сама так решила. Ей тяжело, работа, а теперь еще и муж... И вновь в душе всколыхнулась старая обида. - Вы всегда ее больше любили, чем меня, – выпалила Полина. – А ведь она вам неродная! - Что ты, доченька, – прервала ее мама. – Ну что ты такое говоришь! - Ага, меня вы ругали, а ее хвалили, на мой день рождения ей подарки покупали, а на ее мне нет. Вы даже квартиру на нее переписали! Мама смотрела на нее, словно Полине снова было пять, и она не могла понять, как завязывать шнурки. - Все наоборот, девочка моя, все наоборот, – тихо проговорила она. – Мне было так стыдно, что я люблю тебя больше, чем ее, что всю жизнь я старалась загладить свою вину. И ругала я тебя только потому, что боялась за тебя безумно! За нее тоже боялась, но не так. И папа тоже – ты же читала его письмо. - Какое письмо? - А разве Соня тебе не отдала? Полина покачала головой. - Я поговорю с ней, – пообещала мама, и голос ее стал суше. – Ты не сердись, она просто ревнует. Полина хотела возразить, но вдруг в памяти стали всплывать кадры. Они с папой идут по больнице, и он каждому встречному с гордостью говорит – это моя дочь! Мама заглядывает к ним в комнату, поправляет одеяла, и долго стоит над ней, смотрит, а Полина притворяется, что спит, и не может понять, что маме нужно. Папа плачет на ее выпускном, а на выпускной Сони он не пошел – дежурство было, туда только мама пошла. Мама кричит как сумасшедшая, потому что нашла у нее сигарету, а ведь Соня давно уже курит, родители не могут этого не замечать... Обняв маму еще крепче, Полина сказала: - Мам, я заберу тебя отсюда. Сниму квартиру, будем вместе жить. - Не надо, милая, зачем тебе это? И тебя муж ждет, я же все понимаю! Полина покачала головой – она твердо решила. В тот же день она позвонила мужу и все объяснила. Странно, но он ее не поддержал, тоже принялся уговаривать оставить все как есть, к маме можно чаще летать, да и все, а уход за ней лучше в пансионате будет. Полина обиделась и бросила трубку. За неделю она разобралась со всеми делами – сняла квартиру, перевезла маму, с работой у нее и там было хорошо, можно из любой точки света работать, какая разница, в Китае она или здесь. Папино письмо у Сони она забрала и рыдала над ним всю ночь, еще больше уверяясь в том, что поступает правильно. - Дура ты, – сказала ей сестра. – Мужа твоего быстро какая-нибудь китаянка окрутит. Может, она была и права – время шло, а он и не говорил о том, что хочет переехать, отговаривался работой, проектами, обязательствами. Созванивались они все реже, разговоры их были все резче. Да и времени у нее не было – работа, мама, дом и прочие дела. Конечно, она тосковала по мужу, но в глубине души считала, что все к лучшему – ей, как и маме, ставили бесплодие, и уже четыре года они не могли зачать ребенка. Толю она любила по-настоящему и желала ему счастья, а раз она не может подарить ему радость отцовства, пусть это сделает другая. Поэтому она не удивилась, когда он перестал отвечать, всплакнула, конечно, но ситуацию отпустила. Звонок в дверь прозвучал так громко, что она вздрогнула. - Кто это? – послышался голос матери. – Соня приехала? Надо отдать должное Соне – она раз в неделю приезжала навестить мать, даже теперь, когда Полина была с ней. Полина открыла дверь и чуть не задохнулась – на пороге стоял Толя. - Что-то жена не очень рада меня видеть, я посмотрю! – заулыбался он. Полина бросилась ему на шею. - Ты насколько приехал? – спросила она после бурных приветствий, знакомства с мамой и положенного чая с тортиком. Толя посмотрел на нее, словно Полине было пять лет, и она не знала, как завязывать шнурки. - Я навсегда, – сказал он. И это было правдой. Он остался с ней, а через год ее мама стала бабушкой. Это событие взбодрило ее, и хоть на ноги она не встала, вела вполне-таки активную жизнь и с внучкой Полине помогала. - В нашей семье все время случаются чудеса, – приговаривала она. Соня тоже родила ребенка, а потом еще одного. Полина так и не смогла простить ее, но отношения поддерживала. Ради мамы. Автор: Здравствуй, грусть! Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄ И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄

Мне было лет четырнадцать. Я ехала в троллейбусе без билета, когда зашли контролеры. Как честная и правильная девочка, я предсказуемо растерялась и почти готова была расплакаться, когда вдруг незнакомый молодой человек, который, видимо, заметил мою панику, ни слова не говоря, вложил мне в руки талон и вышел. Двери закрылись. Я не успела сказать «спасибо». Я просто пробила талон и вот уже больше пятнадцати лет храню его в школьном блокноте как напоминание о том дне, когда совершенно чужой человек лучше всей классической русской литературы, вместе взятой, показал мне ценность доброты. С тех пор я встречала много разных людей. Праведников, постящихся и бьющих поклоны, но готовых пхнуть тебя в спину, стоит только замешкаться у стола со свечами. Грешников, пьющих с утра вoдку под подъездом, но заботливо подвязывающих кривые хилые березки во дворе мягкой ветошью, чтобы те лучше росли. Очень умных людей, попрекающих глупых, но так зло и гадко, что едва сдерживаешься, чтобы не заткнуть им рот рукой и не напомнить, что ум и яд несовместимы, иначе зачем тогда ум, если все равно опускаешься до состояния раздраженного животного. Людей недалеких, не шибко грамотных, не выезжавших дальше своего забытого Богом села, но светящихся такой безусловной добротой и мудростью, что хотелось бухнуться им в ноги, обнять за колени, уткнуться лицом в засаленный, пахнущий картофельными очистками и салом передник, и ныть, и просить, пока не прогонят: научите… Научите оставаться человеком, когда вокруг творится непонятно что. Научите не озлобляться, не искать выгоды, не просчитывать наперед двадцать восемь вариантов развития событий, а любить и принимать. Не пытаться исправить, улучшить, дополнить и усовершенствовать, а радоваться тому, что есть. И быть благодарным за то, что есть. (с) Ольга Примаченко 🩷 Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много новых увлекательных историй!

