Рассказы от Анны Медь

Людмила приехала без звонка, как обычно, и с порога начала двигать кресло на веранде... Кресло стояло у перил, развернутое к яблоням. Евдокия поставила его так, когда они с Егором достроили веранду. Дача была в «Рассвете», за Торжком, от станции еще трястись по грунтовке. Доски пахли свежей морилкой, перила еще не потемнели от дождей. Вечером здесь было хорошо сидеть с кружкой чая, смотреть, как солнце падает за забор.

– Ты мне грядки подтопила! – заорал Евгений с порога... Я стояла у себя во дворе, подвязывала помидоры. Руки в земле, на голове платок, на ногах калоши. Нормальное дачное утро, если бы не сосед, который ввалился без приглашения и дышал так, будто бежал от медведя.

Вера позвонила в четверг, ближе к вечеру... Голос был праздничный, незнакомо-легкий, и я сразу поняла: случилось что-то хорошее. Дочь не звонила мне просто так уже давно. – Мам, я выхожу замуж. Я как стояла, так и села. Вера выходит замуж. Вера, которая после развода ходила с таким лицом, будто мир задолжал ей, наконец нашла кого-то. – Верочка, – вымолвила я. – Господи, как я рада! Она помолчала. Потом добавила другим тоном: – Только давай сразу. Если ты продолжаешь ездить к Милане, на свадьбу можешь не приходить. Трубка продолжала что-то говорить, а я сидела и моргала, потому что моргаю всегда, когда не знаю, что делать. Еще со школы так повелось: учительница спрашивает – я моргаю. Павел злится – я моргаю. Дочь ставит ультиматум – я моргаю, как будто это поможет. Нашему семейному противостоянию к тому моменту шел седьмой год. Впрочем, это было не противостояние даже, а что-то хуже, тихое, затяжное, с перемириями, от которых становится только тяжелее. Верин бывший муж Андрей ушел от нее и сразу же сошелся с Миланой. С моей младшей дочерью. С сестрой своей бывшей жены. Как-то Милана пришла ко мне и проговорила: – Мам, мне надо тебе кое-что рассказать… Я еще подумала, что она беременна. Хотя бы просто беременна, без всего остального. Но нет. Все остальное прилагалось… Развод длился почти год. Вера похудела, стала ходить к психологу, потом бросила, потом снова начала. Милана молчала, Андрей молчал. Они поженились тихо и долго жили без детей. А в прошлом году у них родилась дочка. Моя внучка, которую я впервые увидела через экран телефона. Милана прислала фотографию, и девочка на ней была похожа на Веру во младенчестве. Что, конечно, было какой-то жестокой шуткой мироздания. Павел, мой муж, определился сразу: Милана предала сестру, и точка. Он перестал произносить ее имя, будто это могло что-то исправить. Вера с Миланой не разговаривали. А я оказалась посередине, как та фотография на холодильнике, снимок с дня рождения, где обе дочери еще обнимаются, улыбаются. А Верина рука лежит на Миланином плече. Фотография осталась, а обнимать друг друга они перестали. Я тогда впервые подумала: а если придется выбирать? Подумала и тут же отмахнулась. Глупость. Мать не выбирает. Мать – она для всех. Я ошибалась. *** Вера приехала в субботу обсуждать свадьбу. Павел вышел из комнаты в своей тельняшке, прихрамывая на левую ногу, старая травма, которая напоминала о себе каждую осень. Сел рядом с Верой, положил ладонь ей на плечо. Вера, мощная, широкая, с тяжелыми темными волосами, стриженными по-модному, рядом с ним выглядела крепче и увереннее, чем на самом деле была. – Вот, смотри, – она разложила образцы приглашений на столе. – Этот шрифт или этот? Я наклонилась, разглядывала буквы, трогала плотную бумагу. Все было красиво, дорого, с золотым тиснением. Вера заслуживала этого. После всего заслуживала вдвойне. – Мне кажется, этот, – показала я. – А цвет? Я думаю, сливочный. Или слишком