Изотерический экскурс

Резюме Артёма лежало у меня на столе три дня. Я перечитывал его несколько раз — не потому что сомневался, а потому что не верил. Двадцать шесть лет, опыт в двух приличных компаниях, портфолио которое не стыдно показать клиенту, рекомендации которые я проверил лично. Английский — свободный, подтверждён. Навыки — именно те что мне нужны были полгода. На собеседовании он говорил хорошо. Не «хорошо» в смысле правильные слова — по-настоящему хорошо. Живо, с примерами, с пониманием задач. Когда я описывал проект — он задавал вопросы которые задают люди думающие, а не те кто хочет произвести впечатление. Один раз возразил мне — аккуратно, со своей аргументацией. Я оценил. — Артём, — сказал я в конце. — Вы понимаете что у нас бывают авралы? Проекты с жёсткими дедлайнами, иногда сверхурочные? — Понимаю, — сказал он. — Я готов к интенсивной работе. Мне это даже нравится — когда есть настоящая задача. Огонь в глазах. Буквально. Я взял его на следующий день. Мне сорок семь лет. Я владею небольшим

Она позвонила во вторник вечером. Я только вернулась с работы — разогревала ужин, телефон лежал на столе. Незнакомый номер. Я взяла. — Оля? — голос приятный, ровный. — Это Вера Михайловна. Мама Кости. Я знала Веру Михайловну. Видела её на свадьбе, потом несколько раз на праздниках. Нормальная женщина, вежливая, никогда не лезла в нашу семью. — Добрый вечер, Вера Михайловна. — Добрый. Оля, я хотела поговорить. Ты сейчас можешь? — Могу. — Хорошо. — Небольшая пауза. — Оля, Костя рассказал мне что у тебя сейчас хорошая зарплата. Я очень рада за тебя. Ты молодец. — Спасибо. — У меня к тебе разговор. Понимаешь, мы с отцом многое вложили в Костю. Это нормально — родители всегда вкладываются в детей. Но когда человек женится, он приводит в семью нового человека, и этот человек тоже становится частью всего что было сделано. Ты понимаешь о чём я? Я стояла у плиты с телефоном. — Расскажите подробнее, — сказала я. Она рассказала. *** Меня зовут Оля. Тридцать два года, работаю финансовым аналитиком

Я узнала о продаже от соседки. Тёти Веры — она живёт через два участка, мы познакомились в первое же лето когда приехали красить забор. Она позвонила мне в среду утром: — Наташ, а вы уже нашли что-нибудь? Жаль что продаёте, такую дачу сделали. — Какую продажу? — спросила я. Пауза. — Ну как... Виктор Иванович же объявление дал. Я думала вы знаете. Я сидела с телефоном и смотрела в окно. — Спасибо, тётя Вера, — сказала я. Положила трубку. Потом взяла снова и набрала мужа. Два года до этого звонка. Дача досталась Виктору Ивановичу — свёкру — от его родителей. Старый участок в Подмосковье, шесть соток, дом который не видел ремонта с девяностых. Покосившееся крыльцо, прогнившие полы в двух комнатах, печка которая дымила, крыша с дырой над верандой. Виктор Иванович туда не ездил — у него спина, ему тяжело. Говорил: жалко продавать, память, но и делать ничего не могу. Мы с Серёжей предложили сами. Не из альтруизма — честно скажу. У нас не было дачи, мы хотели место куда можно уехать летом с д

Кириллу было шесть лет когда я впервые его увидела. Он сидел на кухне у Димы и ел кашу с таким видом, как будто каша была его личным врагом. Серьёзный, темноволосый, с ложкой которую держал в кулаке. Посмотрел на меня без интереса. — Ты кто? — спросил он. — Я Катя, — сказала я. — Папина подруга? — Да. Он кивнул и вернулся к каше. Война с завтраком была важнее меня. Я тогда не думала что через год перееду сюда. Не думала что буду варить эту кашу ещё шесть лет. Просто стояла в дверях чужой кухни и смотрела на мальчика с ложкой в кулаке. Меня зовут Катя. Тридцать восемь лет, работаю технологом на пищевом производстве. С Димой познакомились когда мне было двадцать девять. Он разведён, сын от первого брака — Кирилл, шесть лет, живёт с отцом. Мать Кирилла — Света — уехала когда мальчику было четыре. Не насовсем, в другой город, к новому мужчине. Сначала брала его на каникулы, потом реже, потом совсем редко. Дима воспитывал один. Работал, забирал из садика, делал уроки, болел вместе ночами. К

Она приехала в сентябре с одной сумкой. Небольшой, дорожной — такие берут на несколько дней. Антон помог донести до комнаты, я постелила чистое бельё, поставила на тумбочку стакан с водой. Галина Николаевна огляделась, кивнула: — Ненадолго. Пока на ноги не встану. — Конечно, — сказала я. — Сколько нужно. Это была моя ошибка. Не то что она приехала — это правильно, человек после операции, куда деваться. Ошибка была в последней фразе. Сколько нужно. Надо было сказать «две недели» и улыбнуться. Меня зовут Маша. Тридцать четыре года, работаю бухгалтером на удалёнке. Антон — муж, тридцать семь, инженер. Двое детей — Лёша, восемь лет, и Соня, пять. Живём в трёшке — нам с Антоном, детям и теперь Галине Николаевне. Галина Николаевна — женщина, которая всю жизнь знала как правильно. Правильно готовить, правильно убирать, правильно воспитывать детей, правильно складывать полотенца. Когда мы поженились восемь лет назад, она приезжала раз в месяц и каждый раз находила что-нибудь, что я делала непр

