Вероника Петровна

— Опять в шубе к нам заявилась? Может, хватит из себя барыню строить? — Валентин Петрович стукнул рюмкой по столу так, что водка плюхнулась на клеёнку с петухами. Марина сняла шубу и аккуратно повесила её на спинку стула — светлый мех тускло блеснул под жёлтой лампой кухни. Игорь молча разливал по тарелкам салат, будто не услышал. — Пап, ну хватит, — Марина устало вздохнула. — Это подарок. На двадцать лет свадьбы. — Подарок! — тётка Зина фыркнула с торца стола. — Знаем мы эти подарки. Небось, самому мало показалось — решил перед Тамаркой похвастаться, у неё-то муж на «Жигулях» ездит. Тамара, младшая сестра Марины, поджала губы и отвернулась к окну. — Игорёк у нас теперь важный, — продолжил тесть, наливая себе ещё. — Двадцать лет назад пришёл в семью без гроша, в одних кроссовках драных, а теперь шубы дарит. Мы тебя, зятёк, из грязи вытащили, а ты... — Валентин Петрович, — Игорь наконец поднял голову. Голос был спокойный, ровный, как всегда. — Может, о шубе после поговорим? У Валентины

— Дом не на маму записан, — нотариус поправила очки. — С девяносто шестого года дом на Виктора Петровича. Люда поставила чашку на блюдце так резко, что чай выплеснулся на скатерть. — Как это не на маму? Вы что, бумаги перепутали? — Людмила Сергеевна, я ничего не путаю. Документы у меня перед глазами. За столом стихли разговоры. Антонина Фёдоровна отвела взгляд к окну, будто там вдруг стало интересно. Виктор Петрович сидел в углу, у самого серванта, и молчал — так же, как молчал всю жизнь. — Виктор Петрович, — Люда повернулась к нему, голос сорвался на крик, — вы двадцать лет жили в мамином доме и молчали, что он записан на вас?! — Он и вправду мой, — сказал отчим. Больше ничего не добавил. — Мама болела здесь, в этих стенах, а вы всё это время знали, что дом переписан на вас? И даже словом не обмолвились? Муж Люды, Сергей, тронул её за локоть: — Люда, может, не сейчас... — А когда? Когда мы этот дом продадим, и он себе квартиру купит на наши деньги? — Он себе на квартиру и не собиралс

— Валентина Петровна, вы бы банки в прихожую отнесли. У нас стол сервированный, не подвал сельский. Марина сказала это, не глядя, — раскладывала канапе на белом блюде, будто продолжала прерванный разговор с посудой, а не с человеком. Валентина поставила сумку с трёхлитровой банкой у порога. Клубничное варенье она варила три дня, снимала пенку, разливала по стерильным банкам — думала, порадует внука к дню рождения. Постояла, не зная, куда деть руки. — Игорёк, ты меня слышишь? — позвала она в глубину квартиры. Из кухни вышел Игорь — в новой рубашке, с телефоном в руке, дочитывая что-то на ходу. — Мам, привет, — он чмокнул её в щёку, не отрываясь от экрана. — Проходи, разувайся. Она прошла в гостиную и первым делом посмотрела на сервант у стены — светлый, лакированный, с подсветкой внутри. На третьей полке раньше стояла фотография: Игорёк пяти лет, в вязаной шапке с помпоном, смеётся беззубым ртом. Она сама вязала эту шапку — три вечера, спицы номер два с половиной, шерсть распускала со

— Хватит прятаться на кухне, Валя! Выйди, поговорим по-человечески! Людмила Сергеевна стукнула ложкой по краю тарелки — резко, будто ставила точку в споре, которого ещё не было. За столом стояли рюмки, недоеденный винегрет, чёрный хлеб горкой на блюдце. Девятый день. Гости разошлись бы уже через час, если бы не эта фраза, брошенная так, будто она давно её готовила. Валентина Петровна вышла из кухни с полотенцем в руках. Остановилась в дверях, не переступая порог. — Люда, не сейчас. — А когда? Когда квартиру окончательно перепишешь на себя? Так она и так на тебя одну оформлена, ты забыла, что ли? Кто-то из племянников кашлянул и уткнулся в тарелку. Другой, наоборот, подался вперёд — заинтересованно, будто разговор только теперь дошёл до самого важного за весь вечер. — Дом строили всей семьёй, — продолжала Людмила, обводя взглядом стол, как трибуну. — Серёжа с отцом вкладывались, копейка к копейке, я помню. А теперь что получается — тебе одной всё, а нам — ничего? — Люда... — Не перебив

— Восемьсот тысяч, Марина. Голос тети Валентины упал на кухонный стол, как топор палача. Марина, размешивавшая сахар в чашке с чаем, замерла. Ложечка тихонько звякнула о фарфор. — Какие восемьсот тысяч, теть Валь? Ты о чем? Валентина тяжело вздохнула, поправила на плечах пуховый платок, от которого по всей квартире поплыл запах нафталина и застарелой обиды. Она смотрела на племянницу с укоризной, будто Марина только что призналась в страшном преступлении. — Долг твоей матери. Светланы. Она у меня брала, когда ты еще со школы не выпустилась. На бизнес свой. Помнишь, она косметикой этой занималась, чудодейственной? Ну вот. Не вернула. Марина медленно поставила чашку. Чай плеснул на клеенку с подсолнухами. Она даже не попыталась вытереть. — Мамы нет уже полгода. Ты почему молчала-то? — Стыдно было, — буркнула Валентина, отводя взгляд. — Сорок дней ждала, как положено. Думала, ты сама объявишься, с наследством разберешься, долги отдашь… Но ты ж у нас гордая. Не звонишь, не пишешь. Марина

