Марья Полесская | Рассказы

Степан поднялся затемно и долго гремел в сенях рукомойником, плескался шумно, будто один в дому. Потом сел к столу, придвинул хлеб, отрезал. Дуня поставила перед ним чугунок, налила, ложку положила ровно — всё как всегда, только руки у неё были чужие, не слушались. Узелок Фросин лежал на лавке, на середине, где Дуня вчера его положила. Степан поглядел на узелок, перевёл глаза на жену, отвернулся. Молчал. И молчал так, что Дуне было тяжелей, чем если б бранился. -----> 1 часть <----- Фрося вышла из-за занавески уже одетая, платок повязан. Постояла, поглядела на стол, на спину Степана. — Дунь, я ночью подумала. Не дело это. Из-за моей крыши у вас в дому разлад. Пойду я к себе. Право слово, пойду. — Сядь. Поешь сперва. — Поела я. Своё. — Сядь, Фрося. Степан хлебнул, отложил ложку. — Слыхала? — сказал он, не оборачиваясь. — Сама баба в дорогу собралась. А ты её держишь. Своих забот мало? — Мы вчера сговорились. — Дуня сказала это тихо. — В правление пойдём. Я обещалась. — Обещалась. — Степ

Ночью Фрося не спала. Дождь затих к вечеру, но хата держала сырость в себе, как держит её всякая мазанка, в которой давно не топлено по-настоящему. Печь Фрося растопила соломой да парой кизяков, дым пошёл не в трубу, а назад, в хату, повис под потолком серой пеленой, и Фрося отворила дверь в сени, чтоб не задохнуться. Тепла от такой топки было мало. Она сидела на лавке в накинутой кофте и слушала. Слушать было что. Над печью, там, где глиняный накат отсырел и провис, что-то осыпалось — не сразу, а понемногу, крупица за крупицей, и каждая крупица падала в подставленный чугунок с сухим стуком. Фрося подставила его днём, когда увидела на полу первую горсть глины. К ночи в чугунке набралось на палец. Она встала, поднесла каганец к потолку. Глина над печью вздулась пузырём, по краю пузыря шла трещина, тонкая, как волос, и в этой трещине Фрося уже знала всё наперёд. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так в первый же ливень. Накат не выдержит, обвалится разом — глина, солома, жерди, — и хорош

Утро Трофим встретил с тяжёлой головой, не выспавшись. До света пролежал он, слушая, как за перегородкой ровно дышит во сне младшая и как ворочается, не находя покоя, старшая. То, что услышал он ночью в сенях, не шло из памяти и не давало улечься. -----> 1 часть <----- -----> 4 часть <----- Прежде думал он о своём отцовстве просто: коли дочери накормлены, обуты, а крыша над головой не течёт, стало быть, отец дело справил. К самой их девичьей душе он не лез, считая, что это бабье, материнское, не мужицкого ума забота. Настя при жизни читала их, как по открытую книгу, а ему оставались двор, хозяйство да тяжёлая работа. Так они когда-то поделили жизнь меж собой, так он и привык. А теперь Насти три года, как не стало, и делить стало не с кем, и выходило, что та половина, которую несла жена, лежала у него непаханой, а он и не замечал. Вспомнились ему девчонки малыми. Старшая с измальства держалась серьёзнее своих лет, нянчила сестру, таскала её на закорках, а сама и не плакала почти. Младша

Наутро в хате было тихо. Лукерья встала первой, развела огонь под чугуном, и Таиса проснулась сама, от стука заслонки: сестра в это утро её не будила, не теребила, как повелось у них с малых лет. — Вставай, каша поспела, — сказала Лукерья, не оборачиваясь. -----> 1 часть <----- -----> 3 часть <----- Таиса села к столу. Поглядела на сестрину спину, на туго заплетённую с вечера косу, и не нашлась со словом. Спросить было нечего, и так всё ясно. А промолчать — будто согласиться, что теперь у них так и пойдёт. — Лушка, — позвала она. — Чего? — Платок мой синий не видала? — На сундуке лежит. И всё. Прежде Лукерья кинулась бы искать, перерыла бы всю скрыню, ещё и наговорила бы с три короба. А нынче — на сундуке лежит, и опять к печи. Трофим с крыльца видел, как дочери уходят со двора порознь: Лукерья впереди, Таиса следом, и не балакают по дороге, как балакали всегда. Он докурил, придавил окурок о ступеньку. В доме сделалось тихо, и тишина эта была старику не по нутру. У Захаровых в тот вече

Илья шагнул от сарая первым. — Луша. Поздно ты. А мы тут под картоху прикидывали — куда ссыпать. Погреб у вас тесный. — В потёмках видать, тесный он или нет? — Лукерья засмеялась, и смех вышел громче, чем хотела. — Дак на ощупь, — сказал Илья. — На ощупь они погреб мерили, — повторила Лукерья и оглянулась на сестру. Таиса подняла от стены пустую корзину. — Батя один в хате. Пойду. И прошла мимо, и дверь за ней стукнула. -----> 1 часть <----- -----> 2 часть <----- Лукерья пошла проводить Илью до калитки. Дорогой говорила без передыху — про кино, что вот-вот привезут, про обновку, про то, что завтра картоху начнут копать. — Ты придёшь завтра-то? Подсобить? — Приду, чего ж. — Батя обрадуется. Он тебя хвалит. — Ну, бывай, — сказал Илья у калитки. — Бывай. Он не сказал «Луша». Просто «бывай», и ушёл в темноту, и шаги стихли за плетнём. Лукерья постояла, держась за холодный кол. Сказала себе, что напридумывала: стояли двое, толковали про погреб, темно было — вот ей и почудилось. С тем и пошл