Солнце уже садилось, отражаясь оранжевым заревом на облаках. Нина Ивановна поливала из ковша дождевую воду на руки сыну и рассказывала свои новости. - Клуха сегодня цыплят вывела, я с утра в огороде полола, пока не жарко было, а потом стиркой занималась и дом прибрала, вот время и пролетело… Они сели за стол, Нина Ивановна подала в тарелке душистую тушёную картошку с малосольными огурцами. Егор взял кусок хлеба. Привык всё есть с хлебом. Откусив пару раз горбушку, спросил: - Что за хлеб такой? Сама, что ли, испекла? Он поднёс кусок к лицу и блаженно вдохнул аромат, и потом смачно хрустнул корочкой. - Да где там сама… Если бы. Некогда мне ещё и с хлебом возиться. Да и рецепт надо точный знать. А вот она печёт вкусный. К ней все стали за хлебом ходить, кто рядом живёт. - Да кто – она-то? - А? Да соседка наша через три дома, Настя, учительница новая. - Это которая маленькая? Что она там преподаёт? - Литературу и русский язык. А ещё на все руки мастерица. Поэтому и труды ведёт в школе тоже. Научила девчонок шить и вязать, а теперь вот все девочки начали хлеб по домам печь. Только вот у самой Настасьи Сергеевны лучше всего получается. Непростая это наука, у неё и закваска своя, доморощенная, - рассказала мать. - Значит, заткнула она вас за пояс, деревенских. Вот тебе и городская девка! – засмеялся Егор и взял второй кусок хлеба. - Выходит, что так. Вот, настоящая учительница. И дети её любят. Не гляди, что ростом маленькая. Зато удаленькая… - похвалила учительницу Нина Ивановна. Егор был не женат, хотя ему уже было двадцать девять лет. Мать сетовала, что сын не хочет обзаводиться семьёй, но ничего поделать не могла. Егор наотрез отказывался обсуждать свои планы. Девушки в селе заглядывались на него, но ни с одной до свадьбы дело не доходило. - Опять не такая? – иногда спрашивала мать, а Егор усмехался и уходил от разговора. Однажды Нина Ивановна приготовила в выходной день обед, и попросила Егора сходить за хлебом к Насте. - А что, в магазине нет хлеба? – поинтересовался Егор, - ах, да… там же не такой. Тут рядом и вкуснее. Он взял деньги, авоську и пошёл к соседке. Дверь в дом была открыта, и как только Егор вступил в сени, аромат свежевыпеченного хлеба окутал его, словно волшебным туманом. Что-то родное, тёплое, сладкое и убаюкивающее было в хлебном духе. Парень вошёл в кухню и привычно громко спросил: - Есть дома кто? Но тут же осёкся, увидев необычное убранство кухни. На окошках белели кружевные занавески, на большом деревянном столе была нарядная вышитая полотняная скатерть. Вдоль русской печи на деревянной многоярусной полке рядами стояли глиняные горшки и крынки всяких размеров. Полы в избе были тщательно вымыты, а разноцветные половики придавали красок и уюта. В кухне было тепло, печь остывала. Из комнаты вышла Настя, невысокая кареглазая девушка в простом льняном платье. На голове белел платочек. Она улыбнулась и спросила: - За хлебушком? - Да, от Нины Ивановны я. Егор. - Да, я знаю. Нина Ивановна рассказывала. Вы много работаете. Отличный тракторист и передовик. Аппетит должен быть тоже хороший! – улыбнулась девушка. Она подошла к столу и откинула с большого подноса полотенце. Там лежали ещё тёплые буханки ржаного хлеба, от которых и шёл потрясающий аромат. - У вас как в музее, - восхищённо проговорил Егор, - не ожидал даже. Это кто же это всё придумал? Уж и не знал, что ещё живут так люди. - Как? – хитро спросила Настя. - Да все норовят современные ремонты сделать, печи сносят, если газ в деревне есть. А у вас вот, наоборот, печка в работе! - Просто именно в печи самый вкусный хлеб получается. Живой огонь чудеса творит, - ответила Настя, - да вы наверняка хлеб уже пробовали. Понравился? Егор кивнул, принимая буханку. Он прижал её к щеке и втянул аромат. - Не то слово. Волшебно! - Нормально. Такой и должен он быть. Самое вкусное, что есть на свете… искренне сказала Настя, - а вы приходите. Два раза в неделю я пеку, только для своих. А остальные пусть учатся. Мои ученицы тоже стараются. - А сама-то где научилась? – спросил Егор, - где такому учат, уж не в училище, и не в институте? - Там тоже многому учат, но хлеб меня научила печь мама. А её учила бабушка. Это у нас семейное. И я рада, что тут у меня отличный дом и хорошая печка. Это важно. - Надолго ли к нам учительствовать? – спросил Егор, направляясь к выходу. - Пока не знаю. Два года надо отработать по распределению. А там – посмотрю, - Настя улыбнулась и проводила Егора до порога. За обедом Егор молчал. Он ел хлеб и о чём-то думал. Мать только спросила его: - Деньги Насте передал? Она и так копейки берёт, спасибо, что не отказывает. Главное – чистоплотная. Дома всегда порядок, когда не зайди. - Угу, я видел, обалдеть просто. Как в музее… - опять сказал он, всё ещё удивляясь обстановке Настиной кухни. - Ты, наверное, только в кухне был? А вот бы в комнату зашёл, так там вообще – кружевное царство. И всё сама она, рукодельница, связала и сшила. Откуда к нам она такая попала? Как из девятнадцатого века, ей-Богу… Егор ничего не ответил, но и не прервал рассказ матери, а это ей уже сказало о многом. Значит, запала в душу девушка, значит, понравилась. Теперь за хлебом к Насте почти всегда ходил Егор. Мать радовалась втайне, что он не отказывается, и каждый раз приходит от Насти с хорошим настроением. А девушка баловала его. То пирожками и чаем угостит, то ломоть свежего хлеба попросит отведать, который по-особому испекла с тыквенными и льняными семенами. Часть угощений Егор приносил матери. Нина Ивановна хвалила девушку и уже открыто говорила: - Ай, да Настя, вот такая невеста будет хороша для любого умного человека… Егор ничего не отвечал. Он действительно прикипел душой к девушке. Его подкупала её простота, улыбчивость, мягкий тихий голос, и сводил с ума запах свежего хлеба, разливающийся по всей избе. Когда он смотрел на Настю, ему казалось, что она сама источает этот удивительный аромат, а тепло, размягчающее и тело, и душу, исходит не от печи, а от