Самое интересное из сети

По утрам вставай пораньше, чтобы приготовить им завтрак. Трусы, носки, рубашки я перестирала, на первое время хватит. Когда возлюбленный ночью захрапит после того, как с вечера напьётся пивасика с копчёной рыбкой, ты его не толкай, не буди, а то ненароком локтём зацепит… Алименты буду высылать в срок. Будь счастлива!!!» Так и не поняла почему она молча меня слушала, а после исчезла из его жизни навсегда ... Ведь у них была настоящая любовь, не так, как у меня с ним... Если эта история понравилась Вам, нажмите Класс или оставьте свое мнение в комментариях, только так я вижу что Вам понравилось, а что нет. Спасибо за внимание 💛

Медовый месяц Приехали к обеду и до позднего вечера гуляли у Колесовых. Пришли немногочисленные родственники, соседи и товарищи Кирилла. Новоиспеченный муж, с обручальным колечком, в новом костюме, как с иголочки, поглядывал на молодую жену, будто спрашивая: «Ну как тебе?». Настя, поймав его взгляд, улыбалась, и ее счастливые глаза отвечали: «все хорошо». На другой день, родственники, в том числе и Настины родители, уехали в город, оставив на недельку подтаежном селе Подсиненское, молодоженов. Стоял август. Уже не столь жарко и не так душно, но к обеду солнце грело по-летнему. А вот ночами уже прохладно — тайга рядом. Настя, прижавшись к мужу, чувствовала себя защищенной и согретой его телом и его поцелуями. — Дядька Андрей посмеялся вроде, сказав, что медовый месяц у нас, — прошептал Кирилл, — а у нас всего пара недель… ты же не против провести неделю здесь, дома у моих родителей… — Кирюша, я ведь с тобой, мы же договорились… — Ну я подумал, может тебе скучно здесь… — Настя приподняла голову, посмотрела в глаза мужу. – С тобой не скучно, ну правда, — она обняла его, — я такая счастливая… и твои родители такие хорошие, и вообще, все хорошо, тихо тут, воздух необыкновенный, наверное, грибов и ягоды полно… — Ага, есть такое дело, помню, с детства с отцом по ягоды, по грибы, а еще на рыбалку, классно было… — А людей тоже искали? — Было дело, искали вместе с отцом, ну еще другие ребята присоединялись. — А кто терялся, приезжие? — Не только приезжие, местные могли заплутать… вон бабу Маню только два раза выручали. Привычка у нее, раненько по грибочки отправиться, никому не сказав, вот два раза и терялась. Ох, и костерил ее дед Василий, муж ее, колокольчик хотел на шею повесить, в шутку вроде, а баба Маня злилась. Он и сейчас говорит ей: «Будешь ходить с колокольчиком, как наша корова Зорька». Короче, не отпускает ее теперь вообще ни по грибы, ни по ягоды. Настя слушает, как завороженная: — Ты и сейчас без тайги жить не можешь. — Ну почему, могу. Мы же в городе с тобой познакомились, там и жить будем. Вот недельку у родителей, потом на базу отдыха с друзьями, ну вроде как у нас медовый месяц… так что, домик у нас там будет отдельный… В окно постучали. Это было так неожиданно, видимо кто-то, чтобы сократить путь, зашел в палисадник и постучал в окошко. — Кто это? – спросил Кирилл и подошел к окну, отдернув штору. Родители не стали бы беспокоить, зная, что молодые уединились, ведь имеют право. Кирилл открыл створку, Дмитрий Ярцев, его ровесник и товарищ, который еще вчера сидел у него за свадебным столом, виновато взглянул на него. – Кирюха, извини, знаю, такое дело, только поженились, свадьба и все такое… но человек у нас потерялся… — Где? в тайге что ли? — Ну да, похоже так. — Когда? — С сегодняшнего утра нет, а уже вечер… — А кто? Из наших что ли, или приезжий? — Из наших, Марьянка Лозовая… мать вон её бегает по дворам, кипиш наводит, не в себе уже… — Погоди, я счас, — Кирилл накинул рубаху, успел поцеловать Настю, — подожди, Настюша, я скоро… — Кирилл, что случилось? – но он уже вышел. — Слушай, но ведь времени мало прошло, — сказал Кирилл, когда они стояли с Ярцевым у черемухи, что рядом с палисадником. – Взрослая девчонка, к тому же местная, вроде нормально ориентируется… — Да тут, понимаешь, мать ее говорит, что не собиралась она никуда, на работу ей завтра, и вдруг исчезла, до сих пор дома нет. Кирилл почувствовал, как по спине прошелся легкий холодок, хотя обычно не мёрзнет, но как-то неуютно стало. Марьяна… два года назад он пытался ухаживать за ней, казалось, влюблен был, нет, точно, влюбленность была, нравилась ему эта «черноокая девчонка» — именно так ее называли в селе. Они даже встречались, но потом расстались по инициативе самой Марьяны. Кирилл позже уже узнал, что ее симпатия на стороне Тараса Торопова. Он здесь живет, старше Марьяны и Кирилла на семь лет. И только вспомнил свои отношения с Марьяной, как в переулке показался Торопов. Обычно на машине, а здесь пешком, и, видимо, шел целенаправленно к дому Ярцевых, но увидел его здесь. — А-аа, вот ты где, а я тебя ищу, звонил, ты не ответил, — сказал он Дмитрию Ярцеву, а потом уже поздоровался с Кириллом. – Ну чё, мужиков поднимать надо, явно потерялась, — сказал Тарас и его взгляд был неподдельно беспокойным. — Может она накануне говорила тебе, куда поедет, — спросил Ярцев, — может вовсе не в тайге, а уехала… к родственникам, например… Торопов отличался немалым ростом, но сейчас плечи его были опущены и сам он будто меньше стал. – Тоже так думаю, — сказал он и достал зажигалку, — но мать её, Нина Николавна, уверяет, что в тайгу ушла… не пойму только, почему так решила. — Может показалось ей? Может и правда в город уехала, — предположил Кирилл. — Короче, хотелось бы в это верить, но сдается мне, что где-то в тайге потерялась, — сказал Ярцев. — Сначала думал, ошибся дядька Василий, а он талдычит одно, вроде как Марьяна по утру через Сизый лог шла, туман еще был, небольшой такой туман, но говорит, она это была, — рассказал Ярцев, вспомнив разговор с Василием в подробностях. — Он взял из рук Торопова зажигалку, щелкнул ею, появился дрожащий огонек. – Кирилл, ну если что, поможешь? – спросил он друга, хотя и жили они теперь далековато друг от друга, Кирилл