Дела минувших дней

Ноябрь 1939 года. На даче генерала армии Григория Кулика – шумное застолье. День рождения хозяина, гости, тосты. И вдруг – звонок. 'Подождите меня, я сейчас приеду', – сказал Сталин. Через час охранники внесли ящик марочного вина. Вождь вручил имениннику книгу Золя 'Разгром' с надписью: 'Другу моему давнишнему. И. Сталин'. Гости оживились. Кулик сиял. Вечер обещал быть прекрасным. Но Сталин приехал не только ради поздравлений. Посреди застолья он отозвал в сторону жену Кулика – красавицу Киру Симонич. О чём они говорили наедине – не знал никто. Одни считали, что Кира просила за арестованного брата. Другие полагали – Сталин проверял её лично. Так или иначе, именно после этого разговора судьба молодой женщины была решена. Вот только узнает она об этом не сразу. Кира Ивановна Симонич происходила из семьи, которая по советским меркам была настоящей миной замедленного действия. Её отец – бывший царский чиновник, начальник контрразведки в Гельсингфорсе. В 1919 году его расстреляли в ЧК. Один

Двадцать четвёртого августа 1943 года в небе над Ростовской областью четвёрка советских истребителей получила приказ: перехватить немецкий разведчик FW-189. Машину, которую на фронте звали просто 'рамой'. Ведущим шёл двадцатичетырёхлетний гвардии капитан Владимир Лавриненков. К тому дню на его счету было больше тридцати сбитых вражеских самолётов. На груди – Звезда Героя Советского Союза, полученная четыре месяца назад. 'Раму' нашли быстро. Атаковали. Но немецкий пилот оказался опытным – он закручивал спирали, уходил под атакующих, не давая прицелиться. Лавриненков пошёл на сближение. Набрал скорость на пикировании, дал очередь, но дистанция сокращалась слишком быстро. И тогда крыло его 'Аэрокобры' врезалось в хвостовое оперение 'рамы'. Оба самолёта понеслись к земле. Лавриненков рванул рычаг и выбросился с парашютом. Под ним была оккупированная территория. А ведь ещё два года назад он летал на устаревшем биплане И-15бис, который не мог догнать даже немецкий бомбардировщик. Свою первую

Восемнадцатого сентября тысяча девятьсот сорок второго года по главной улице оккупированного Ровно шагал немецкий офицер. Уверенная походка, Железный крест первого класса на груди, пилотка лихо сдвинута набекрень. На безымянном пальце левой руки поблёскивал золотой перстень с монограммой. Обер-лейтенант Пауль Вильгельм Зиберт козырял старшим по званию, небрежно отвечал на приветствия солдат. Самоуверенный, спокойный хозяин оккупированного украинского города. Живое олицетворение победоносного вермахта. Ни один человек на той улице не мог бы догадаться, что перед ним – уральский парень из деревни с населением в сотню дворов. Что настоящего его имени не знает почти никто. И что за войну он сменит столько личин, что после гибели даже родные не сразу поймут, под каким именем его хоронить. Его назвали Никанором. Родился он двадцать седьмого июля тысяча девятьсот одиннадцатого года в деревне Зырянка Пермской губернии – глухой угол на границе Урала и Сибири. Семья крепкая, старообрядческая. От

Летом 1941-го из деревень уходили мужчины. Уходили по повесткам, уходили добровольцами, уходили молча – стиснув зубы, обняв жён на пороге. А жёны оставались. С детьми. Со стариками. С тем, что было. А было немного. Несколько охотничьих ружей, пара дедовских берданок, ящик патронов, собранных по дворам. И приказ, который звучал просто: держать. Вот только против кого держать – выяснилось скоро. И выяснилось страшно. 24 июня 1941 года, на третий день войны, вышло постановление Совнаркома СССР. Формулировка была сухая, казённая – 'О мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе'. А за формулировкой скрывалось вот что: армия отступала так стремительно, что в тылу образовались огромные дыры. Никто их не прикрывал. Немецкие диверсанты, разведгруппы, а иногда и целые подразделения проникали в глубокий советский тыл почти беспрепятственно. Закрывать эти дыры было некем. Все боеспособные мужчины уже были на фронте или двигались к нему в эшелонах

Ночная Москва. Военное время. По тёмным переулкам идут двое – невысокий человек в шинели и рослый мужчина с выразительным лицом. За ними, держась в тени, следует охрана. Невысокий – Иосиф Сталин. Рослый – режиссёр Александр Довженко. Они гуляют и разговаривают об искусстве. О кино. О том, каким должен быть фильм о войне. Такие прогулки случались не раз. Вождь ценил Довженко. Доверял ему. Лично редактировал его сценарии, оставляя пометки на полях рукописей. Однажды даже подарил ему патефон – просто потому, что режиссёр обмолвился: у него нет проигрывателя. Но однажды Довженко написал то, чего вождь простить не смог. И за одну ночь превратился из фаворита в изгнанника. Их отношения начались в 1933 году – и начались с отчаяния. На Довженко тогда уже был выписан ордер на арест. Его фильмы 'Земля' и 'Иван' разгромили в прессе. Поэт Демьян Бедный назвал 'Землю' 'контрреволюционной, похабной' картиной. Критики обвиняли режиссёра в 'биологизме', 'пантеизме', даже в 'фашизме'. Украинская писате