её натруженных рук, маленьких ладошек с тонкими пальчиками. Однажды он в привычное время забежал к ней на крыльцо и прошёл в сени, торопясь за хлебом, как вдруг услышал в избе незнакомый мужской голос. Он приоткрыл дверь и заглянул в кухню. За столом сидел парень с вьющимися светлыми волосами и, вольготно облокотясь на стол, ел пироги, запивая чаем. Настя сидела спиной к Егору и не увидела его. Но Егор заметил, что она заботливо подливала гостю чай и ласково приговаривала: - Ты ешь, ешь, Андрюша. Боже, как я соскучилась... Егор прикрыл дверь и быстро ушёл, стараясь быть незамеченным. Он вернулся домой и уединился на веранде, где прилёг на старом диване, уткнувшись лицом в подушку. Мать не сразу поняла в чём дело. Она ждала сына к ужину с хлебом, но не дождавшись его, пошла к Насте сама. Когда женщина вернулась домой, Егор уже сидел в кухне, посматривая в окошко. Он старался выглядеть равнодушным, но о визите матери к Насте ему было интересно узнать. - А ты чего хлеба-то не принес? Настя спрашивала о тебе, - спросила Нина Ивановна. - А чего мне там делать? Мешаться? – пытаясь не волноваться, сказал Егор. На самом деле ревность душила его, и сейчас он готов был разорвать на части всякого, кто приблизится к девушке, но её ласка и слова к незнакомцу останавливали его. Егор недоумевал, как она могла очаровать его так быстро, когда у неё есть тот, другой, с белыми кудрями и карими глазами? - Почему мешаться? – спокойно сказала мать, - познакомился бы с её гостем. Всё-таки брат родной. Егор вскочил, как пружина. - Брат? Как – брат? - Да так, родной брат навестить приехал. Имеет полное право, - искорки засияли в глазах у матери, - ты бы после ужина отнёс ей деньги. Я хлеб забрала, а деньги наверняка у тебя в кармане остались. Неудобно должать. Егор наскоро поел, и сразу же пошёл к Насте. А Нина Ивановна мыла посуду и напевала вполголоса. А потом подошла к иконке и перекрестилась. - Ну, теперь, думаю, дело сладится у них? А? Вот бы хорошо. Помоги, матерь наша Божия, Пресвятая Богородица… Она шептала молитвы, а солнышко светило в окошко и озаряло комнату нежно-оранжевым закатным светом, похожим на свет угольков из русской печи. Нина Ивановна прикрыла хлеб полотенцем, погладила его как что-то дорогое и прошептала снова: - Вот тебе и хлебушек. Недаром говорят: хлеб – всему голова… Счастья вам, мои детушки… Автор: Елена Шаламонова. Как вам рассказ? Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏

НЕВЕСТА БРАТА Жила у нас семья: Миша, Верочка и сынок Егорушка – шустрый, с отцом на речку бегал. Двор полной чашей, корова Зорька, поросята… А потом беда пришла. Поехал Миша осенью за дровами – придавило деревом. Нашли только к вечеру. Верочка после похорон словно постарела на десять лет. Сидит у печи, молчит. Только Егорка жмётся к матери, глазёнки испуганные. Но мир не без добрых людей. У Миши брат младший, Андрей, остался. Парень неженатый, молчаливый, крепкий. Стал Андрей к Верочке во двор наведываться: дрова поколет, воды наносит, сена корове даст. И с Егоркой возился – санки починит, машинку сломанную починит. Прошла зима, весна наступила. И поползли шепотки: «Андрюха со двора вдовьего не вылезает… Молодая вдова, деверь горячий – и года не прошло, как Мишку схоронили». Дошли эти злые разговоры и до Веры. Как-то пришёл Андрей крыльцо подправить, а она на порог: «Не ходи сюда больше, Андрей. Сами справимся». Он растерялся: «Дверь в хлеву с петель сошла, Егорке велосипед к лету…» – «Не надо, – отрезала. – Не позорь меня перед людьми». С того дня калитка закрылась. Андрей пришёл ко мне в медпункт через пару дней. Руку порезал. Сидит, трясётся. Налила я ему успокоительного. «Правду люди говорят, – шепчет. – Грешник я. Мишку больше жизни любил, а теперь спать не могу – её вижу. Предатель я». – «Андрей, – говорю. – Миша ваш на небесах. Неужто он хотел бы, чтобы жена от тоски высохла, а ты от вины сгинул? Жизнь для живых дана». Так прошло полтора года. Андрей к Вере больше не ходил, только гостинцы через Егорку передавал. Вера осунулась, руки загрубели, глаза пустые. Встретятся – поздороваются сухо и разойдутся. И вот по весне решил Андрей уехать – на лесозаготовку в соседнюю область. За день до отъезда пришёл попрощаться. Вера у печки чугунок чистит. «Уезжаю, – говорит. – Если что нужно – через соседей…» – «Скатертью дорога, – тихо ответила. – Справимся». Тут Егорка из горницы выскочил, старый трактор в руках держит (Андрей когда-то подарил). «Дядя Андрей! Ты насовсем уезжаешь? Как папа?» – к матери бросился: «Мам, скажи ему! Если дядя Андрей уедет, мы опять одни будем!» Вера выронила чугунок. Посмотрела на сына, на Андрея – и вдруг весь страх перед соседями слетел с неё. Но гордость упрямая – губы закусила и промолчала. Андрей шапку натянул и вышел. Хлопнула дверь. Всю ночь Вера не спала. Утро выдалось промозглое, туман над речкой. Слышу – ПАЗик у сельсовета тарахтит. И вдруг вижу: бежит Вера – в старом пальто на халат, галоши на босу ногу, платок сбился. Бежит по грязи. Подбежала, когда водитель уже дверь закрывал. Заскочила на подножку. В салоне бабки рты пооткрывали. Андрей на заднем сиденье с рюкзаком – аж привстал. Вера прошла по проходу, схватила его за рукав: «Слезай!» – «Вера, люди же смотрят…» – «Да пусть смотрят! – крикнула. – Мне всё равно… Пошли домой». Он поднялся, обхватил её тяжёлыми рабочими руками, прижал к себе. А она вцепилась в его куртку, уткнулась лбом в плечо – плечи мелко вздрагивают. Ни одна душа в автобусе даже не шелохнулась. Бабка Зинаида, что больше всех сплетничала, только перекрестилась и отвернулась. Живут они сейчас хорошо, расписались. Дом заново задышал, Егорка от Андрея ни на шаг. А старая яблоня, что со дня беды сохла, этой весной вдруг буйно белым цветом покрылась – аромат медовый на всю улицу. А вы как считаете: можно ли любовь предательством считать, если она из общей беды выросла и дала силы жить дальше? Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много увлекательных историй!