в городе, а Ярцев и Торопов здесь, в Подсиненском. Горы вдалеке синеют, вот и назвали Подсиненское. — Да не вопрос, конечно, помогу, только если потерялась, то подмога нужна. Завтра утром решим, что делать, но, скорей всего, в МЧС звонить, пусть помогут. — Ну до утра тогда, — сказал Тарас, — хотя не усну я, дёрнуло меня в район уехать, вернулся, а тут такое… и ведь ничего не сказала, — с досадой проговорил он и отошел от них, растворившись в наступившей темноте. — Переживает, — сказал Кирилл, — видно, что переживает… да-аа, я бы тоже места себе не находил. — Слушай, извини, понимаю, только поженились, вторую ночь у родителей, а тут… поиски предстоят… я почти уверен, что придется искать… — Ладно, не извиняйся, ты же знаешь меня, поисковая работа – часть жизни уже… — Ну да, так оно и есть, наслышан о тебе, как только успеваешь… Кирилл усмехнулся. – Ценный работник потому что. Наш начальник цеха говорит, что у меня сварочный шов, как у ювелира, так что прощают мне поисковую работу, отпускают, люди ведь… людей ищем. Друзья расстались. Кирилл вернулся в дом, который родители полностью предоставили молодожёнам на ближайшую неделю. — Что случилось? – беспокойно спросила Настя. Ее волосы рассыпались по плечам, и она сидела, на постели в ожидании Кирилла. — Замерзла? – спросил он и обхватил ее руками, стараясь согреть. — Нет, не холодно, а просто… вдруг испугалась. — На-аастя, ну ты чего? Кого тут бояться? Мы же дома. — Это же Дима приходил? — Да, это он. Ложись, все нормально. – Он не хотел рассказывать жене о пропаже человека, хватит, что его самого охватило беспокойство, к тому же Марьяну он хорошо знал, можно сказать, выросли вместе. Только вот женой ему стала не Марьяна, а Настя. — Кирюш, ну скажи, что случилось? — Да пока не знаю, утром будет известно, ты спи. Проснулся Кирилл рано. Взглянул на жену, коснулся губами ее плеча и тихо поднялся, быстро оделся и вышел. Можно было взять мотоцикл, но ведь шумно будет, не хотел будить Настю, да и вокруг все еще спали. Только баба Маня и дед Василий, что напротив, уже управлялась по хозяйству. Далеко не все держали корову, а вот они не могли без коровы, без домашнего молока, поэтому и поднимались чуть свет. Кирилл выкатил велосипед и поехал к Ярцеву, и проезжал как раз мимо дома Лозовых. Марьяна жила с матерью. Но сейчас домик их выглядел почему-то сиротливо, может от того, что чувствовал отсутствие Марьяны… Кирилл Колесов удивился, когда увидел возле дома Ярцевых Тараса, можно сказать, они одновременно оказались тут. – Ну что? – спросил Кирилл, — есть новости? Вообще, одно время Кирилл обижался на Торопова, считал, что он отбил у него Марьяну. Хотя девушка сама сделала свой выбор. Тарас уже к тому времени крепко стоял на ногах, работал, купил машину отечественную, но добротную и считался вполне завидным женихом в селе. Кирилл думал, что они вскоре поженятся, но их отношения протянулись на два года. А Кирилл успел познакомиться с Настей, сделать предложение и жениться. — Нет, ничего не слышно, мы с Ниной Николавной всех родственников обзвонили, никто ее не видел. Ярцев тоже не спал и вышел за ворота. – Мужики, не зову в дом, жена с дочкой спят. — Да ладно, не на чай же пришли, — сказал Торопов. – Я вот думаю, в город поехать, может там она… — Так звонили же родственникам, — напомнил Кирилл, — смысла нет там искать не маленькая, сама бы позвонила. .. — Вот! – Сказал Дмитрия Ярцев. – Она бы точна позвонила, а раз не звонит, значит недоступна, так что скорей, всего, в тайге… только чего ее понесло туда… — Вот и я думаю, зачем? – обречённо сказал Тарас. – Ну говорила про грибы, про ягоду, так мы ведь вместе собирались… — А может она сама рванула, — предположил Ярцев, — места знает, дай, скажет, ягоды наберу. — Ну не знаю, маловероятно это. — А может кто из чужих приезжал? – спросил Кирилл. – Ну мало ли народу тут ездит, к тому же золотодобывающая артель недалеко. — Ну чё, украл что ли ее кто? – спросил Тарас с досадой в голосе. — Да кто его знает, — задумчиво сказал Ярцев. — Ладно, мужики, собираемся, поднимаем всех, кто нормально ориентируется и выдвигаемся на поиски, — принял решение Кирилл. — Кирюха, одни не справимся. — Да это понятно. Ну сколь нас наберётся… человек десять-двадцать… так это вообще ни о чем, метров на двести только и хватит растянуться. Позвонили в район в МЧС. Выслушав о пропаже, ничем их не утешили. – Ну отправим вам несколько человек, но всех не можем, у нас тут вчера пацан потерялся. Все силы на поиски бросили, так что давайте пока сами. Ну вот еще в город за помощью обратимся, но это после обеда только смогут приехать. — Ладно, пока сами, — сказал Кирилл, — может, недалеко ушла, найдем быстро. Кирилл вернулся домой и застал Настю спящей. Она словно почувствовала его взгляд, открыла глаза и сразу потянулась к нему, обхватив за шею. – Настя, подожди, Настюша, дело одно назрело… — И что за дело с утра пораньше? – спросонок, но уже с улыбкой спросила она. — Отлучиться мне надо. — Куда? — В тайгу. Сон быстро пропал. – Кирилл, зачем? — Да не пугайся ты так, я не один буду, человека найти надо. — А разве кто-то пропал? — Да, девушка… местная, странно, что она потерялась, выросла ведь здесь… Настя расстроилась. – Ну вот, даже сейчас, когда у нас всего две недели отпуска, когда у нас медовый месяц, ты снова бежишь на свою работу… — Настя, ты же знаешь, это не от меня зависит, люди теряются, случается такое часто… а кто им поможет? Вот и собираемся мы, поисковики, ищем… — Но ведь есть МЧС, полиция, кто там еще, неужели без тебя не обойдутся? — Настя, ну пойми, не могу я остаться в стороне, это невозможно, меня даже с работы отпускают… — А я не отпускаю! – Она обвила его шею руками и притянула к себе. — Настя, обещаю, как только найдем, я сразу к тебе. А сейчас мне надо успеть собраться, да парням позвонить, может из города подмога придет. Она вздохнула. – Вечером буду ждать, обещай, что вернешься к ужину. Кирилл