Июнь 1945 года. Курорт Мондорф в Люксембурге. В допросной комнате сидит пожилой человек с серым, осунувшимся лицом. Ещё недавно он носил форму генерал-фельдмаршала и руководил штабом вооружённых сил целой империи. А теперь отвечает на вопросы советских разведчиков. Вильгельм Кейтель – начальник штаба Верховного командования вермахта. Человек, который с 1935 года планировал все военные операции Германии. Через год его повесят по приговору Нюрнбергского трибунала. Но в тот день, 17 июня, его спросили о другом. О войне на Востоке. И о том самом сражении, после которого Германия так и не смогла оправиться. Ответ Кейтеля был коротким и честным. Он признал: после этой битвы Германия уже не могла вести наступательных операций большого масштаба на Востоке и должна была перейти к обороне. Но что же это за битва, которая переломила хребет вермахту? Она длилась двести дней. Двести дней и ночей, с июля 1942-го по февраль 1943-го. По обоим берегам Волги, в степях и на городских руинах сошлись милли

Двадцать девятого июня тысяча девятьсот сорок первого года по ленинградским вокзалам разносился детский плач. Матери передавали малышей воспитателям, целовали в макушку, шептали: 'Скоро заберу'. Десять эшелонов увезли пятнадцать тысяч детей в первый же день. Их отправляли на юг Ленинградской области – в Демянск, в Новгородскую область. Тихие, глубинные районы, далёкие от фронта. Так казалось. А фронт уже шёл навстречу этим поездам. Через несколько дней воспитателям прикажут разворачивать детей обратно – под бомбами, по разбитым дорогам, без еды. Сто семьдесят тысяч детей вернули в город, из которого только что пытались спасти. 'Он летает так низко, посмотрит, нажимает – и бомба сразу разрывается, – вспоминала Мария Мотковская, уполномоченная по эвакуации. – Потом говорили, что они не знали. Ерунда! Прекрасно знали и прекрасно видели, кого бомбит'. А ведь ещё неделю назад никто в Ленинграде вообще не думал об эвакуации. Война застала город врасплох. Не потому, что её не ждали. Ждали. Н

Генерал Болдин стоял на краю Шанина болота и смотрел на белое поле. Полтора километра ровной, просматриваемой земли – а за ней изволоком тянется по горизонту возвышенность. Зайцева гора. 'Это мышеловка', – сообщил он Жукову. Жуков повторил приказ: высоту взять. Зайцева гора – это две высоты в Калужской области, между которыми проходило Варшавское шоссе. По нему немцы снабжали свою юхновскую группировку. Перерезать шоссе означало лишить противника припасов и подкреплений. Но немцы превратили эту возвышенность в крепость: минные поля, пристрелянные позиции, пикирующие бомбардировщики в воздухе. А у Болдина – ни танков (болото не пройдут), ни нормальной авиации. Только пехота. И приказ. 12 апреля 1942 года первой на гору пошла 146-я стрелковая дивизия. Бойцов было 11 284 человека. Они тащили снаряды тридцать километров по бездорожью, последний участок – по ледяной жиже Шанина болота, под обстрелом. На краю поля из снега сооружали валы – не для защиты, а чтобы немцы не видели, сколько люде

Летняя ночь 1941 года. Кремль. Кабинет Сталина. Генерал армии Жуков разложил на столе карты с нанесённой стратегической обстановкой. Напротив сидел Верховный Главнокомандующий. Чуть в стороне – Маленков и Мехлис, вызванные заранее. Сталин не любил серьёзных разговоров без свидетелей. Жуков начал доклад. Говорил сухо, по-штабному, но за каждой фразой стояла тревога: немцы рвутся к Днепру, группа армий 'Юг' накапливает бронетанковые силы, а Центральный фронт слишком слаб, чтобы прикрыть стык между направлениями. – Юго-Западный фронт необходимо целиком отвести за Днепр, – произнёс Жуков. Пауза. – А как же Киев? – спросил Сталин. – Киев придётся оставить. В кабинете повисла тишина. Мехлис бросил колкую реплику, но Жуков даже не повернулся в его сторону. Он смотрел на Верховного. Тот молчал секунду, другую – а потом взорвался. – Какие ещё контрудары! Что за чепуха! Как вы могли додуматься сдать врагу Киев?! Эти слова решили судьбу сотен тысяч людей. Но тогда об этом не знал никто. Шёл 29 ию

1944 год. Польша. Командующий 3-й армией генерал-лейтенант Александр Горбатов отправляет в тыл эшелоны с лесом – пятьдесят тысяч кубометров. Без разрешения. Без согласования. Вопреки прямому запрету правительства. В штаб армии прибывает комиссия – три человека, уполномоченные лично Сталиным. Четыре часа допроса. Вопросы не только о лесе – но и о событиях семилетней давности. За подобное в военное время – трибунал. И генерал это прекрасно понимал. Но чтобы понять, почему этот человек вообще пошёл на такой риск, нужно знать его историю. А она невероятная. Горбатов родился в 1891 году в деревне Пахотино Владимирской губернии. Крестьянская семья, десять детей, нищета. Всё образование – три класса сельской школы. В 1912 году призвали в армию – в 17-й гусарский Черниговский полк. Первая мировая. К концу войны – старший унтер-офицер с четырьмя Георгиевскими крестами. Потом Гражданская: от рядового бойца до командира кавалерийской бригады. К середине тридцатых – комбриг, командир дивизии, кава