бледно? – Сливочный хорошо, – кивнула я. – Элегантно. Все шло мирно, пока Вера не замолчала на середине фразы, а потом отложила образец и посмотрела на меня. – Ты была у нее на прошлой неделе? – без обиняков поинтересовалась она. Я знала, о ком она. Можно было соврать. Павел взглянул на меня, и я увидела, что он тоже ждет ответа. – Да. Заезжала. Вера подобрала образцы со стола, аккуратно, методично, один за другим, как будто убирала со стола после ужина, а не сворачивала разговор о собственной свадьбе. – Понятно. – Верочка, я... – Мам, я тебе сказала. Или я, или она. Ты выбрала. – Я ничего не выбирала! – я повысила голос, хотя не собиралась. – Я к внучке ездила. Ей скоро год, она ходить начала, я хотела... – К внучке, – Вера усмехнулась. – Родившейся от моего бывшего мужа. Которого у меня увела моя сестра. Мам, ты хоть слышишь, как это звучит? Павел тоже не остался в стороне: – Вера правильно говорит. Нельзя быть по обе стороны. Я растерялась. На столе лежала коробка с принесенным дочерью зефиром, он уже нагрелся, стал мягким. И запах ванили казался неуместным, слишком сладким для такого разговора. Вера встала. Застегнула куртку и взялась за дверную ручку. – Я тебе условие поставила. Думай. Она ушла. На столе остался зефир, карточка с золотым шрифтом, которую она забыла забрать, и тарелка с нарезанной колбасой, к которой никто не притронулся. Вечером я набрала Веру. Руки не слушались, три раза промахнулась мимо кнопки, пока Павел смотрел из кресла с выражением «ну давай, давай». Вера сняла трубку на пятом гудке.

Скалку мне подарила мама, когда я выходила замуж... Деревянная, тяжелая, с выжженным узором по ручке, колоски и завитушки. – Пригодится, – сказала мама и засмеялась. Я тоже посмеялась. Замуж-то я выходила счастливая, какая там скалка, какие пироги, нам бы до ЗАГСа добежать. Мужа давно нет, Соня выросла, а скалка осталась, пережила всех. Конечно, я понимала, что переезжать к дочери и зятю – затея сомнительная. Но Соня уговорила: – Мам, ну куда ты одна, продавай комнату, поможешь нам с ипотекой, будем вместе. Вместе – это слово тогда звучало тепло, уютно, правильно. Я продала комнату в Рязани, перевезла к ним один чемодан и коробку с посудой. В коробке на самом дне лежала мамина скалка. Захар, Сонин муж, поначалу кивал, улыбался, даже помог занести чемодан. Коренастый, тяжелый, с кудрявой головой и шрамом на подбородке. Говорил, что в армии получил, говорил красиво, со значением. Носил куртку с карманами, набитыми зажигалками и мятыми чеками, работал в логистике, считал себя человеком серьезным. Первое время было ничего. Я готовила, убирала, мыла – привыкла, руки-то помнят. Соня целыми днями на работе, Захар тоже. Вечером ужинали втроем, я подавала, они ели. Нормально. Сломалось все незаметно, как ломается все настоящее, без треска, без объявлений. Я возилась с кашей, пшенной, на молоке, Соня любила ее с детства. Стояла у плиты, помешивала, добавила масло, соль, подождала, пока загустеет как следует. Разложила по тарелкам, поставила на стол. Захар пришел с работы злой, то ли пробки, то ли начальник, поди разбери. Сел, посмотрел в тарелку, поковырял ложкой. – Опять каша, – сказал он и поморщился. – Нормальную еду сделать нельзя? Картошку хотя бы, мясо. Соня подняла глаза от телефона, посмотрела на меня, на него, и опустила обратно. Ничего не сказала. Захар подвинул тарелку к краю стола. Каша качнулась, я успела подхватить. Он встал, прошел мимо меня к холодильнику, достал колбасу, отрезал без тарелки, без ничего. Жевал стоя, глядя в телефон. Я убрала его кашу в кастрюлю. Руки были в масле, пальцы скользили по тарелке. И тут он обернулся от холодильника