пожал плечами. – Честно, не знаю, все будет зависеть, насколько далеко ушла Марьяна. — Марьяна? — Да, это наша местная девушка. — Все равно буду тебя ждать. Конечно будешь, ты же моя жена, — он обнял ее, стараясь запомнить запах ее тела, ее волос, и так не хотелось расставаться, даже на день, и тем более на несколько суток. Кирилл вскоре завел мотоцикл и уехал к месту сбора. Настя старалась не расстраиваться, но все равно стало грустно. Не так она представляла первые дни после свадьбы. Нет, она представляла, конечно, но вместе с Кириллом. А он неожиданно уехал. И хотя Настя прекрасно знала, что Кирилл давно занимается поиском людей на добровольной основе, и в душе приняла его дело, но сегодня его отъезд застал ее врасплох. — Уехал! Ну надо же так, и здесь ему покоя нет, — сказала Лидия, мать Кирилла, — ох дети, не повезло вам, надо же такому случиться, — она уже знала, что у Нины Лозовой пропала дочь. — И Марьяну жалко, с чего вдруг она потерялась… — Лидия Ивановна, может ее быстро найдут. И пусть все хорошо будет. – Настя будто сама себя успокаивала. – А медведи… далеко? Лидия только сейчас вспомнила, что Настя абсолютно городской житель, и непривычно ей в этих местах. — Да медведям есть, чем заняться, полно еды в тайге, они сейчас далеко, так что не думай об этом, зверь он ведь зря не полезет, причина нужна. А поисковики – люди знающие, они свое ищут, зверье не трогают. — Но оружие-то у них есть? — Нет пока, но думаю пригодится, — Сергей Сергеевич, отец Кирилла, до этой минуты, сидевший за столом с задумчивым видом, отозвался. – Придётся и мне присоединиться, — сказал он. — И куда ты? Без тебя обойдутся. – Лидия надеялась, что Марьяну быстро найдут и Кирилл вернется. А тут муж вдруг собрался им помогать. — Не все так просто, Лида. Народу мало, а тайга большая. Думаю я, Марьяна шибко заплутала, а может чего случилось, выбраться не получается. Лидия с Настей убрали посуду, что осталась после праздничного стола, разобрали и расставили по полкам. — Хлеба у нас мало, не хватилась я вчера, — заметила Лидия, — надо в магазин сходить. — Лидия Ивановна, а давайте я схожу, это же на соседней улице, я хоть прогуляюсь. — Ну а чего, сходи, глядишь, время быстрее пройдет, а там и Кирилл вернется. Настя быстро переоделась, натянув джинсы и футболку. Было тепло, безветренно и как-то тихо. Вот проехал мотоцикл с прицепом, мальчишки на велосипедах догнали ее, да легковая промчалась мимо, обдав клубами пыли. Она взглянула на небо: солнце спряталось и появились тучи. Возле магазина ее остановила молодая женщина в узких джинсах и пестрой футболке. Остановилась и бесцеремонно стала разглядывать Настю. — Мы знакомы? – спросила девушка, почувствовав колючий взгляд. — Да я и без знакомства знаю, за Колесовым замужем. — О-ооо, как быстро здесь новости разносятся. — Так это не секрет… ты вот только не знаешь, наверное, что Кирилл раньше с Марьяной дружил. — С какой Марьяной? – спросила Настя. Но тут же вспомнила, что это та девушка, которая потерялась. — Какая разница, с кем он дружил, — Настя старалась быть равнодушной, но это получалось с трудом. Олеся вздохнула. – Действительно, какая разница… только Марьяна потерялась… вчера потерялась. Как приехали вы сюда со своей свадьбой, так и потерялась… — Что за ерунда?! Свадьба в городе была, а здесь только вечер небольшой. Просто посидели… но это неважно… причем тут мы с Кириллом? — Ну как же, любил он Марьяну… — Слушайте, некогда мне, и вообще, вы много лишнего говорите. — Да я еще ничего не сказала! – Девушка вдруг разозлилась. – Марьяна – моя подруга, переживаю я. — А мы с Кириллом здесь причем? Кирилл, кстати, на поиски вместе с друзьями отправился… — Колесов? Сам пошёл искать? – Олеся была удивлена, видно, еще не знала, кто в поисковой группе. – Надо же, пожертвовал медовым месяцем… всё бросил и побежал искать Марьяну… — Ничего и никого он не бросал. Кирилл – поисковик, он не мог иначе… — Конечно не мог… Настя подумала, что Олеся не в себе, взгляд какой-то странный, было заметно, что исчезновение подруги выбило ее из колеи. – Если не найдут, сама пойду Марьянку искать, — пробормотала она. Настя так и оставила ее в полной растерянности. – Ерунда какая-то, — сказала она, — Кирилл ничего мне не говорил про свою бывшую девушку… — она остановилась, — а ведь я и не спрашивала… В дом Колесовых вернулась немного растерянной. Катя, старшая сестра Кирилла, пришла в гости с детьми — с дочкой и сыном. С Настей они как-то сразу сдружились и общались без всякого стеснения. — Насть, ты чем-то расстроена? – спросила Катя. – Да не переживай, Кирилл не первый год поисками занимается, тем более места свои, хоть и тайга большая. — Знаешь, Катя, я сейчас встретила девушку, она сказала, что подруга этой… ну-уу пропавшей Марьяны… — А-аа, Олеську что ли? И чё она тебе нагородила? — Странно как-то разговаривала со мной… Катя, а правда, что у Кирилла раньше отношения с Марьяной были? — Ну понятно, Олеська – известная сплетница, любит насочинять, наверное, сериалов ей не хватает. — Да нет, она, правда, была расстроена. — Верю, они ведь близкие подруги, поэтому и расстроена. А с Кириллом… да, были отношения, кажется, мой брат влюблен был в нее, бегал даже за ней. Но Марьяне Тарас нравился, хоть и старше ее, ну вот и переметнулась. А что, я не осуждаю, это их дела… я за вас с Кириллом радуюсь, вы же классная пара… и не переживай, надеюсь, найдут они ее. Только непонятно, чего она одна в тайгу-то пошла… неужели по ягоду, ну смешно, конечно, одной по ягоду… — Олеся сказала, что Марьяна из-за нашей свадьбы с Кириллом расстроилась, вот и ушла… — Неправда! Марьяна с Тарасом уже два года на одном месте топчутся, никак пожениться не могут, она и не думает про Кирилла. Настя согласилась и сделала вид, что успокоилась. Но на душе было тревожно. Во-первых, за Кирилла, а во-вторых, из-за пропавшей девушки, — она даже представить не могла, как это, потеряться в тайге.