Витьку она не ругала, будь оно так, он, может, и не переживал бы. Ругала она себя – плакала, заламывала руки, говорила, что это из-за того, что она все время на работе (вечером, после смены в библиотеке, она шла разносить газеты) и из-за того, что не смогла удержать красавца мужа, который предпочел ей другую, более веселую и красивую женщину. Витьке слышать такое было неловко, он бы все отдал, лишь бы не было этих ее разговоров. Поэтому он пришел к Степану Павловичу, сел напротив и сказал: - Мне нужна тройка за четверть. Степан Павлович усмехнулся. - Э, молодой человек! Поздно каяться, приговор обжалованию не подлежит. Я уже все оценки в журнал выставил. Сердце у Витьки обрушилось куда-то в район желудка, брови, как у Пьеро, поднялись домиком. - Да будет тебе, ты чего так расстроился? Сам же всю четверть прогуливал. Это была правда. Но разве Витька виноват? Кто ставит труды пятым и шестым уроком в пятницу? Все эти чудесные пятничные часы он проводил в гостях у одноклассника Кеши. У того тоже вышла двойка, но его родители философски относились к подобным неурядицам жизни. - Мне очень надо, Степан Павлович, – хриплым голосом сказал Витька. – Ну, пожалуйста... Степан Павлович вздохнул. Честно говоря, детей он терпеть не мог, и почему столько лет работал в школе, было непонятно. Но этого лопоухого мальчишку ему стало жалко – он напоминал Степану Павловичу его самого в детстве. А вот Вовка совсем не был похож на него, все больше на мать. Первая жена Маша не была красавицей, но с ней было уютно и хорошо. Степан прожил бы с ней всю жизнь, но сначала орущий младенец, а потом еще молодая математичка по имени Анфиса... С Анфисой он прожил семь лет, а потом она обрила свои чудесные золотистые волосы и уехала в Индию, заявив, что благодарна ему за все, но больше не может быть его женой. На фотографиях в Одноклассниках она танцевала в цветном покрывале с высоким, смуглым мужчиной, а на другой этот же мужчина обнимал ее за осиную талию. Степан Павлович понял, что Анфиса уже не вернется, и почувствовал потребность в возобновлении отношений с сыном, а, может, даже с первой женой Машей. Первые две его попытки провалились с треском. Сын молча пялился в компьютер, Маша суетилась и говорила чужим голосом. Скейт, который Степан Павлович принес сыну в подарок, так и лежал нетронутый под столом. Жизнь, казавшаяся ему такой простой и понятной, резко сменила вектор. На Степана Павловича напала тоска, на пару с котом они питались консервами и смотрели по телевизору Дом-2. Идей, как из этого выбраться, не было никаких. И тут этот мальчик. - И где ты был всю четверть, можно поинтересоваться? – вздохнул Степан Павлович. Если бы тот соврал, придумал глупую отговорку, Степан бы его отправил восвояси. Но Витька честно сказал: - Играл в майнкрафт с другом. Слово «майнкрафт» показалось Степану Павловичу знакомым. А, точно – Маша жаловалась, что Вовка только и делает, что играет в эту новую игру по сети, познакомился там с другими такими же повернутыми из других городов и прогуливает школу. - Ясно, – протянул Степан Павлович. С ним редко случались озарения. Но тут произошло. - Хорошо играешь? - Во что? - В майнкрафт ваш. - Ну... Неплохо. - Посмотрим. Значит, так... И Степан Павлович изложил ему свой план: Витька должен научить его играть, найти там Вовку и законтачиться с ним. - Сын ваш, что ли? – догадался Витька. - Сын... Раньше он про эту игру ничего не слышал, а она оказалась такая интересная, что временами Степан Павлович забывал о своей первоначальной цели. Витька приходил к нему после уроков, и показывал, как играть. Схватывал Степан налету, потом Витька показал ему, как играть на серверах, но найти там Вовку оказалось не так просто. Пришлось звонить Маше и признаваться в том, что он планирует наладить отношения с сыном. Маша в его методах засомневалась, но помочь согласилась. Витька, который казался ему немного недалеким, свое задание понял хорошо. Разговорил Вовку, обещал познакомить с другом, посадил его за компьютер, хотя и с неохотой, не хотелось ему игру бросать. Ну а тут уже Степан не подвел – играл он еще плохо, но старался от Вовки не отставать. Степану Павловичу это все казалось таким невероятным, что пятерка по технологии за год Витьке была уже обеспечена. Через две недели Степан Павлович уже мало-мальски общался с сыном в сети, но без подсказок Витьки было еще сложно. И тут все чуть не рухнуло. К Степану Павловичу пришла мать Витьки, бесцветная худенькая женщина с грустным лицом. - Витя что, совсем плох? – спросила она. – Если даже по технологии его после уроков оставляют, то что говорить про математику... В голосе женщины звучало такое отчаянье, что Степану Павловичу стало ее жалко. - Да что вы! Наоборот, он очень способный, что я решил подготовить его к городскому конкурсу проектов. Глаза у женщины так и засияли. - Правда? - Чистейшая! Расстраивать эту несчастную совсем не хотелось. И пришлось Степану Павловичу и правда вписываться в подготовку к конкурсу. Витька сопротивлялся. - Вы же обещали, что в майнкрафт будем играть! Мы так не договаривались! - Будем играть. Но еще проект. Да мы легко с ним справимся, не переживай! Давай, например, этот, бизиборд сделаем. - Что? - Да такая штука для малышей, я в магазине видел. Там всякие ручки, замки, цепочки... Ну, дети же любят все такое. Стоит кучу денег. А самим можно куда проще и лучше, я уже придумал. Витька пожал плечами, но спорить не стал. Проект так проект. На следующий день он пришел с пакетом домашнего печенья. - Это что? – удивился Степан Павлович. - Мама передала, – словно бы извиняясь, проговорил мальчик. – В благодарность, что вы со мной занимаетесь. Степану Павловичу стало стыдно, его и так завуч уже похвалила, сказала, что не ожидала от него такой инициативы. - Ну... Спасибо