с куском колбасы в руке и добавил уже Соне, будто меня тут нет: – Скажи матери, пусть нормально готовит, а не эту детсадовскую размазню. Я работаю, между прочим. Мне стало жарко. Не от плиты, а оттого, как он это сказал через дочь, будто я вещь, которая стоит не на том месте. Я поставила кастрюлю на плиту. Медленно, аккуратно, чтобы не загреметь крышкой. Повернулась к нему и сказала ровно, как говорила когда-то на производстве, когда новенький инженер пытался объяснить технологу с опытом, как замешивать тесто: – Захар, завтра приготовлю то, что ты скажешь. Напиши список. Конкретно: что покупать, и в каком количестве. Он замолчал с колбасой в руке. Списка, конечно, написать не мог, потому что понятия не имел, что он хочет. Буркнул «ладно» и ушел в комнату. А ночью, когда я вышла на кухню за водой, услышала, как он разговаривает по телефону. Тихо, но в панельных стенах тихо не бывает. Захар смеялся, говорил кому-то: – Какая армия, Лех, ты чего? С забора навернулся пьяный в хлам, башкой об железку. А что, красивая история получилась, да? Я стояла с кружкой в руке, босая на холодном линолеуме, слушала. Допила воду, вернулась в комнату, легла и запомнила. На следующий день в магазине у молочного отдела я стояла с пакетом кефира и смотрела, как пожилая женщина, сухонькая, в берете, не торопясь выбирала себе творог. Положила в корзинку, добавила булочку, пошла к кассе. Одна. Спокойно. Я простояла так с полминуты, потом тряхнула головой, ерунда, у меня же Соня рядом. У меня семья. Вечером Захар ел картошку, я пожарила, как он хотел. Не поблагодарил, но и не ругал. Соня улыбнулась мне через стол: – Вкусно, мам. Мне хватило. А потом я услышала из-за закрытой двери, как он говорит Соне: – Твоя мать совсем обнаглела. Ей слово скажи – она глазами сверкает. Расписание появилось на холодильнике через неделю. Белый лист, ровным почерком: «Стиральная машина. Пн, ср, пт – Захар. Вт, чт – Соня. Сб – общее. Вс – не включать, отдых». Моего имени в расписании не было. Я прочитала, перечитала. Посмотрела на Соню, но та отвела глаза, поправила хвост, прищурилась и сказала: – Он просто порядок любит, мам. Не обращай внимания. Не обращать внимания – это когда собака лает за забором. А когда тебе запрещают стирать собственные вещи в квартире, за которую ты отдала все деньги, – это уже кое-что другое. Я стирала руками. В ванной, в тазу, как когда-то в общежитии, давным-давно. Отжимала так, что пальцы белели, развешивала на сушилке в своей комнатке, маленькой, с раскладушкой и тумбочкой. Руки от порошка стали красными, потрескались на пальцах. Крем я покупала самый дешевый, в желтом тюбике, тот, что пахнет вазелином. Захар проходил мимо ванной, видел таз с замоченным бельем, не говорил ничего. Ему было удобно. Однажды вечером я позвонила Любе, подруге, бывшей соседке по старой моей комнате в Рязани. Люба пекла, как и я, работала на той же линии, потом ушла на пенсию. Мы с ней всю жизнь рядом, но теперь только по телефону. Рассказала ей про расписание. В шутку, ну или мне казалось, что в шутку. Люба помолчала, потом сказала в лоб, как умела: – Ир, ты себя слышишь вообще? Ты у них прислуга бесплатная. Готовишь, убираешь, стираешь руками, а он тебе расписание на холодильник. Ты же нормальная тетка, что ты там сидишь? Я хотела ответить, мол, ради Сони, мол, куда мне. Но слова не нашлись. Потому что Люба сказала то, что я сама себе говорила каждое утро, только потише. После разговора я не стала убирать со стола. Впервые. Просто сидела, смотрела на грязные тарелки, на расписание на холодильнике, на желтый тюбик крема, который торчал из кармана фартука. Думала: «А если...» Не додумала. Встала, убрала. Но