Утро встало серое, нахолодавшее за ночь. Лужи у телятника прихватило ледком, тонким, как слюда, — Арина ступала, и он хрустел под валенками, проседал в чёрную воду. Она выгнала телят, разнесла пойло, обмыла подойники. Руки делали привычное, а внутри было неспокойно — со вчерашнего, с того, как Тимофей сказал при ней и при Дарье: приду не словом, по делу. -----> 1 часть <----- -----> 2 часть <----- Слово это всю ночь стояло в ней. За свою жизнь Арина выучилась не верить наперёд. Сколько раз казалось — вот, повернуло на доброе, — и всякий раз после того и прилетало больнее. Оттого и теперь держала себя в руках, не давала разогнаться той тихой радости, что просилась в грудь. Управлюсь с телятами, думала, а там видно будет. Майка переступила в стойле, потянулась к пойлу. Арина придержала ведро, погладила корову по тёплому боку. — Стой, неугомонная. Тебе хорошо, у тебя забота одна — жуй да стой. Корова покосилась влажным глазом, мотнула головой. Арина пошла за новой охапкой соломы. У колодц

Зерно из последних возов уже не сыпали в ворох — насыпали в мешки, и это значило, что молотьба идёт к концу. Бабы на стану считали дни до того, как разойтись по своим огородам, где стояла невыкопанная картоха и ждала капуста. Таиса завязывала горловину мешка, обмётывала бечёвкой, и пальцы у неё ходили сами, без мысли. -----> 1 часть <----- Илья подошёл сбоку, нагнулся за тем же мешком. — Подсоблю. — Сама, — сказала Таиса и потянула мешок к себе. Он отнял руку. Постоял секунду, будто хотел ещё что сказать, потом поднял соседний мешок и понёс к телеге. Таиса проводила его глазами — и затянула бечёвку так, что та врезалась в ладонь. Она и сама не знала, отчего у неё всякий раз выходит вот так, коротко да наотмашь. Хотела бы сказать иначе, да не можется. — Тая, — окликнула от веялки Нина. — Иди подержи, тут полотно сбилось. Таиса пошла к ней с охотой. — Бать, а Захаров завтра обещался к нам зайти, плетень глянуть, — сказала Лукерья за ужином. Сказала и покраснела, и стала студить ложку. Тр

Народ разошёлся за полночь — кого вытолкала Дарья глазами, кто сам ушёл, наговорившись досыта. В каморке остались двое: Дарья на сундуке, Арина у погасшей печи. Спать девушка не могла. Ворочалось одно: кто эта баба, откуда взялась, за что ей, сироте, целый воз добра. Спросить боялась, а молчать не выходило. — Тётенька… Дарья Никитична. Вы матери моей кто? — выговорила наконец. — Сестра? Родня? — Не родня. — Дарья стянула с головы полушалок, повесила на угол сундука. — Знакомая. Давняя. — А долг-то этот… за что? Я ж вас впервой вижу. — Вижу, что не терпится. — Дарья поглядела на неё устало. — Только я с дороги, кости гудят. И ты с пяти утра на ногах, не слепая я. Давай на свету. Никуда я теперь не денусь — не за тем ехала, чтоб от тебя бегать. -----> 1 часть <----- Арина кивнула, но не отступила. — Хоть скажите — какая она была. Мне про неё одно худое сказывали. Приблудная, мол. Пропащая. Дарья помолчала. В темноте лица было не разобрать, один голос. — Приблудная… Кто тебе это пел, тот

В конце августа ток на краю станицы не затихал до темноты. Машины подвозили зерно от комбайнов, бабы на веялке кричали друг другу через гул, и пыль от вороха стояла такая, что солнце к вечеру делалось рыжим и плоским, как медный пятак. Трофим стоял у весов, записывал в тетрадь возы и не разгибался почти весь день, только изредка вытирал лоб тыльной стороной руки и снова утыкался в свои цифры. Дочери его были тут же. Таиса работала на очистке, ровно, без суеты, передвигала лопатой зерно к самой струе ветра и не оглядывалась по сторонам. Лукерья сновала между бабами, носила вёдра, и где она проходила, там слышался смех — то она кому ответит остро, то сама первая засмеётся, и работа на минуту делалась легче. — Тая, ты б хоть раз спину разогнула, — крикнула ей через ворох Нина, звеньевая, крепкая баба лет сорока. — Кручишь и кручишь, как заведённая. — Разогнусь, когда вон тот воз кончу, — отозвалась Таиса, не поднимая головы. Нина махнула рукой, но не зло, а так, как машут на тех, кого зна

Во дворе у Антонины стояла та тишина, какая бывает после большого скандала, когда все слова сказаны, а легче от этого никому не стало. Марфа ушла. Калитка за ней давно перестала качаться, а никто не двигался с места — будто ждали, что она вот-вот вернётся, передумает, скажет ещё что-нибудь. Не вернулась. -----> 1 часть <----- -----> 4 часть <----- Николай стоял рядом с Таней. Он не держал её за руку. Антонина у крыльца смотрела на них и не знала, радоваться ей или пугаться. Егор отошёл к изгороди, и опять, как привык за эти дни, встал с краю, будто извиняясь самим своим присутствием. — Ты понимаешь, что сделал? — спросила Таня. Она спросила тихо, без торжества. Не как девка, которой отбили жениха у злой свекрови, а как человек, которому важно знать, на чём он стоит. — Понимаю, — сказал Николай. — Не понимаешь. — Таня повернулась к нему. — Ты матери сказал «нет» при всех. Этого она тебе долго не простит. Может, и вовсе. Ты не на день поссорился. Ты из-под её руки вышел, а назад той же д