Оля позвонила в марте. Я как раз заканчивал отчёт — пятница, шесть вечера, ещё полчаса и можно было бы выдохнуть. Увидел её имя на экране, снял трубку. — Серёж, — сказала она. — Маме плохо. Совсем плохо. Мама жила в Саратове — я в Москве, Оля там же с ней. Так сложилось: я уехал учиться, остался, работа, квартира, жизнь. Оля осталась дома — вышла замуж за местного, двое детей, никуда не уезжала. Мама всегда была больше с ней. Я иногда думал что должен чувствовать за это вину. Наверное, чувствовал — немного. — Что случилось? — Сердце. Она уже месяц плохо себя чувствует, я не говорила тебе чтобы не пугать. Сегодня вызвали скорую. Говорят — нужно обследование, серьёзное. И лечение. Серёж, это дорого. — Сколько? — Кардиолог платный — там очередь на полгода по ОМС, ждать нельзя. Плюс анализы, плюс если операция понадобится... — Сколько, Оль? — Для начала — восемьдесят тысяч. На обследование и первый курс лечения. Я не раздумывал долго. — Хорошо. Скинь реквизиты. Она скинула через минуту — к

Повестка пришла в четверг. Обычный конверт, обычный почтовый ящик. Я разбирал почту не глядя — счета, реклама, что-то от управляющей компании. Вскрыл последний конверт. Районный суд. Исковое заявление. Взыскание алиментов. Истец — Карина Волкова. Я стоял в подъезде и перечитывал это имя три раза. Карина. Мы расстались два с половиной года назад. Меня зовут Роман. Тридцать один год, работаю менеджером по продажам в оптовой компании. Снимаю квартиру, машина своя, живу один — осознанно, мне так удобно. С Кариной мы познакомились через общих знакомых на чьём-то дне рождения. Симпатичная, весёлая, легко разговаривала. Обменялись номерами. Стали встречаться. Три месяца. Не роман с большой буквы — просто приятно было. Ходили в кино, пару раз ездили за город. Ничего серьёзного — мы оба это понимали, я думал. Потом она сказала что хочет большего, я сказал что не готов. Расстались без скандала, без претензий. Я уехал в командировку. Она пропала из жизни. Всё. Через два с половиной года — конверт

Я собирался уходить в воскресенье вечером. Не в порыве, не после скандала — просто пришёл момент, когда стало ясно. Мы прожили вместе полтора года, и последние полгода из них я ловил себя на одной мысли: мне здесь не место. Не потому что Настя плохая — она не плохая. Просто не то. Бывает так — живёшь с человеком и понимаешь, что вы параллельные линии. Рядом, но не вместе. Я выбрал воскресенье потому что в понедельник ей на работу. Думал — будет проще, если не висеть в воздухе долго. Сел за кухонный стол. Она напротив. Сказал спокойно — всё, как думал, без лишнего. Что не вижу будущего, что лучше сейчас чем потом, что жилплощадь её — я найду где жить. Она слушала. Потом заплакала. Я ждал. Молчал, не утешал — потому что утешать значит давать надежду, а надежды не было. Потом она встала. Ушла в ванную. Вернулась через минуту. Положила на стол белую полоску. Две полоски. — Я не знала как сказать, — произнесла она. — Я узнала три дня назад. Я смотрел на тест. Потом на неё. Она не смотрела н

Первые два года я думал, что он просто не хочет. Дети бывают разные. Бывают такие, которые принимают сторону одного родителя и закрываются от другого. Я читал об этом — в интернете, в каких-то статьях про развод и детскую психологию. Говорил себе: пройдёт. Вырастет — поймёт. Писал ему письма. Не часто — раз в месяц, иногда чаще. Коротко, без давления. Как дела в школе, что нового, я вот съездил туда-то, видел то-то. Однажды написал что купил удочку и жду его на рыбалку — мы ходили с ним на пруд когда ему было три, он тогда поймал маленького карасика и орал от восторга так, что утки улетели. Ответа не было никогда. Алименты я платил исправно — день в день, каждый месяц. Это Лена подтвердит при любом раскладе. Я не исчезал, не прятался, не переставал пытаться. Просто — тишина. И я привык к этой тишине. Не принял — но привык. Как привыкают к хронической боли: не проходит, но перестаёт удивлять. Его звали Илья. Ему было три года когда мы с Леной развелись. Сейчас ему девять. Я работаю учит

Я писала её два месяца. Не потому что долго — просто работала по вечерам, после основной работы, в выходные, когда Игорь уходил на футбол. Большой холст, шестьдесят на восемьдесят. Портрет Валентины Борисовны по старой фотографии — ей там тридцать с небольшим, она стоит у моря, смеётся, волосы треплет ветер. Игорь показал мне этот снимок однажды и сказал: «Мама в молодости была красивой». Я подумала — вот и подарю ей себя молодую. Писала тщательно. Переделывала глаза три раза — они у неё особенные, с прищуром. Добивалась, чтобы свет лёг правильно, чтобы было ощущение ветра, движения, того лета, которое я не видела, но чувствовала по фотографии. За неделю до юбилея показала Игорю. Он долго смотрел. — Хорошо, — сказал он наконец. — Очень похоже. Я завернула холст в крафт-бумагу, перевязала лентой. ⊰✫⊱ Юбилей был в субботу. Квартира Валентины Борисовны — большая, на Университете, со старой советской мебелью и хрусталём в горке. Гостей человек двадцать пять: подруги, коллеги с бывшей рабо