«Серая мышь» и ее приблудыш Когда Виктор впервые привел Лиду к матери, Тамара Ильинична едва сдержалась, чтобы не выставить их обоих за дверь. Ну не такой она представляла себе избранницу своего единственного сына! Не это хилое, блеклое существо с жидкими пепельными волосами, собранными в куцый пучок на затылке, с узкими плечами и испуганным взглядом мыши, которую вдруг вытащили из норки и ослепили ярким светом. «Где же длинноногая красавица с гордой осанкой, где та королева, которая будет под стать моему Вите? — думала Тамара Ильинична, смерив Лиду презрительным взглядом с ног до головы. — Этот метр с кепкой, эта поганка — и моя кровиночка с ней под венец собрался?» — Ты в своем уме, Витя? — заявила она сыну, едва за Лидой закрылась дверь, потому что Тамара Ильинична даже чаю ей не предложила, даже не пригласила сесть, весь разговор простояла, скрестив руки на груди, как надзирательница, и отвечала сквозь зубы. — Зачем эту мышь приволок? Ты посмотри на нее — ни кожи ни рожи, ни фигуры, ни ума и в глазах ни одной мыслишки! Стыдоба! Что люди скажут? Я всем своим подругам рассказывала, какой ты у меня красавец, какую тебе кралю по статусу надо, а ты привел какую-то юродивую! — Мам, она хорошая, — устало вздохнул Виктор, который уже год жил отдельно, снимал квартиру вдвоем с Лидой. — Ты просто не знаешь ее. Она добрая, заботливая, готовит вкусно, работает, честная… — Честная! — перебила Тамара Ильинична, схватившись за сердце. — А про то, что у нее пацан есть, ты мне почему не сказал? Мне твоя сестра Люда позвонила, она видела вас в парке с каким-то чужим мальчишкой. — Мам, Коля не чужой, — твердо сказал Виктор. — Я его отцом буду. Лидин бывший парень, когда узнал про беременность, смылся так быстро, что пятки засверкали. Мальчик пять лет прожил без отца. Я люблю его, и он меня уже папой называет. — Вот идиот! — заорала Тамара Ильинична. — Тебе двадцать семь лет, ты видный, зарплату хорошую получаешь, мог бы любую взять! Ты подумал головой, балда? Это ж не игрушки! Чужой пацан, а ты его усыновить надумал? Она же тебя потом на алименты разведет! — Мама, прекрати! Лида на мои деньги никогда не зарилась, она сама сына тянет! И не смей называть Колю чужим! Он славный мальчик, тебе бы понравился, если б ты посмотрела на него без злобы! — Не понравится! — отрезала Тамара Ильинична. — И не смей его ко мне таскать! Я женщина немолодая, у меня нервы не железные! Женись на свободной девке, рожайте своего, а это отребье оставь там, откуда пришло! Виктор ушел, хлопнув дверью. Но Тамара Ильинична даже не заметила этого. Она села на диван и долго плакала от бессилия и обиды, потому что понимала: сын все равно сделает по-своему, и никакие угрозы, никакие крики не помогут отвадить его от этой «серой мыши» и ее приблудного щенка. Так и вышло. Через два месяца Виктор позвонил и холодно сообщил, что они расписались, Коля пошел в детский сад рядом с домом, а Лида через полгода ждет ребенка, их общего. Тамара Ильинична на это ничего не сказала, только положила трубку и выпила полпузырька валерьянки, проклиная все на свете. Несколько месяцев она не общалась с сыном. Но пропасть в сердце становилась все глубже, и однажды, перебирая старые фотографии, где маленький Витя сидит у нее на коленях и дарит ей одуванчик, она вдруг поняла, что если сейчас не сделает шаг навстречу, то потеряет сына навсегда. И тогда она набрала его номер, сухо спросила, как дела, и буркнула, что зайдет в гости. Она пришла в воскресенье к обеду, наглаженная, с тортом в коробке, и на пороге уже была готова к бою. Лида встретила ее радушно, но как-то слишком сладко, по-лицемерному. А Витя стоял сзади и улыбался такой счастливой улыбкой, какой Тамара Ильинична не видела у него с детства. Но самое ужасное ждало ее в комнате — оттуда выскочил мальчишка лет шести, вихрастый, синеглазый, с длинными ресницами, похожий на херувима с дешевой открытки, и заорал во весь голос: — Папа! Это моя бабушка пришла? Тамара Ильинична вцепилась в ручку двери. Этот ребенок назвал ее бабушкой, он обрадовался ей, как родной. А она ненавидела его всего минуту назад, даже не видя в лицо. — Это бабушка Тамара, Коля, — сказал Виктор, подталкивая мальчика вперед. — Познакомьтесь. — Здравствуйте, бабушка Тамара! — мальчишка подбежал к ней и замер в полуметре, заложив руки за спину, как воспитанный ребенок, и глядя снизу вверх с таким выражением, что у Тамары Ильиничны защемило сердце. — А вы нам торт принесли? Я люблю торт! — Экий шустрый, — проворчала она, но голос дрожал уже не от злости, а от чего-то другого, давно забытого. — Лида, ставь чайник, чего встала? Встреча прошла на удивление мирно. Коля вертелся вокруг нее весь вечер — показывал свои игрушки, читал стихи, рассказал, что в садике его обижал какой-то Егор, а он, Коля, дал ему сдачи и теперь они лучшие друзья. Тамара Ильинична слушала, кивала, и краем глаза замечала, как Лида и Витя переглядываются с надеждой. Уходя, она поцеловала сына в лоб, невестке кивнула, а Колю погладила по голове и сказала: «Приходите в гости, я пирог испеку». Но Виктор не пришел, потому что через три дня Лида попала в больницу с угрозой выкидыша. Он сутками пропадал в роддоме, а Колю не с кем было оставить. Родители Лиды жили за тысячу километров. Виктор позвонил матери в панике, в два часа ночи, и попросил забрать мальчика «пока Лида не выпишется». Тамара Ильинична, которая терпеть не могла, когда ее будят среди ночи, хотела послать его куда подальше, но вдруг услышала в трубке тихий голос Коли: — Бабушка Тамара, пожалуйста, я не буду мешать, я тихонько. Я буду вам помогать по дому, только возьмите меня, а то папа плачет, а мама в больнице. А я боюсь один. — Черт с тобой, привози, — выдохнула она и встала заваривать чай, потому что заснуть уже не могла. Через час Витя привез перепуганного, зареванного мальчика с рюкзачком, в котором лежали пижама, сменное белье и любимый плюшевый заяц. Тамара Ильинична строго сказала сыну, чтобы «быстро шел в больницу», а сама уложила Колю на диван в зале, укрыла байковым одеялом и долго сидела рядом, пока он не уснул. Наутро она поняла, что влипла по самые уши. — Коля, завтрак! — крикнула она с кухни, где жарила яичницу с колбасой. Для мужчины же, пусть мелкого. — Сейчас, бабушка Тамара! Я зубы чищу! — донеслось из ванной, а через минуту мальчик выскочил аккуратный, причесанный, с мокрым затылком и сел за стол, не забыв пожелать приятного аппетита. Тамара Ильинична, которая