ей, что ли, передай. На Новый год Степан Павлович купил Вовке футболку с крипером, а бывшей жене духи от Шанель. Вся премия, полученная к Новому году, ушла на подарки, но что поделать. Вовка, казалось, был рад ,что впервые за много лет Новый год они провели втроем, тем более Степан мог поддерживать с ним разговор, знал по совместным играм, что сыну интересно. Маша выпила шампанского и разрешила Степану взять ее за руку. «Эх, – подумал он. – Надо было Витьке хоть какой-то подарок сделать. А то что эта пятерка! Как он ловко все обставил, у меня словно новая жизнь началась!». Компьютера у Витьки не было, так бы можно было ему мышку подарить или коврик. А так что, тоже футболку с крипером? Ученику такое не подаришь. Степан Павлович долго думал и решил – куплю-ка я ему часы! Сам Степан в детстве именно о часах мечтал, армейских. Такие и нашел. Потом вспомнил, как его мама то печенье им на занятия передавала, то пирожки. Купил еще коробку конфет и чай в красивой новогодней банке. Адрес спросил у англичанки, классной руководительницы Витьки, сказал, что для проекта нужно. Глупо себя немного чувствовал, но все равно хотел хоть как-то отблагодарить Витьку, прям был уверен, что теперь все будет хорошо. Витька, как и ожидалось, встретил его с неловкостью, растерянно поглядывая за плечо. Тут и мать его появилась, в простом домашнем халатике. - Ой, Степан Павлович, здравствуйте! - А я вот, зашел вас поздравить с Новым годом, – ляпнул он и только тогда понял, что его визит могут расценить неверно. – Хотел узнать, как подготовка к проекту идет, – строго добавил он. Конечно же, эта Витькина мамаша (Майя её звали), потащила его за стол, принялась предлагать селедку под шубой, и оставалось надеяться, что не прошлогоднюю. Еле ноги Степан унес. После Нового года, и правда, все хорошо стало: Вовка согласился с ним в кино сходить, про друзей и игры свои рассказывал. Маша приглашала его на ужин, была с ним приветливой и мягкой, как и раньше. Но проект забрасывать нельзя было – Витька, как и прежде, приходил после уроков, сначала играл в майнкрафт, потом они работали над проектом. С пирожками и печеньем заниматься куда веселее было, да и Витька оказался интересным собеседником – мать его в библиотеке работала. Книжками сына с детства пичкала. В феврале Витька заболел, и хотя Степан Павлович уже сам вполне справлялся с майнкрафтом, стало как-то непривычно. Особенно без печенья и пирожков. Степан купил апельсинов и пошел навещать. Оказалось, что Майя тоже болеет, пришлось брать над ними шефство. Не успел Витька поправиться, как Степан Павлович сам заболел, видимо, подхватил инфекцию. Тут уже Майя в долгу не осталась – приносила ему бульоны в термосе и заваривала какой-то особый чай. Маша приезжать боялась, ей никак нельзя было болеть, на работе отчеты, но зато звонила почти каждый день, и Вовка звонил. Степану Павловичу стало даже неловко, словно он живет на две семьи. В марте, когда все, наконец, были здоровы, они поехали на городской конкурс. Майя тоже напросилась, очень переживала за сына. Она оказалась не такой уж и занудной – смеялась над его шутками, сыну дельные вещи подсказывала с докладом. На удивление всех Витька занял второе место. Они так радовались, а Витька больше всех, Степану Павловичу даже показалось, что он побежал к нему, чтобы обнять, но в последний момент передумал и обнял маму. Майя предложила пойти в пиццерию, отпраздновать, и Степан согласился. Там, сидя в пиццерии, их руки случайно соприкоснулись, и тут он почувствовал что-то такое, чего раньше никогда не чувствовал. Ни с Машей, ни с Анфисой. Это было совсем другое, непохожее на все, что было с ним раньше. И он был уверен, что Майя испытывает то же самое – видел по румянцу на ее щеках, но тому, как он опускает глаза, стоит ему на нее посмотреть. Второй раз Маша ему такого не простит, это Степан точно знал. Поэтому после пиццерии быстро попрощался и сбежал. Нужно было срочно ехать к Маше. Бизиборд еще этот несчастный, пришлось тащить его с собой. Вовка обрадовался. - Папа! У Степана потеплело на душе. Но тут он вспомнил про Майю и про Витьку и сник. Маши дома не было, пришлось ждать. Пришла поздно, удивилась его появлению. - Стёпа? - Маш, нам надо поговорить. - Какое совпадение... А я как раз хотела тебе звонить. - Зачем? Степан ожидал, что она скажет: «Я подумала над твоим предложением сохранить семью и решила согласиться». Поэтому он очень удивился, когда услышал: - Вовка, иди, в компьютер свой поиграй. А нас с папой поговорить надо. Она увела Степана на кухню и плотно закрыла дверь. - Степа, ты знаешь, Вовка так изменился с тех пор, как твоя Анфиса тебя отпустила, и ты стал к нам приходить. И я подумала, что будет хорошо, если мы будем вместе. Для Вовки. И я правда старалась. Но дело в том, что я встретила другого. И я беременна. Она замолчала. А у Степана словно камень с души упал. - Ну так я это... Поздравляю тебя! Маша смотрела на него сначала недоверчиво, потом радостно. - Так ты не сердишься? - Нет. - Все в порядке? - Да! - А Вовка? - Вовка – наш сын, – твердо сказал Степан. – И я сделаю все, чтобы он был счастлив. Ты прости меня, что все эти годы... Тут он вспомнил про бизиборд, который стоял в коридоре. - Погоди! У меня для тебя подарок есть. Он притащил бизиборд, и Маша рассмеялась. - Это что такое? - Подарок. Ребенку, – улыбнулся Степан. - Какой ты все-таки выдумщик! Ну, спасибо. Ужинать будешь? Степан уже хотел согласиться, было бы неплохо, но... - Давай в другой раз? Мне нужно кое-кого навестить. Маша кивнула. - Давай. Увидимся, Стёпа. - Увидимся, Маша. В цветочном киоске он купил букет, поймал такси и поехал к дому Майи и Витьки. Это было еще более неловко, чем тогда на Новый год, но почему-то Степан знал – его там ждут... Автор: Здравствуй, грусть!

