Женские романы о любви

Через три часа они приземлились. Всех отвели ещё в один ангар, затем вошёл майор, построил пассажиров, заставил каждого назваться, сверился со списком. Убедившись, что за время полёта никто никуда не пропал, ушёл. Вскоре явился ещё один офицер, молодой лейтенант. Он подошёл к Гардемарину. – Вы старший лейтенант Жигунов? – Так точно, я. – Пройдёмте со мной, вас ждёт машина. Отвезёт на железнодорожный вокзал. Оттуда до станции, потом машиной до места. Денис развернулся, подошёл к Ткаченко, крепко пожал ему руку. – Знаешь, танкист, я на тебя не в обиде. Накуролесил ты, конечно. Надеюсь, больше не станешь совершать таких глупостей. – Спасибо, Док. Удачи тебе за «ленточкой». Жигунов вышел из ангара, сел на заднее сиденье потрёпанного УАЗика. Лейтенант расположился рядом с водителем. Они поехали к железнодорожной станции. Пока ехали, Денис думал о том, что танкисту, в отличие от него, повезло гораздо больше. Самому, по крайней мере дали возможность заниматься любимым делом, а вот Ткаченко те

После ужина Лера вместе с Рафаэлем прошли к каптенармусу, и она ему рассказала о планах создать на территории госпиталя временный склад. Думала, Миллер начнёт спорить и пытаться отговорить от этой затеи, но он внезапно обрадовался. Сказал, что обязательно всё сделает. Единственное, ему потребуются дополнительные люди, поскольку в одиночку такой объём работы ему не осилить. Начальник госпиталя пообещала привлечь бойцов хозвзвода. Когда они с испанцем уходили со склада, Лера удивлённо спросила жениха: – Как ты думаешь, отчего это наш Пирл радостный такой? Работы ведь будет невпроворот? – А он как Кащей Бессмертный. – В каком смысле? – Ну, помнишь, как у Пушкина? «Там царь Кащей над златом чахнет». Вот и Миллер наш точно такой же. Ты же сама его называла хомяк-барахольщик. Всё себе в нору тащит. А тут, представляешь, какая ему радость? Целая колонна придёт. Там чего только нет. – Я себе другое представляю, – усмехнулась Лера. – С каким трудом мне придётся потом выцарапывать у него всё нео

Электричка дернулась, трогаясь с платформы «Ивантеевка-2», и этот рывок эхом отозвался в моей голове. Казалось бы, прошло уже полгода, а меня до сих пор мутит от одного только перестука колёсных пар по стыкам рельсов. Раньше он успокаивал, убаюкивал, напоминал о даче, о детстве, о том, как маленький Пашка прижимался носом к стеклу, высматривая в зеленой стене леса первый поворот к нашему поселку. Теперь этот звук – символ судебного приговора. Я сижу на крошечной кухне рядом с раковиной, заваленной грязной посудой. Моя невестка Лера закрылась в комнате с детьми. Плачет Кирюша, младший. Ему всего восемь месяцев, он не понимает, почему мама все время злая и дерганая, отчего в доме пахнет не пирогами, а валерьянкой и застарелым сигаретным дымом. Невестка курит на балконе, хотя клялась бросить еще во время первой беременности. Я не делаю замечаний. У меня больше нет сил на эту проклятую войну. В тот вечер они возвращались от Гавриловых. Лера с Пашкой. Я помню, как собирала им пакет с гостин

На следующее утро, в десять часов, Дениса отвезли в место, где должна была решиться его судьба на ближайшие годы. Зал суда оказался относительно небольшим, всего порядка тридцати квадратных метров. Судя по всему, он был так невелик, поскольку присутствие присяжных заседателей здесь не предусматривалось. Всё по-деловому и по-военному: трое судей, адвокат, прокурор и несколько свидетелей, если понадобятся. Оглядевшись, Жигунов неожиданно для себя улыбнулся. Зал судебных заседаний напомнил ему точно такой же из фильма «Мимино», когда главного героя обвинили в нанесении тяжких телесных повреждений и хулиганстве. «Осталось только дождаться Фрунзика Мкртчяна, который будет нести околесицу и делать вид, что он плохо говорит по-русски», – подумал Денис. К его удивлению, наручники с него сняли прямо в зале и усадили за обычный стол, а не в клетку. Видимо, Боровиков договорился, убедив всех, что этот человек не представляет никакой опасности для общества. Корсак тоже оказался здесь и выглядел до

На следующее утро – или, может быть, через день, Денис снова не мог сказать точно, потому что время в камере потеряло всякий смысл, – его снова вызвали к следователю Боровикову. Прапорщик с красными прожилками на щеках открыл дверь, заглянул внутрь, просканировал пространство взглядом и сказал всё тем же ровным, казённым голосом, в котором не было ни капли сочувствия, но и жестокости тоже не было, одна сплошная бесстрастность: – Жигунов, на выход. К тебе посетитель. Денис приподнялся на койке, не понимая, о ком идёт речь. Корсак обычно приходил в другое время, и прапорщик всегда говорил «адвокат», а не «посетитель». Доктор встал, одёрнул серую робу, которая уже почти не пахла тюрьмой – запах впитался в ткань, стал привычным, почти родным, как запах хлорки и антисептика когда-то впитался в его госпитальную форму, – и вышел в коридор. Прапорщик, как всегда, запер за ним дверь, привычно велел держать руки за спиной и не вертеть головой по сторонам, и они двинулись по уже знакомому маршрут