привыкла, что ее собственный сын в детстве вытворял что хотел, смотрела на этого шестилетнего джентльмена с недоумением. Он не капризничал, не требовал мультиков, сам убрал за собой тарелку и спросил, чем может помочь. Когда она сказала, что ничего не надо, он спросил, где у нее лежат книги, и до самого обеда сидел в углу, листая потрепанный томик басен Крылова с картинками. — Ты бы лучше мультики посмотрел, — буркнула она, чувствуя себя неловко. — Не хочу мультики, — серьезно ответил Коля. — Вы, наверное, любите тишину, а телевизор шумит. Я лучше почитаю. — Господи, какой ты скучный, — проворчала она, но внутри все сжалось от нежности. Она уже представляла, как через неделю отдаст его обратно и останется одна в пустой квартире, в тоске, которую не заглушить ни телевизором, ни вязанием, ни пустыми разговорами с подругами. Вечером она решила сварить куриный суп с лапшой. Коля увязался за ней на кухню, встал на табуретку и принялся чистить картошку. Так ловко, что у взрослого бы не получилось. Он рассказал, что в детском саду их учили помогать родителям, а еще мама Лида часто болеет, потому что она беременная, и он ей помогал убираться и мыть посуду, а папа Витя работает до ночи, и нельзя его отвлекать. — Тяжелая у тебя жизнь, парень, — вздохнула Тамара Ильинична, вспомнив, как она сама вырастила Виктора без мужа и как ей никто не помогал. — Нет, — улыбнулся Коля, сверкнув своими огромными глазами. — У меня хорошая жизнь. У меня теперь есть папа, и вы, бабушка Тамара, а скоро сестричка родится. Я счастливый. Тамара Ильинична отвернулась к плите и долго мешала суп, потому что слезы навернулись на глаза, а показывать их этому маленькому философу не стоило…

Нина посмотрела в прихожей в зеркало, поправила сбившуюся причёску и открыла дверь. На пороге стоял Николай, друг и коллега Алексея. - Здравствуй, Нина. - Здравствуй, Коля. А Алексей ещё не пришёл с работы, - сказала она. - Знаю. Я, в общем-то, к тебе. – Николай переминался с ноги на ногу. - Проходи. – Нина и отступила в сторону, впуская Николая. Он снял пальто, повесил его на крючок вешалки, шарф сунул в рукав. Потом скинул ботинки. Нина смотрела на него, думая, что могло привести его к ней. Уж не случилось ли что с Алексеем? Николай одёрнул пиджак и посмотрел на Нину, ожидая приглашения пройти в комнату. - Проходи на кухню, - сказала Нина. Как известно, лучше всего вести беседы на кухне. Николай прошёл первым и сел за стол. Нина подошла к плите и включила конфорку под чайником. Он тут же зашумел. - Чай или кофе? – спросила Нина, оглянувшись к Николаю. - От чая не откажусь, - сказал он. Нина достала из шкафа чашку. Вазочка с конфетами и печеньем уже стояла на столе. Неостывший чайник почти сразу закипел, предупредив об этом звонким свистом. Нина налила в чашку чай и пододвинула к Николаю вазочку с конфетами. Села напротив. - А ты не будешь за компанию? – спросил Николай, явно чувствуя себя не в своей тарелке. - Ты ведь не просто так пришёл. Что-то случилось? С Алексеем? – вместо ответа спросила Нина. - Жив и здоров твой Алексей.- Николай опустил глаза, делая вид, что выбирает конфету. - Рассказывай, - нетерпеливо попросила Нина. - Давно хотел тебе сказать… - Николай взял конфету и стал разглядывать фантик. - Ты женщина видная, умная, хозяйка что надо… - начал Николай, разворачивая конфету. - Не хотел вмешиваться в вашу семью. Но вынужден открыть тебе глаза на Алексея, - Николай положил в рот конфету и стал жевать. - Ну? Мне клещами из тебя тащить? – Нина теряла терпение. - В общем, мне неприятно тебе говорить… - Николай с шумом отхлебнул из чашки. - Говори, - с нажимом сказала Нина. - У Алексея есть любовница, - выпалил Николай и закашлялся, подавившись конфетой. Нина привстала, перегнулась через стол и постучала Николая по спине. Потом села и засмеялась. - Ты не поняла, что я сказал? Не веришь? Или знала? – расстроенно спросил Николай. - Уф, а я-то подумала, что что-то страшное случилось, - отсмеявшись, сказала Нина. Теперь настала очередь Николая удивляться. - Ну и что? Алексей мужик видный, в самом соку, - сказала Нина. - А тебе какая забота? Вы же вроде как друзья, а друзья не предают. Сам-то, сколько раз на сторону ходил? – Нина холодно смотрела на Николая. - Свою семью просрал, так теперь пришёл мою разрушить? – возмущенно сказала Нина и даже встала из-за стола. - Я пришёл открыть тебе глаза. Ты для него всё делаешь. Готовишь, стираешь, пироги печёшь. Сама – лучше не бывает. А он не ценит тебя, - пролепетал Николай, раскрасневшись то ли от смущения, то ли от горячего чая. -Попил? А теперь уходи. Алексей вот-вот придёт, - резко сказала Нина. - Я пойду, только ты подумай над моими словами. Хорошо подумай. Предупреждён, значит… - Иди, иди, благодетель, - поторопила его Нина. Николай быстро ретировался в прихожую. Завертел головой в поисках обувной ложки. Не найдя, с кряхтением наклонился и стал надевать ботинки. Нина стояла, скрестив на груди руки и прислонившись плечом к дверному косяку. Смотрела холодно и нетерпеливо. Николай кое-как обулся, сорвал с вешалки пальто и подошёл к двери. Долго возился с замком, наконец, отпер дверь и вышел на площадку. За ним по полу тянулся шарф, свесившийся из рукава пальто. Он обернулся, хотел что-то сказать, но Нина захлопнула перед ним дверь. Она вернулась на кухню, поставила чашку с недопитым чаем в мойку и тяжело опустилась на стул. С Алексеем они познакомились в драмтеатре. В антракте в буфет выстроилась очередь. Нина с подругой пристроились в самом хвосте. - Ужас, как пить хочется. Думаешь, успеем? – заволновалась подруга. - Стой здесь, - сказала Нина и пошла в начало очереди. Перед самым прилавком увидела двух парней. Нина подошла к ним и тихо просила купить ей бутылку воды. Один из парней согласно кивнул. Он попросил воду у буфетчицы и отдал пластиковую бутылку Нине, отказавшись от предложенных ею денег. Нина поблагодарила его и отошла к подруге. Девушки встали у стены и по очереди пили прямо из бутылки. Пробираясь на своё место в зале, Алексей вертел головой, высматривая Нину. Их взгляды встретились, и Нина смущённо опустила глаза. Весь второй акт Алексей то и дело оглядывался на неё. Когда после спектакля Нина с подругой вышли на улицу, парни уже ждали их у выхода. - Понравился спектакль? – спросил тот, что купил Нине воду. - Да, - сказала она. - Я Алексей, а это Сергей, мой друг. Девушки тоже представились. Они шли по пустеющим улицам. Дневная жара спала, на город