Женский голос был злым и усталым. Оля, даже не видя ту, что походя прокляла ее, знала – глаза у этой женщины грустные. Не велик секрет. Не будет человек, у которого хоть какая-то радость в жизни есть, зла другому желать. Пусть даже и на эмоциях. - Вставай, дочка! – грязная, измазанная мазутом, рука была такой большой, что Ольга невольно подалась в сторону, испугавшись. – Да не боись! Не испачкаешься! Коленку-то, вон, как расквасила! Погоди-ка! У меня в кабине йод есть и бинтик. Сейчас поможем горю твоему! Пожилой водитель рейсового автобуса, на котором Оля должна была отправиться в село к тетке, принес пузырек с йодом, ватку и бинт, а потом совсем по-отечески подул на коленку Оли, когда та зашипела сквозь зубы. - Щиплется? Ничего, потерпи немножко! Пройдет! - Спасибо… - Да было бы за что! – усмехнулся водитель. – Тебе куда? - До Карповки. Там тетя живет. - Ишь ты! Все в город, а ты – наоборот. Чего так? - Я ненадолго. Живу тут. На фабрике работаю. А к тете только по праздникам получается выбраться или в отпуск. Вот, как сейчас. - Сумки твои, что ли? - Да. Там одежка детям, халаты и платья, которые тетя для себя и подруг просила, ну и так, по мелочи. У них магазин в поселке закрыли. А в город не наездишься. Да и денег нет. Ребятишек-то пятеро. Не разгуляешься… - Ничего себе! Куда столько-то по нашим временам? - Так, своих у нее только двое. Остальные – мои… Водитель невольно присвистнул, и внимательнее присмотрелся к Ольге. - Что-то ты не то мне в уши льешь, девонька! Ты же сама ребенок! Какие тебе дети, да еще и трое?! - Братья мои! И сестра! Маму мы в прошлом году потеряли. А бати у нас давно уже нет. Он утонул, когда мама Полюшку родила. Месяца не было, а уже дите сиротой осталось. Нам-то, старшим, хоть повезло. Мы папу помним. А Поля – нет. А как мамы не стало, тетя малых к себе взяла, а меня в город отправила. В поселке работы нет почти. На ферме платят мало, а ртов много. Вот и пришлось ехать. На фабрику устраиваться. - Вон оно что! – водитель кивнул. – Понятно! Прости, девуля! Плохо о тебе подумал. - Ничего страшного! Объясняться надо как следует! Тетя тоже мне все время твердит об этом! Я что-нибудь ляпну, а люди думают потом: «Что она сказать-то хотела?!» – Ольга легко и звонко рассмеялась, и водитель замер, любуясь ею. Ясноглазая, с чистым, словно росой умытым, личиком, Оля была хороша, словно зорюшка. На улице пройдешь мимо – не обернешься. Обычная девчонка. А как улыбнулась, бровью повела, ямочки на щечках заиграли – глаз не отвести! - Давай сумки твои! Я их пристрою. А сама ковыляй в автобус потихонечку. Еще минут пять, и поедем! – очнулся, наконец, водитель и усмехнулся. – Бабка твоя не ведьмой случаем была? - Нет! С чего вы взяли?! - Сила тебе, девонька, великая дана. Одним взглядом присушить можешь! Помни об этом! Я, вот, вроде и старый уже, и женат полвека без малого, а хоть сейчас бы за тобой на край света пошел! - Ой, скажете тоже! – засмущалась Оля. – Вам – шуточки, а у меня коленка болит! - До свадьбы заживет! – подмигнул Оле водитель. – Позовешь на свадьбу-то?! - А как же! Откуда Оле было знать, что ждет ее в поселке? Что свадьба, которую она ждала и торопила, так и не случится? Что жених ее, Павел, поведет под венец другую… С Павлом Олю познакомила тетя. - Хороший парень, Олюшка! Работящий, не глупый, из хорошей семьи. И не гулена. - Это-то откуда известно? – Оля смущенно прятала глаза. Какая из нее невеста?! Только-только школу окончила! Да и то едва-едва. Не до учебы было. Мама слегла, младшие на Ольге. Не разгуляешься! Да и не любила она этого. Стеснительной всегда была. Дома – огонек с припеком, а на люди выйти случится – словно подменили девчонку. Глаза в пол, кончик косы теребит, и, если волю дать, тут же сбежит куда подальше от компании. В поле чистом, с ветром, на «ты», а с людьми – сторожится. С детства самого такой была. - Олюшка у нас душа живая… - говаривала ее мама. Простые, вроде слова, а как сердце Оле грели. Она готова была горы свернуть, лишь бы услышать их снова от мамы. И с младшими помочь, и по хозяйству управиться. Все успевала! И ведь не тяжело было, не ломко. Все в радость! Ведь, для своих… А потом беда в ворота постучалась. И осталась Оля одна… Без мамы… Тетя, сестра отца, присматривала, конечно. И судьбу Олину устроить пыталась. - Тебе бы, детка, нужно замуж выйти. Так оно спокойнее. Тяжко одной-то! А при мужике все полегче. Я все решу! И за детей не волнуйся! Не брошу! Помогать будешь – спасибо скажу! А нет, так рада буду и тому, что ты пристроена! - Тетя, что ты такое говоришь?! Разве могу я младших бросить?! - Знаю, что не откажешься. Но хочу, чтобы знала – не одна ты! Родня человеку на то и дана, чтобы помочь да поддержать в трудную минуту. Когда-нибудь и мое время придет. Не вечная. И тогда уж я тебя о помощи просить буду. Жениха Оле тетка искала тщательно и с разбором. Не отдашь же кровиночку за кого попало?! Лучший нужен! Вот Павел и нашелся. Семью его тетка Олина хороша знала, а парень скромный был, такой же, как и Оля. Не видать да не слыхать. Гулять не любитель, в клубе только по праздникам появлялся, а больше с отцом на заимке пропадал или матери по хозяйству помогал. Разве не хорош?! Одного тетя Олина не знала. Что в Павла еще со школы влюблена была его соседка – Даша. Девчонкой на заборе висела, карауля своего милого, а как в пору вошла, и вовсе дороги ему не давала. Павел в ее строну и не смотрел, а она, знай, похохатывает: - Все равно мой будет! А Павлу Ольга глянулась… - Пойдешь за меня? - Пойду… - Ждите сватов! Тетка Оли, Евдокия, плакала от радости, когда в ее дом пришли сватать племянницу. - Ты, Дуся, не сомневайся! Как родную твою девочку примем! – уверяла будущая свекровь Ольги. – А если тебе детвора в тягость, так мы с мужем готовы помочь. Пусть молодые поживут сами какое-то время. Притрутся немного, обживутся. А там видно будет! О свадьбе сговорились быстро, но насчет сроков Евдокия вдруг уперлась. - Некуда спешить. Парню в армию, а Оле его ждать! А потом уж ладком-мирком да за свадебку! Ольга не сразу поняла, почему тетя так говорит. Но когда