После перерыва суд продолжил выслушивать участников процесса. На сей раз слово было предоставлено титулярному советнику Ветлугину. Тот заявил, что всё сказанное князем Барятинским относительно мотивов, побудивших девицу Анну сбежать из имения Покровское, – это ложь. Действительно, старая княгиня сделала всё, чтобы воспитать девочку в аристократическом духе. Но при этом сама Анна всегда чётко осознавала, что никаких прав называться дворянкой она не имеет, поскольку остаётся крепостной. Поэтому в отношении своих хозяев всегда была учтива и послушна. Она исправно работала горничной, не требуя к себе какого-то особенного отношения после того, как Елизавета Петровна умерла. Также и Константин Сергеевич никоим образом не выделял Анну из числа других слуг. Да, у неё была своя комната, но её нельзя было назвать покоями, например, дочери старого князя Барятинского. Простая каморка с маленьким окошком. – Откуда вам всё это известно, господин Ветлугин? – поинтересовался второй судья. – Вы рассказ

Дарья Десса. Роман "Африканский корпус" Стас, будучи командиром единственного на всю базу подразделения ВКС, доложил о боестолкновении. Коротко, по-военному, без лишних красок: взлёт, маршрут, обнаружение цели, заход, залп, результат. Голос его звучал ровно, не он рассказывал о только что пережитом бое – привычная для лётчика манера, за которой скрывалась профессиональная собранность. Пилот не смаковал детали, не добавлял эмоций, только факты: время, координаты, расход боеприпасов, примерное количество поражённых целей. Закончив, он кивнул Ковалёву и сел, давая слово следующему. Митрофан Петрович, вполуха слушая Стаса (этап подведения итогов был чистой формальностью, хотя и необходимый для оформления документации, которая в виде отчёта пойдёт в штаб), думал о том, как много раз просил, чтобы им выделили хотя бы ещё один МИ-24 для огневой поддержки, но его запросы пока положительного результата не давали. Объясняли это отсутствием необходимой технической базы, удалённостью от столицы и

– Игнат, слыхал классную новость? На днях подвели итоги второго конкурса Фонда президентских грантов в 2026 году. Почти полторы тысячи некоммерческих организаций получат более четырёх миллиардов рублей, – лейтенант Соболев приподнялся на локте, поморщился от резкой боли в виске, но улыбка всё равно расползлась по его молодому лицу. Повязка на голове чуть сползла набок, но он не обратил на это внимания. Капитан Белов лежал на соседней койке и мрачно смотрел в потолок. Его левая нога была закована в гипс от щиколотки до паха. Крепко досталось в последнем бою: прилёт фэпивишки, осколки, переломы со смещением. Врачи говорили, что ходить будет, но не скоро. Офицер уже три дня не брился, и щетина с проседью делала его лицо ещё более суровым и значительно старше. В свои сорок он казался стариком. Не молодил его и глубокий шрам на правой стороне лба – память о ранении двухлетней давности. Лейтенант и капитан были из разных мотострелковых подразделений, свела их вместе только эта палата. Но за

Не прошло и трёх дней после трудоустройства Марины Климовой, как в отделение неотложной помощи клиники имени Земского поступил экстренный вызов. «Скорая помощь» привезла молодого человека – ему было двадцать два года, студент-филолог, звали его Алексей. Он попал в переделку на мотоцикле: столкновение с грузовиком на перекрёстке, скорость была огромной, некачественный шлем разлетелся на куски при ударе об асфальт. Ангелина Павловна находилась около регистратуры, когда парня ввезли на каталке. Она увидела его лицо – красивое, юное, с правильными чертами, но безжизненное. Глубокая рана на виске. Второй удар пришёлся на затылок. Глаза пострадавшего были открыты, но взгляд отсутствовал – пустой, остановившийся, как у куклы. Зрачки не реагировали на свет, что говорило о глубоком поражении ствола мозга. – Дважды давал остановку, – доложил коллега из «неотложки», пожилой мужчина с измученным лицом. – В третий раз сердце удалось завести, но держится на препаратах. Если вас интересует моё мнение

В пятницу вечером Ангелина Павловна сидела в небольшой кофейне на окраине города – подальше от клиники имени Земского, подальше от центра, где её никто не знал. Она выбрала столик у окна, заказала зелёный чай, пила маленькими глоточками, и ждала Марину Климову. Пальцы постукивали по чашке, нога нервно покачивалась под столом. Она уже пожалела о том, что согласилась на эту встречу, потом передумала, затем опять пожалела. Внутри шла война, и Вишневская не знала, кто в итоге победит. Марина пришла ровно в семь, как и обещала. Ангелина поднялась, обняла её – тепло, искренне, потому что они действительно были близки когда-то, в той частной клинике, где работали вместе два года. Климова была старше Вишневской, ей почти сорок, но выглядела молодо: короткая стрижка, спортивная фигура, живые, умные глаза. Она работала медсестрой пятнадцать лет и знала о медицине больше, чем некоторые врачи. По крайней мере, ей так самой порой казалось, особенно когда она сравнивала себя с недавно окончившими ву