опустились прохладные сумерки. Сначала шли все вместе, обсуждая спектакль. Потом разделились по парам. Алексей уже два года работал после окончания института, а Нина только что окончила педагогический. Она не могла сказать, о чём они говорили в ту первую встречу. Но хорошо запомнила чувство радости, волнения и счастья, которые испытывала, идя по вечернему городу рядом с Алексеем. У подружки с Сергеем ничего не получилось, а Алексей и Нина больше не расставались. Весной они сыграли свадьбу. Им дали комнату в семейном общежитии от предприятия, где работал Алексей. Через год у них родился сын, а ещё через два дочка. Руководство выделило им в этом же общежитии двухкомнатную квартиру с маленькой кухней. Это было счастье. Очереди на получение бесплатных квартир ушли в прошлое, но зато разрешили приватизировать комнаты в общежитии. Что они и сделали. Потом продали жильё в общежитии, и не без помощи родителей купили большую квартиру. Они были молоды, легко преодолевали трудности, ссорились и мирились, и были счастливы. Казалось, так будет всегда. Сын после института уехал работать в Москву. Строил карьеру, не спешил обзаводиться семьёй. А вот дочь вышла замуж рано, будучи студенткой. Не захотела жить с родителями, снимали с мужем квартиру, обзаводиться детьми не спешили. Застывшим взглядом Нина смотрела в одну точку. Они с Алексеем давно притёрлись друг к другу, стали одним целым. Дети выросли, живут самостоятельно. Теперь жить и жить. Молодые ещё, пятидесяти нет. Но пришёл Николай и всё разрушил. Позавидовал их счастью. Им многие завидовали. Друзья разводились, женились снова, а Нина с Алексеем были счастливы вместе. Николай развёлся с женой лет десять назад. Раньше дружили семьями. Зоя, жена Николая, была бойкой и весёлой. Она нравилась Нине. Но после развода не захотела видеть в их доме Николая с разными женщинами. Он и к Нине подбивал клинья. Она раз и навсегда отшила его. «Может, помнит обиду и мстит? А может, не было ничего? Откуда Николай знает? Свечку держал? Флирт, симпатия – это ещё не измена. А даже, если и было что? Ну увлёкся мужик кем-то, не факт, что серьёзно. Нет, нельзя рубить с плеча. Мне ведь тоже нравится внимание мужчин. А отец одной ученицы недавно признался в любви. Но это игра, флирт, а не измена. Нет, я не позволю разрушить нашу семью. А дети? Они любят отца. Я ведь не смогу без него жить. Не представляю как. Столько лет вместе…» И Нина приняла решение не говорить ничего Алексею, не показывать вида, что что-то знает или подозревает. Пока. А дальше будет видно. Нина приготовила ужин на скорую руку, как раз к приходу Алексея. Всё, как всегда, ничего необычного, кроме неприятного разговора с Николаем. Есть не хотелось. Нина поковыряла вилкой картошку и отставила тарелку в сторону. - Ты в порядке? – спросил Алексей. - Да, просто устала. Алексей поблагодарил за ужин, ушёл в комнату. Вскоре до Нины донёсся звук работающего телевизора. Она вымыла посуду, села за стол и окинула взглядом уютную кухню, стены которой за много лет видели слезы радости и печали, слышали крики ссор и слова примирения. А сколько детских секретов слышали эти стены? И всё? Разве можно всё это перечеркнуть, забыть, выбросить из жизни и заметь чем-то или кем-то другим? Несколько дней Нина боролась с собой, пыталась убедить себя, что всё в их жизни по-прежнему. Алексей вёл себя, как обычно. Если и задерживался после работы, то ненадолго, всегда звонил и предупреждал. Однажды она не выдержала и поехала к мужу. Зачем? И сама не знала. Дети ведут себя по-разному дома, в школе и на улице. Может, и мужчины так же? Тогда она всё поймёт или, наконец, успокоится. Отменила последний урок к радости учеников и поехала к Алексею на работу. - Нина? Почему ты приехала? Что-то случилось? – беспокойно всполошился Алексей, когда увидел в офисе жену. - Нет, просто отменили уроки. Ты уже обедал? - Да. Только что, - ответил Алексей, всё ещё не оправившись от сюрприза. - А я думала, что пообедаем вместе. Я заходила в магазин, тут недалеко. Хотела платье себе новое выбрать на день рождения. – На секунду в глазах Алексея мелькнуло чувство вины. Или Нине это только показалось? «Он забыл о моём дне рождения», - догадалась она. - Вот и забежала к тебе. Что хочешь на ужин? – торопливо спросила, пытаясь скрыть за словами своё волнение. Ответить Алексей не успел. В кабинет заглянула молодая невысокая женщина. На долю секунды их с Ниной взгляды встретились. «Это она», - промелькнуло в голове Нины. - Вы заняты, Алексей Викторович? Я зайду позднее, - женщина закрыла за собой дверь. Нина сразу сникла. - Я пойду. Не буду тебе мешать, - сказала она и направилась к двери. - Нина! - окликнул её Алексей, но она махнула ему рукой и вышла из кабинета. Нина шла по коридору и ругала себя, что приехала. - Подождите! – раздался голос за её спиной. Нина остановилась и оглянулась. Её догоняла та самая молодая женщина, что заглядывала в кабинет Алексея. - Вы же Нина, жена Алексея… Викторовича, - не спросила, а сказала она. Нина молчала и ждала. - Я хотела поговорить с вами. В соседнем доме есть кафе, мы часто там обедаем. Наши сотрудники, - поправилась женщина. В кафе почти все столики был свободные. Обеденный перерыв давно закончился, а до вечерних свиданий было ещё далеко. Они сели за дальний столик в глубине зала. Нина специально не разглядывала женщину, но заметила яркую помаду на губах, тщательно подведённые чёрным карандашом глаза. Вишнёвая кофта с глубоким вырезом красиво обтягивала пышную грудь. Полнота была ей к лицу. - Заказать кофе? – спросила она. - Нет. Я вас слушаю, - сказала Нина. - Я представляла вас другой, - произнесла женщина. - Какой? - Вы же учительница? Думала, вы нервная, жёсткая. Сухарь, одним словом. А вы симпатичная. Вам неприятно будет услышать, но я люблю Алексея. Я как увидела его… - А он вас? – перебила её Нина. Она растерянно моргнула, не ожидала такого вопроса. - Я знаю, у вас двое детей, вы двадцать пять лет вместе. Но дети уже взрослые, у дочери своя семья. Видите, я много знаю о вас. Со временем чувства остывают, мужчины ищут их на стороне. Отпустите его, - с отчаянием вдруг сказала женщина. Нина не ожидала такого поворота. - Я не держу. Но, как вы правильно заметили, у нас семья, дети, которые любят своего отца. Вы думаете, что можете прийти и забрать его, будто он вещь? А если он окажется не тем, кого вы себе придумали? Он храпит по ночам, любит вкусно поесть, чтобы к его приходу был готов обед или