Часы на кухне показывали без десяти час. Борщ на плите давно остыл, покрылся сверху плёнкой жира — она специально не разогревала, пусть видит. Сергей стянул ботинки, чуть покачнувшись, ухватился за косяк. — Ты бы позвонил хоть раз, — она вышла, вытирая руки о фартук. — Тридцать лет замужем, а до сих пор жду, как невеста у окна. — Задержался у Витьки. Ты ж знаешь, у него с сердцем... — Знаю, — она забрала у него пиджак, чтобы повесить в шкаф, и в этом обычном, тысячу раз повторённом жесте не было ещё ничего, кроме усталости. — Ешь давай. И то остыло уже. Он сел за стол молча. Она ушла в спальню — вешать пиджак. ==== Карман изнутри был тяжелее обычного. Валентина машинально ощупала подкладку — привычка, оставшаяся с тех пор, когда сын был подростком и таскал сигареты. Конверт. Без марки, надписан от руки — чужим, стариковским почерком. «Сергею Ильичу». Обратный адрес — город, где она никогда не была. Фамилия отправителя показалась смутно знакомой, но она не стала задерживаться на мысли

— Игорь, мне нужны деньги. Срочно. Марина стояла в больничном коридоре, прижав к уху телефон другой рукой, чтобы не слышать шум капельниц за дверью. Голос у неё был ровный — таким она говорила с врачами последние три дня, таким и с братом сейчас. — Марин, ну ты же меня знаешь, я сейчас не могу вот так, с ходу... — Игорь замялся, будто искал в кармане мелочь. — А что случилось-то? — У Димы сердце. Нужна помощь в областной клинике, срочная. Врачи говорят — через неделю, иначе поздно. На том конце повисла тишина. Марина слышала, как где-то рядом с братом играет музыка, кто-то смеётся — обычная жизнь, чужая, далёкая от этого коридора с запахом хлорки и приглушённых голосов за дверями палат. — Слушай, это... это серьёзно, — наконец выдавил Игорь. — Дай мне подумать, ладно? Я перезвоню. Он не перезвонил ни в тот день, ни на следующий. Марина не звонила снова — гордость держала крепче, чем нужда. Она пересчитывала цифры в блокноте, зачёркивала, писала заново. Не хватало почти половины. Серге

— Мама, ну как вы там? Как папа? Марина стояла у плиты, придерживая плечом телефонную трубку. Одной рукой размешивала кашу — вторая была занята компрессом, который она только что сняла с отцовской ноги и теперь держала на весу, не зная, куда пристроить. Из комнаты доносилось прерывистое дыхание Игоря Петровича — он задремал после укола, и слава богу, хоть немного отдохнёт. — Серёжа звонит! — крикнула Валентина Сергеевна из кресла, хотя Марина и так стояла в трёх шагах. — Дай сюда, дай скорее! Марина протянула трубку. Каша в это время чуть не сбежала — она успела отдёрнуть кастрюлю в последний момент, обжегши палец о раскалённый край. — Серёженька, солнышко моё! — голос матери вдруг помолодел лет на двадцать, зазвенел, как в молодости. — Ну как ты, как Танечка, как внуки? А в Турцию когда опять собираетесь? Марина слизнула каплю крови с обожжённого пальца и молча вернулась к плите. Это был третий такой звонок за неделю. Каждый — минут на сорок, не меньше. Про саму Марину мать за это вр

— Валентина Сергеевна, вы забирать будете или как? У нас холодильная камера не резиновая. Она стояла перед стойкой морга, вцепившись пальцами в край сумки, и не сразу поняла, что вопрос обращён к ней. В руках — стопка бумаг, часть из которых нужно было подписать ещё вчера, часть — сегодня, а завтра снова куда-то бежать, что-то доказывать, кого-то просить. — Заберём. Завтра, — выговорила она. Телефон в кармане завибрировал в третий раз за час. Валентина отошла к окну, где хоть немного пахло улицей, а не хлоркой, и посмотрела на экран. Тамара. — Слушаю, — сказала она устало. — Валечка, ты где ходишь? Мы с мальчиками к дому подъехали, дверь закрыта, а у нас ключей нет! — Я в морге, Тамара Ивановна. Николая оформляю. На том конце — короткая пауза, будто это была неудобная, но малозначительная деталь. — Ну хорошо, хорошо, сочувствую, конечно. Ты долго там ещё? Просто мы хотели технику братову забрать, пока не растащили. Ты же понимаешь, соседи такие, глаз да глаз. Валентина медленно опусти

— Тамара, ты в своём уме? Это дом моей матери, а не твой! — Марина швырнула на стол папку с документами, и листы веером разлетелись по клеёнке. Тамара стояла у плиты, где булькала кастрюля с компотом, и не обернулась. — Твоей матери нет уже месяц, Марина. А дом теперь и её, и твой, и Игорев. Так в бумагах написано. — В каких ещё бумагах?! — Марина схватила один из листов, поднесла к окну, будто свет мог что-то изменить в тексте. — Мама три года как в могиле лежать не может, а ты уже успела всё оформить? — Не я оформляла. Валентина Петровна сама к нотариусу ходила. Ещё когда ноги её слушались. Игорь молчал у двери, крутил в руках старую связку ключей — от банки, от сарая, от калитки, что вечно скрипела. Он приехал позавчера, впервые за два года, и до сих пор не выспался с дороги. — Погоди, Марин. Может, там ошибка какая. Мама бы нам сказала. — Мама вообще много чего нам не говорила! — Марина развернулась к брату так резко, что задела локтем банку с вареньем, и та покатилась к краю стол