на следующий день сняла расписание с холодильника и постирала свои вещи в машинке днем, пока Захар был на работе. Аккуратно, на щадящем режиме, развесила, высушила. Когда он вернулся и увидел пустое место на холодильнике, где висел лист, то покраснел до ушей. – Кто снял? – спросил он, глядя на Соню. Соня молчала. Щурилась. – Я сняла, – сказала я. – Мне постирать нужно было. Он хлопнул дверью спальни. Соня ушла за ним. Через стенку было слышно, как он говорит ей: – Еще раз так сделает – пусть ищет себе другое жилье. Соня что-то отвечала, тихо, невнятно. Я подумала, может, Люба права. Через несколько дней я заметила на Сониной тумбочке витамины для беременных. Спросила, и Соня кивнула, отвела глаза, улыбнулась неуверенно: – Рано еще рассказывать, мам. Не сглазь. Я обняла ее. Обняла крепко, как не обнимала давно, а она вдруг стала такая маленькая, вся уместилась ко мне под подбородок, как в детстве. Пахло от нее молоком и этим ее шампунем, ромашковым. Решила, что надо сделать пироги. Настоящие, с капустой и яйцом, как мама моя пекла, как я пекла для Сони, когда она была маленькая. Достала скалку, мамину, деревянную, с выжженными колосками. Тесто месила с вечера, а утром раскатывала, тонко, ровно, как мама учила. Лепила пирожки, укладывала на противень. Квартира пахла сдобой, маслом, детством. Захар пришел с работы, принюхался, сел за стол. Соня положила ему пирог на тарелку. Я подсела, взяла себе, горячий, хрустящий, начинка проступала сквозь тесто. – Соня, – сказала я осторожно, – тебе бы отдыхать побольше. Я могу готовить, убирать, а ты полежи. Тебе сейчас нужно. Захар поднял голову. Прожевал, вытер рот тыльной стороной ладони. – А тебя кто спрашивал? – сказал он негромко, но так, что Соня перестала жевать. – Сиди и помалкивай. Тебя тут кормят. Я посмотрела на Соню. Соня смотрела в тарелку, щурилась, но не от света. Молчала, опять молчала, как тогда, в первый раз, когда он отодвинул тарелку с кашей. Я встала из-за стола. Захар уже опять ел, спокойно, как будто ничего не случилось, как будто это нормально – сказать матери жены «помалкивай» при ней. Ушла к себе в комнатку, легла на раскладушку, уставилась в потолок. Думала: перетерпеть, ради Сони, ради внука. Он просто грубый, перерастет. А может, я сама лезу не в свое дело. А потом услышала. Стены тонкие, я уже говорила. Захар говорил Соне, четко, раздельно, как приказ: – Если мать не заткнется, пусть катится. Выбирай: я или она. Соня плакала. Тихо, в подушку, но я слышала каждый всхлип. Каждый. Я лежала, сжимала край одеяла и понимала – все. Кончилось. Не осталось ни терпения, ни страха, ни даже злости, только пустая ясность, что так дальше нельзя. Я пролежала до утра, не шевелилась. Думала одно: если останусь – Соне придется выбирать. А если уйду тихо, то он победит. Он будет и дальше решать, кому здесь говорить, кому молчать, кому стирать, а кому нет. Утром я испекла еще пирогов, остатки теста лежали в холодильнике с вечера. Поставила на стол. Вечером Захар сел ужинать, потянулся за пирогом. Соня сидела напротив, бледная, с красными глазами. – Пирог тебе, значит, нравится, – сказала я. – А та, кто его пекла, – помалкивай, да? Захар положил пирог, посмотрел на меня. Тяжело, снизу вверх, как на кого-то, кто мешает ему есть. – Ирина Сергеевна, – сказал он медленно, – я вас кормлю, одеваю, пою. Вы живете в моей квартире. Если что-то не нравится – дверь вон там. Мамина скалка лежала на столешнице, рядом с доской, я утром не убрала. Деревянная, тяжелая, с выжженными колосками, с трещинкой на ручке, которая появилась еще при маме. Я взяла ее. Не замахнулась, нет. Подняла и ударила по столу, один раз, коротко.