гости ушли, Дуся усадила ее рядом и объяснила все. - У тебя, Олюшка, кроме дома родительского, который на всех вас, детей, делить надо бы, ничего нет. Приданое мама твоя только-только начала собирать, хотя и говорила я ей, что поздно спохватилась. С чем в дом мужа придешь? Ты не гляди, что тебя приветили! Все до скорлупки вспомнят, если нужда придет. Не хочу тебя замуж выдавать с узелком. Не дело! В город поедешь. Пока Павел в армии, деньжат подзаработаешь, приоденешься, и немного пообтешет тебя городская жизнь. Полезно будет. А то ты у меня такая былиночка безответная – дунуть страшно! Самостоятельности не хватает тебе, вот что! Поезжай! Так Оля оказалась в городе. Сказать, что сложно было – ничего не сказать. Комната в общежитии, где шестеро девчат бок о бок трутся. Не убежишь, не спрячешься. Нет рядом поля чистого, где хоть песни пой, хоть в голос вой – никто не услышит и не осудит. Олю поначалу даже не приняли. Слишком уж тихая да скромная. А в тихом омуте, как известно… Но ничего, разобрались. На работу ее посмотрели, и поняли – не может плохой человек так трудиться. В помощи никогда не откажет, словом и делом поддержит. Подруги появились у Оли, а дальше дело легче пошло. Евдокия нарадоваться не могла. - Хорошая идея была, да, Оль? Павлик вернется из армии, поженитесь, и все будет хорошо! Ох, как же ошибалась Дуся! Никогда еще и ни в ком она так не ошибалась, как в будущем своем, как она думала, зяте! Павел из армии вернулся сразу к родителям. В город заезжать не стал. Они с Олей договорились, что денек-другой потерпят. Отпуск она оформила заранее, но со сроками не угадали. Пришлось Оле в городе задержаться. А накануне ее отъезда в поселок, девчонки, с которыми она жила в одной комнате, забегали вдруг, захихикали, и вручили Ольге свой подарок. - На свадьбу же приехать обещали! – опешила Оля. - А мы и будем! Но решили, что лучше будет, если мы тебе подарок сейчас отдадим. Открой коробку-то! Туфельки были такими красивыми, что Ольга даже в руки их брать побоялась. - Размер твой! Не сомневайся! И кожа хорошая! Это отец Лены Самохиной сапожничает. Мы ему твою мерку отправили, и он расстарался. Правда, красивые? - Очень! – Оля прижала к себе коробку. – Спасибо, девочки… - Будь счастлива, Оленька! Ты этого заслуживаешь! Эту коробку Оля спрятала на самое дно сумки, боясь помять или испортить подарок. И прежде, чем отдать водителю сумки, еще раз проверила ее, и только потом отпустила ручки. - Ценное у тебя там что? А то, давай в салон поставлю. У меня там закуточек есть у водительского места. - Подарок от девочек… На свадьбу… Оля словно очнулась. А ведь она – невеста! Больше года уже с этим званием ходит, а все никак понять не могла, что это про нее все! И радость эта, и счастье, которое впереди ждет, и любовь… Павла она любила. Робкой, несостоявшейся пока, а только зародившейся, проклюнувшейся, словно подснежник весной, девичей чистой любовью, которая всему верит и всего надеется… Глядя в окно, на мелькавшие мимо деревья, Оля думала, что еще немного, и вся жизнь ее изменится. Все будет иначе. И ее мечта о своем доме с беленькими чистыми занавесками на окнах и розами в палисаднике, станет реальностью… Не сошлось. Едва автобус подъехал к остановке, как Оля поняла, что ничего у нее не будет – ни счастья, ни дома, ни любви. Тетя, встречавшая ее, была в черной косынке, которую никогда не надела бы, если бы не случилось что-то плохое. - Тетя Дуся, что?! – Оля охнула, спрыгнув со ступеньки автобуса. Колено болело, а сердце ныло так, что в глазах потемнело. - Худо дело, Олюшка. Ох, худо… Но не здесь такие разговоры вести. Ступай за мной! Поблагодарив водителя, Ольга подхватила сумки и поспешила вслед за тетей, ловя на себе любопытные взгляды соседей. За спиной шептались, но слов было не разобрать. Евдокия шагала так быстро, что Оля совсем запыхалась, пока добралась до дома. - Да, что стряслось-то?! – не выдержала она, едва калитка закрылась за нею. – Тетя Дуся, почему ты в черном платке?! Слезы тети Олю напугали. Дуся ревела так, что даже ответить племяннице не смогла сразу. Ольга оттолкнула ее и кинулась в дом. - Дети! Но оба брата и сестричка сидели рядышком на стареньком диване и смотрели мультфильмы. Увидев сестру, они кинулись к ней обниматься. Ольга почувствовала, как сердце пропустило удар, и обернулась, ловя взгляд Евдокии: - Если не дети, то что?! - Павел… История была проста и незатейлива. Павел, вернувшись домой, согласился отметить с друзьями сразу два праздника – и предстоящую свадьбу, и свое возвращение. Даша же, крутившаяся по близости, подгадала момент, и пристроилась рядом. - Выпей, Паша! Тебе же теперь можно. Ты уже взрослый! - Не люблю этого, - отодвинул рюмку Павел. - А что любишь? – Даша украдкой подвинула рюмку обратно. - Олю люблю! – улыбнулся Павел. - Да? А расскажи мне о ней! Какая она? Беседа эта затянулась до поздней ночи. Компания гудела, Павел несколько раз порывался уйти, а Дарья умело вела свою игру. - Давайте выпьем, ребята, за то, что Паша с нами! А теперь за его свадьбу! А теперь за нас! Нет! За родителей! Это же святое дело! Захмелевший Павел сам не понял, как оказался не дома, а у Дарьи во дворе. Она довела его до сеновала: - Не надо тебе домой, Паша! Поспи здесь сегодня. А то родители ругать будут. А потом пристроилась к задремавшему Павлу под бочок. Как уж и что у них там случилось, никто так и не узнал. Свечку держать было некому. Мать Даши, увидев поутру дочку, крепко спящую рядом с Павлом, не стала будить «молодых», а прямиком направилась во двор к соседям: - Ну что, как будем позор делить? Пополам? Или нам все достанется?! Павла родители даже слушать не стали. - Натворил – отвечать будешь! Дашку мы с пеленок знаем! Позорить ее не дадим! Женишься! - А Оля как же? - А что ей сделается?! Пусть спасибо Богу скажет, что такую беду от нее отвел! Муж – остолоп! Что хуже-то может быть?! Эх, Паша! Не так мы тебя воспитывали… К Ольге Павел пришел виниться в тот же вечер. - Прости меня… Не хотел я… Не знаю, как так получилось… - Уходи, Паша. Ольга не плакала. Глаза ее были сухими, а личико, которым