ужин. А когда болеет, становится капризным, как ребёнок, лежит и умирает при малейшем подъёме температуры и насморке. Нина достала из сумочки несколько фотографий. Года три назад она попала в больницу с тяжёлой формой ковида. Болезнь не изученная, кто знает, как всё обернётся? Взяла с собой эти снимки, как напоминание, что её ждут, она нужна и должна обязательно поправиться. Так и получилось. С тех пор носила их всегда с собой, как талисман. - Вот, посмотрите. Это мы на море. Разве Алексей выглядит несчастным? Смотрите, как дети обнимают его. И вы решили, что всё это он забудет, выбросит из своей жизни ради вашего пышного тела? Не все женатые мужчины уходят из семьи, а если и уходят, то часто возвращаются назад. Ничего у вас не выйдет. Счастье нужно заслужить, терпеливо вырастить, как капризный цветок. Не получится стать счастливой, отняв его у другой. – Нина встала из-за столика. - Вы ошибаетесь. Я не держу его. Если захочет, пусть уходит к вам. Но он не уйдёт, – сказала Нина и направилась к выходу, чувствуя спиной взгляд соперницы. Ей хотелось сорваться и скорее убежать отсюда, но она медленно, не оглядываясь, шла через весь зал. «Я не смогу без него. Я не хочу жить без него. Просыпаться и засыпать одной, есть, пить и ходить на работу... Зачем? Я не смогу…» - повторяла она про себя всю дорогу до дома, глотая слёзы. Дома, не раздеваясь, она подошла к шкафу и стала рыться в нём. Нашла помаду и чёрный карандаш. Перед зеркалом в прихожей накрасила губы и нарисовала неровные стрелки у глаз. Ужаснулась своему виду. Ей всё это не шло, как той, другой. Она даже не спросила, как её зовут. Какая разница? Нина вернулась в комнату, легла на диван и уставилась в потолок. - Нина, почему ты лежишь в пальто? Ты заболела? – Алексей подошёл и склонился над ней. – Что ты сделала с собой? Тебе не идёт. Он ушёл, но вскоре вернулся с мокрым полотенцем и стал стирать косметику с её лица. - Не надо, отстань… Мне больно, - Нина села, замахала руками, отбиваясь от Алексея. Пару раз она ударила его по лицу. Алексей отбросил полотенце, крепко прижал к себе упирающуюся Нину. Она обмякла. Словно прорвав плотину, из глаз её хлынули слёзы. Она вздрагивала от рыданий, прижималась к Алексею, повторяя снова и снова: - Я не смогу без тебя. Не хочу… Не хочу жить… Когда рыдания стихли, Алексей снял с неё пальто и полусапожки, уложил на диван, и накрыл пледом. Несколько дней они оба избегали говорить об этом. А в воскресенье друг за другом приехали дети. С утра Нина и Алексей вместе готовили, накрывали на стол в большой комнате, в центре которого красовался огромный букет красных роз, подаренный ранним утром Алексеем. Когда сели за стол, разлили вино, сын встал с бокалом вина. - Мам, ты всегда спрашивала меня, когда я женюсь. Отвечаю сейчас - когда встречу такую, как ты. Ты лучшая мама и женщина на свете. - Согласен, - поднялся с бокалом вина зять. – Я люблю Светлану, но решил жениться на ней, когда узнал вас, Нина Михайловна. За вас! Желаю вам здоровья и счастья на долге годы. - Спасибо, мальчики, - Нина протянула к ним свой бокал. Последней Нина чокнулась с Алексеем. - Мам, мы не стали покупать всякую ерунду, сбросились и решили подарить вот это. - Сын поставил на стол пустой бокал, достал из кармана пиджака конверт и протянул Нине. - Что это? – она осторожно открыла его и достала два авиабилета. - Мы дарим вам с папой поездку на Канары. Там круглый год весна. Мы всё рассчитали. У тебя будут зимние каникулы, а отцу придётся договориться на счёт отпуска на работе. Отказы не принимаются. Хоть раз в жизни вы должны отдохнуть по-человечески. Алексей пожал плечами и невинно улыбнулся, мол, для него это тоже сюрприз. Потом, проводив гостей, Алексей с Ниной убирали со стола, мыли посуду. - Я знаю про ваш разговор с Надеждой, - неожиданно сказал Алексей. Нина замерла с салатником в руках. Между нами ничего не было. Я давно замечал, что она ко мне неравнодушна. Однажды она попросила починить ей дверь. Я пришёл к ней, но с дверью оказалось всё в порядке. Тогда она сказала, что давно любит меня, стала раздеваться… Я уже стар для таких игр. Не увольняться же мне из-за неё. И никуда я не собираюсь от тебя уходить. - Правда? – Нина внимательно посмотрела на мужа. - Николай только и ждёт, чтобы я оставил тебя. Ничего у них не выйдет. Сын прав, ты самая лучшая. Алексей забрал у неё салатник, поставил его на стол и обнял Нину... «Жена не шкаф, подвинется», — говорит вероятная любовница, пытаясь втиснуться между каменной стеной и полной семейных ценностей стенкой» Елена Ермолова «- Знаете, каков единственный способ понять, насколько вы любите человека? - Нет. - Потерять его» Жоэль Диккер «Правда о деле Гарри Квеберта» Если эта история понравилась Вам, нажмите Класс или оставьте свое мнение в комментариях, только так я вижу что Вам понравилось, а что нет. Спасибо за внимание 💛

– А Сашка-то твой чё? Куда смотрит? Неужто не мог найти сестру? Неужто не боится за мать? – Хватит уж, – Сима сердилась, – За курями что ль присмотреть не хочешь, так я Любку вон попрошу. Тетка Нюра махала рукой, убирала слезы концом фартука. – Да поди ты! Поезжай, коль, упрямая такая. И Ирка говорит, что даль страшная. Они и то не едут. Пропадешь там, так я не виноватая… Одинокий дом у дороги, поставленный отдельно от большой деревни Самохино на высоком берегу реки Раменки, к водам которой густо подступали плакучие ивы, называли домом Тимы-Серафимы. Тимофея уж три года, как схоронили, а дом все равно называли так. Днём дом казался основательным и прочным, сложенным из старого кирпича, а в голубоватых лучах ночного светила этот дом со светящимися окнами напоминал маяк на берегу моря, притягивающий своим светом. Широкую скамейку когда-то хозяин поставил лицом к реке. Предзакатный ветер шумел где-то вверху, над головами двух пожилых подруг, и улетал к лесу шуметь листьями и раскачивать ветви. А они сидели, глядя на реку – они прощались. Завтра Сима уезжала. Почему так вышло, что один дом этот стоит так отдаленно от всех, знают немногие. Когда-то хозяина этого дома, Тимофея, как человека уважаемого всеми, председатель колхоза попросил переехать в большую деревню из маленькой заречной деревушки – подать пример остальным. А в награду за согласие, дал разрешение выбирать любое место для строительства дома. Глянулось Тимофею это место на берегу. Он помнил его с детства. Сюда прибегали они подростками рыбачить, ставили шалаши, купались. И трава тут росла