Я спряталась от собственной внучки за стеллажом с крупами и стояла там, пока они не ушли... Люба шла впереди, тянула Регину за рукав куртки и что-то рассказывала на ходу. А я прижалась к полке и уткнулась взглядом в ценник на перловку. Стояла, пока они не завернули за угол. Дожила, однако… Мне шестьдесят два года. Руки крепкие, тридцать лет ставили штативы и держали тяжелые рамы. А я стою между крупами и макаронами и боюсь, что семилетняя девочка меня увидит. Прошел год с того обеда. Целый год я хожу другими маршрутами, покупаю хлеб в другом магазине, перехожу улицу, когда вижу впереди кого-то похожего на Регину. А вот не убереглась. Они зашли в мой магазин, в тот, куда я стала ходить специально, потому что он дальше от их дома… Надо, наверное, рассказать, как мы до этого дошли. Не для того, чтобы пожаловаться, я не из тех. Просто мысли ходят по кругу. Ночью лежу без сна, прокручиваю и прокручиваю, но никак не могу понять, кто виноват? Да и виноват ли вообще кто-нибудь? *** Муж покинул меня, когда Ефиму было одиннадцать. Коллеги привезли домой его вещи: термос, бутерброд в фольге, газету с кроссвордом, наполовину разгаданным. Я работала фотографом. Свадьбы, выпускные, портреты на документы. Тридцать лет снимала чужие лица и привыкла замечать мелочи: морщинку у рта, нервные пальцы, взгляд мимо объектива. Чужое видела всегда, а свое, что поделать, проглядела. Ефим вырос молчуном, весь в отца. Такой же крупный, такой же неловкий в разговорах, кашлянет, отведет глаза и скажет: – Мам, ну ты чего. Этой фразой он потом отвечал на все – и на радостное, и на плохое. Регину он привез из Твери. Она работала флористом, составляла букеты и оформляла витрины. Руки у нее всегда пахли зеленью. Крепкая, приземленная, с короткими волосами, перекрашенными в темный, и с курносым носом в веснушках. Что-то детское было в ее лице, но глаза смотрели по-взрослому, оценивающе. Ходила вечно в куртке карманами и что-нибудь из них доставала: салфетки, антисептик, резинку для волос. – Так, ладно, – любила говорить она. И сразу было понятно, кто в доме решает. Первые годы мы жили ладно. Не подругами, но и не врагами. Когда родилась Люба, я приходила помогать. – Мам, ты бы отдохнула, – говорил иногда Ефим. – Отдыхать буду потом, – отмахивалась я. Казалось, так и должно быть. Бабушка рядом, бабушка нужна. Вот только невестка потихоньку отстраняла меня от внучки. – Я сама, – то и дело говорила она. А я не слышала. Я смотрела на Любу, на ее первые шаги, на бантики, на кашу на подбородке. И не видела, что невестка чувствует себя лишней в собственном доме. Что я, желая помочь, перехватила у нее и ребенка, и быт. *** Воскресные обеды начались, когда Любе исполнилось три. Ефим предложил, Регина не возражала. По крайней мере, вслух. Я приходила к двенадцати, с собой приносила пирог или запеканку. Первое время все было нормально. Но с каждым годом что-то менялось, медленно, незаметно. Сначала Регина перестала ставить мой пирог в центр стола, а сдвигала его к краю. Потом стала раскладывать порции сама. – Садитесь, все готово, – говорила Регина. Раньше я могла встать и подложить себе. А теперь порция была отмерена, и встать означало нарушить порядок. Кстати, порции у Регины были ровные, аккуратные, каждому ровно столько, сколько она считала нужным. Любе с горкой, Ефиму полную тарелку, а мне поменьше. Не мало, нет, но поменьше. Я замечала, конечно, глаз-то наметанный. Но что тут говорить? Регина, ты мне супа недолила. Так, что ли? Смешно даже представить такое. Потом, спустя месяцы, я пойму: Регина не была злой. Она устала. Устала от меня, от моих советов, которые я совала без спроса. От моего присутствия, которое занимало слишком много места. Но тогда я этого не понимала. Тогда я просто чувствовала, что за столом мне уже не рады, и каждое воскресенье ехала туда через силу. *** Тот обед я запомнила поминутно. Каждый кадр отпечатался. Был октябрь. Я пришла с капустным пирогом, тесто на кефире, как делала еще мама. На пороге Регина взяла у меня пакет, сказала свое обычное «так, ладно» и повернулась к кухне. Не глядя. Ефим сидел в комнате, возился с телефоном. Люба бегала между кухней и коридором в платье с кармашками. Косички торчали в стороны, на щеке виднелся след от фломастера. Мы ели. Я взяла второй кусок пирога, своего, капустного. И тут Люба подняла на меня глаза и сказала просто, без паузы: – Бабушка, ты много кушаешь.