так любовался еще несколько часов назад водители автобуса, потемнело. Словно разом стерли с него все краски. Побелевшие губы дрожали, а руки теребили кончик косы, как когда-то в детстве. - Не судьба, значит… - Оля только разочек всего и взглянула на Павла, а он разревелся, будто маленький. - Прости… Павел давно уже ушел, а Оля все стояла во дворе, закинув голову и глядя в ночное небо. Почему все это с нею случилось?! Почему так несправедлива жизнь?! Ни мамы, ни папы рядом. Заступиться, считай, некому. Тетя себе и так уж сердце надорвала! Неужели не будет в ее, Олиной, жизни ничего хорошего?! Не будет белых занавесок на окнах и роз, цветущих под окнами… Не будет счастья?! Ни дома, ни семьи, ни детей… И лишь подумав о детях, Оля словно очнулась. Есть, ведь, они! Сразу трое! Да еще плюс двоюродные! Итого - пятеро! Родные – ближе некуда! Да, не ею рожденные, но все свои! Зачем ей Бога гневить?! Оля моргнула раз-другой, прогоняя пришедшие все-таки слезы, и глянула на дом тети. Свет, лившийся из окон, был таким теплым, приветным, что ей стало чуть легче. Есть у нее дом. И родные есть. А это уже немало! И все остальное тоже будет! Не может быть иначе! Пусть не сейчас, пусть нескоро, но придет и к ней любовь! Настоящая… Потому, что Павел ее совсем не любил. Не то это было. Ох, не то! Не может любовь обманывать! Не может размениваться по мелочам! Не может лжи не видеть, когда ее обмануть пытаются! Нельзя так! Рано утром Оля собралась и уехала в город. Дуся проводила ее до автобуса, перекрестив украдкой на прощание. - Не плачь только! Бог не Тимошка, видит немножко! Все еще будет у тебя, девочка моя! - Знаю… - обняла тетку Оля. Водитель, узнав ее, разулыбался: - Привет, красивая! Что-то быстро ты обернулась. Как тебя жених-то отпустил?! - А нет у меня больше жениха… - вздохнула Ольга, глядя, как тетя машет ей рукой на прощание. - Что так? Поссорились? - Нет. Характерами не сошлись… - Ну, это бывает! – кивнул водитель. – Лучше так разбежаться в этом случае, чем после свадьбы друг друга мучить годами. И что ты теперь делать думаешь? - Работать. Мне еще ребят поднимать. Тетя одна не справится. А там видно будет. Замуж Оля выйдет через три года. И усатый водитель, который будет всем гостям на этой свадьбе рассказывать, как она расшибла коленку и через это нашла свою судьбу, с радостью назовет ее дочкой уже на полных правах. А потом гордо будет демонстрировать всем соседям своего первого внука: - Смотрите, люди, какой красавчик! Весь в мамку! А Оля снова посветлеет лицом. И будет у нее и дом с белыми занавесками на свежевымытых окнах, и теплый хлеб на столе, и муж, для которого она станет тем самым светом, которым живет любовь. Она поднимет и выведет в люди братьев, и устроит судьбу сестры, помня урок, который ей преподнесла жизнь. - Сама выбирай, маленькая! Сердце свое слушай, Полина! Я только посоветовать могу. А дальше – тебе знать! И не раз еще Ольга выйдет во двор вечером, закинет голову к небу, благодаря за еще один прожитый день и за то, что дано было в нем, а потом глянет на свои окна. - Светло… Спасибо, Господи! Храни тех, кого я люблю! Автор: Людмила Лаврова.

ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ ДОМА У самого леса жили Иван Матвеич с Катериной. Сорок пять лет душа в душу. Дом рубленый, ещё отцом Матвеича поставленный. Я часто к ним заглядывала — давление померить, спину мазью растереть. Обоим уже под семьдесят пять. С каждым годом хозяйство давалось всё тяжелее. Зимы долгие, суровые. Дров наносись, печь истопи, за водой к колодцу. А силы не те. Дочка Оленька давно в краевом центре осела, дом большой кирпичный построила. Всё там есть: тепло само идёт, вода по трубам. И стала Оленька родителей к себе звать. Приедет, плачет: «Мамочка, папочка, вы же старенькие! Переезжайте. Дом продадим, будете в тепле и уюте». Матвеич сначала и слышать не хотел. Но в феврале прихватило его сильно — пневмония. Катерина тогда с лица спала. И решили: надо соглашаться, ради него. Покупатель нашёлся быстро — Аркадий Ильич из районной администрации. Цену дал хорошую. Оленька бумаги выправила, оставалось только подписать. Накануне зашла я к ним. В избе пустота: половики свернуты, посуда в коробках, со стен фотографии сняты. Пахло дорожной пылью и тоской. А на следующее утро, в день сделки, проснулся Матвеич до рассвета. Вышел во двор. Туман стелется, тишина. И пошёл он прощаться со своей жизнью. Подошёл к забору — вспомнил, как после урагана доски тесал, как Катерина квас выносила. Ступил к яблоне старой. Эту Антоновку он сажал, когда Катерина Оленькой беременная ходила. Сколько раз под ней отдыхали! Заглянул в сарай. Там рубанок от деда, верстак, где он дочке лошадку вырезал. На косяке зарубки — рост дочкин мерили каждый год. Ходил Матвеич по двору, и с каждым шагом пудовая гиря на грудь ложилась. Душа криком кричала. Он не бревна продавал — он память свою продавал. Вернулся в дом. В избе уже сидели Аркадий Ильич с бумагами и Катерина белая, ни кровинки. Матвеич сел, посмотрел на жену, на её руки, на герань на подоконнике — единственное, что не убрали. И тихо, но твёрдо сказал: — Не продаём. Аркадий Ильич опешил: «Как не продаёте? Если в цене дело, могу накинуть». А Матвеич головой покачал: «Не в деньгах дело. Прости, но не продаётся этот дом». Катерина вдруг обмякла, по щекам — тихие светлые слезы: «Я знала, Ванечка. С самого утра знала». Оленька плакала в трубку, кричала, что они эгоисты. Но Матвеич был непреклонен. Обещал нанять соседа дрова колоть. Дочка остыла, приехала через неделю вещи раскладывать. Вечером шла я с вызова. Сумерки, пахнет дымком, коровы мычат. Сидят мои Савельевы на высоком крылечке, плечо к плечу. Матвеич курит, щурится на закат, Катерина положила руку поверх его ладони. Столько в этой картине было тихой, выстраданной радости, что у меня ком в горле встал. Счастье, родные мои, не всегда в легком быте прячется. Счастье — когда твоей душе есть за что зацепиться. Когда есть место, где каждая пылинка тебя знает и любит. А вы как считаете? Стоило ли старикам ради памяти отказываться от легкой старости?