Часы для мужа я выбирала почти месяц. А вот ушла от него за полчаса... Переехала на съёмную квартиру с одним чемоданом, кошкой в переноске и бархатной коробочкой тёмно-синего цвета. В чемодане лежали вещи: бельё, свитер, зарядка, паспорт. В коробочке лежали швейцарские часы с тёмным циферблатом и серебристыми стрелками, подарок мужу на день рождения. Бывшему мужу, надо сказать, хотя тогда слово «бывший» ещё не прижилось, скользило мимо, как чужое. Квартира пахла чужой жизнью: кто-то до меня жарил здесь котлеты, курил на балконе, оставил на подоконнике горшок с засохшей фиалкой. Шуня, моя серая осторожная кошка, обнюхала углы, села у батареи и принялась скрести когтями линолеум. Я налила растворимый кофе в чужую кружку с отбитой ручкой. Турку не взяла: то ли забыла, то ли подсознательно не захотела взять. Турка была свадебным подарком: медная, с деревянной ручкой. Артём всегда говорил, что из турки вкуснее. Артём много чего говорил. Коробочка стояла на столе, между солонкой и пачкой бумажных салфеток. Подруга Света по телефону отрезала: сдай часы обратно, деньги пригодятся. Света всегда была права в практичных вещах, в цифрах, в расчётах. Тем не менее, коробочка стояла передо мной. Видимо, я не такая рациональная и не могу спрятать свои чувства в такую вот коробочку...

Муж мой Иван ушел по весне, когда черемуха зацвела... А вернулся по осени, когда от той черемухи одни ветки остались. Жили мы в Гремячем, в доме, который достался мне от моих родителей. Жили долго, дочку Катерину вырастили, крышу вместе перекрывали, забор ставили. Иван был мужик видный, плечистый, руки большие, голос командный. Привыкла я к нему, как к печке зимой, как к скрипу калитки по утрам. Собрался он тогда за одно утро. Кинул в сумку рубашки, бритву, сапоги рабочие. Я на крыльце стояла, смотрела, как он грузится, а во рту пересохло, будто песку наелась.

Второй телефон я нашла случайно... полезла в карман Илюшиной куртки за ключами от машины, а вытащила дешевый кнопочный аппарат. Из тех, что покупают пенсионерам или тем, кому есть что скрывать.

Трубку в тот вечер взяла я, и хорошо... потому что Егор бы согласился молча, как он всегда молча соглашается на все, что идет от его родни. Звонок был поздний, я как раз снимала с плиты чугунок со щами. Телефон у нас старый, на стене у косяка. Я сняла трубку мокрой рукой. – Галя? – голос был быстрый, с городской скороговоркой. – Дай мне Егора. Звонила Рита, жена его младшего брата Тимофея. За все годы, что мы не виделись с ними по-людски, она меня Галиной Андреевной не называла ни разу. Все Галя, Галя, будто мы с ней в одном классе сидели. Егор за столом разбирал старый приемник, на меня не смотрел. И я, сама не знаю почему, его к телефону не позвала. – Говори, что у вас. Егор занят. Рита на том конце вдохнула с резью, как набирают воздуху перед нырком. – Тимоша плохой совсем, Галя. Врачи сказали – недолго осталось. Зовет. И брата зовет, и мать. Пусть Егор приезжает и мать с собой везет. У меня рука на трубке задрожала, пришлось прижать ее другой ладонью. – Мать сама решит, Рита. Когда захочет, сама позвонит. А Егор тебе завтра перезвонит. И положила трубку. Свекровь моя Раиса Петровна в тот вечер уже легла. Комнатка у нее от кухни отгорожена, печка выходит к ее кровати теплым боком. Я заглянула, глаза закрыты, веки дрожат. Слышала все. – Не зови меня, Галя, – сказала она, не открывая глаз. – Никуда я не поеду.

– Ты потратила на животное столько денег, а у моей матери почка отваливается! – голос в трубке перешел на визг, и я отодвинула телефон от уха. Жанна всегда так разговаривала. Быстро, напористо, не давая собеседнику вставить ни слова. Мы с ней виделись, может, раза четыре за последние несколько лет, если считать еще встречи на днях рождения и один нелепый разговор на родительский день. Но сейчас двоюродная сестра звонила так, словно мы были закадычными подругами, которые обо всем на свете договорились, а я вдруг взяла и подвела ее. Арчи лежал на своей подстилке возле батареи, вытянув длинные лапы, и вздрагивал во сне. После операции он так спал каждый день, будто наверстывал те недели, когда не мог даже лечь нормально, скулил, переступал лапами, пытаясь найти положение, при котором не больно. – Жанна, я не понимаю, при чем тут я, – сказала я, стараясь говорить ровно. – При том! Мать рассказала твоей матери, что ей на операцию не хватает. А та в ответ: «Дашка вон на собаку нашла, значит, деньги есть». Вот и я думаю, Даш, – голос ее чуть снизился, стал почти вкрадчивым, – раз на собаку нашлись, может, и на живого человека найдутся?