необычайно высокая, цветущая. А место, где цветы цветут – счастливое место. Здесь и заложили фундамент. Остальным председатель здесь строится не позволил – строились по плану, спущенному из района. Двор и сад дома – ближе к реке. И дом стоит себе и не темнеет с годами. И правда, счастливым стал дом. Родились сын и дочь. Тимофей был рукастым. И в кузнице и в столярной мастерской верховодил. Серафима тоже работала в колхозе. *** Опрятно одетая Серафима с большой округлой сумкой ехала в автобусе. На ней платье цветастое, строгий пиджак, удобные для больных ног старые тряпичные туфли. Предстояло ехать на поезде в Москву, а там ещё – пересадка… Так далеко она ехала первый раз в жизни. Убегала и убегала назад серо-голубая лента шоссе, автобус катил вперёд на большой скорости. Дорога долгая. Сима сидела, думала о своем. Найдет ли дочку? Почему-то сейчас картинками проплывала вся жизнь – тут, в родной деревне, в родном доме. И было ль счастье? Да было. Жили, конечно, как все. Порой и нелегко, но все шло своим чередом – размеренно и понятно. После первенца долго не наступала беременность вторая. Уж к сорока годам родила Сима Валюшку. Девочка нездоровая была – астма. Они лечили ее, возили по врачам, поили парным козьим молочком, заваривали лечебные травы. Окрепла малышка, кашлять стала все реже. Любили, лелеяли, рядили, как куклу. Вот только годам к четырнадцати дочка вдруг выкрутасы начала устраивать. Избаловали что ли? И теперь Валюшка пропадала в рабочем поселке на танцах. С полудня крутилась перед зеркалом, натягивала крикливые серьги и с подружками улимонивала, пропадала до ночи. Тимофей мягким был, бить не мог, строгости его тоже были временными, опускал вскоре. Серафима уж как только с дочерью не беседовала, как не увещевала, но гулянки и парни кружили ей голову. В восемнадцать за каким-то заезжим солдатом уехала она на Урал, не послушав родителей. Учеба пошла по боку. Но через год вернулась – нажилась. Хорошо хоть – без дитя. Устроилась работать в правление рабочего городка недалеко от дома, но поработала недолго. Вскоре объявила, что уезжает на север, на заработки. Не одна поехала, с подругой Ольгой и ее мужем Виктором. Оля была дочкой Ирины, соседки и приятельницы Серафимы. Вместе и провожали детей. Серафима и Тимофей тогда извелись – два месяца писем от дочки не было. Хорошо хоть, Оля писала матери каждую неделю. Она и сообщала новости Валентины. Что все хорошо, что устроилась, что общежитие дали. Потом пришло письмо и от Вали – Ольга чай передавала, что мать с отцом ждут. Писала она скоро, на ходу, сообщала, что все хорошо, что мужчин холостых тут очень много. А следующее письмо аж через четыре месяца – плохо в Магадане, переехала на Сахалин. И вот оттуда уж ничего о дочери узнать было невозможно – Ольга с мужем остались в Магадане. Письма были редки: замуж вышла, разошлась… вышла второй раз, и он – большой начальник, с ним переезжает она в Хабаровск. Тимофей и Сима знали, что недалеко от Хабаровска осели и Ольга с мужем Виктором, просили через мать Ирину узнать хоть что-то о дочери, но Ольга уж связь с Валей не поддерживала. А к шестидесяти годам заболел и очень быстро от болезни умер Тимофей. Саша, сын, с женой и детьми приехали сразу, а Вали не было – дошло ль до нее сообщение о смерти отца, никто не знал. Уж потом выяснилось – не знала она, опять сменила адрес. Уж четырнадцать лет прошло с тех пор, как Валентина уехала на север. Почему сейчас ехала Сима на поиски своей дочери? Да потому что изболелась душа. Три года от Валентины ни слуху, ни духу. Саша наводил справки, искал сестру, но потом махнул рукой. – Мам, всю жизнь она так! Наплевать ей на вас с отцом было. Вот и ты – наплюй… Мы рядом, внуки рядом, чего тебе ещё? Но внуки выросли, бывать у Симы стали реже. За сына сердце не болело, хорошо всё у них с Тамарой – и ладно, и правильно, и сыновья – гордость. А вот за дочь, за Валю… Неуж, так вот и останется она в неведении – как живёт сейчас дочка? Столько ночей не спала Сима, столько писем написала в разные инстанции, на предприятия, где могла работать дочь! Ответа либо не было вовсе, либо отписки, что данная гражданка у них не числилась, не работала и не работает теперь. В розыск? Так ведь не навредить бы… Вот и решила Серафима отправиться на поиски дочери. Сейчас она ехала в Хабаровск, к Ольге и Виктору. Оттуда решила начать свой поиск. Ирина ее отговаривала, утверждала, что найти дочь будет трудно. Раз уж Саша не смог, Виктор не смог… Но материнское сердце подсказывало – ехать надо. Под лежачий камень вода не течет… Серафима думала о дочке, молилась про себя о долгой и счастливой жизни для Вальки. На железнодорожный вокзал она приехала уж в сумерках. Автобус шел долго и она распрямилась, встала с стденья, и снова опустилась на место, потому что от долгого сиденья заныли суставы. На вокзале волновалась, почему-то искала глазами свой поезд, хоть до него ещё было больше двух часов. Сима ни разу не ездила ещё на поездах. Куда было ездить? Выросла и жила благополучно в своей деревне, самый дальний путь – райцентр. Туда по молодости ездила она на курсы агрономов, а потом уж с мужем ездили туда же на базар, в больницу, да в гости к сыну. Смутно было на душе, страшно было ехать одной. Она зашла в здание вокзала. Кругом сновали люди, куда-то спешили, до нее никому не было дела. Решила присесть. А потом вдруг поняла – поезда тут громко объявляют. Это немного успокоило, но все равно она не прекращала подглядывать в окно – казалось, именно ее поезд могут случайно не объявить. Молодое семейство с маленькими детьми шумело рядом. «В Москву» – услышала Сима. Тронула за рукав девушку: – А вы в Москву что ли? – Да, Московский ждём. – И я тоже… , – обрадовалась Серафима очень. Хорошо-то как – не одна. Оказалось, что на московский поезд были тут почти все ожидающие. Но Сима придерживалась этого семейства. Так и тащила свой баул за ними. – Третий тут будет примерно, – сказал глава семейства, – И у вас третий? – спросил Симу. – А я и не знаю, – мокрая от нахлынувшего волнения, Сима доставала билет, руки ее затряслись. Протянула билет мужчине. – О! Так у Вас четырнадцатый, Вам в ту сторону надо. С головы же… Идите скорей, вон уж поезд. Две минуты всего стоит. Симу охолонило, коленки подкосились. Она помчалась, задыхаясь, по темному уж перрону. Где этот четырнадцатый? Ноги ее опухшие никак не хотели бежать, грудь вздымалас – того и гляди сердце выкинет наружу. – Вы к нам несетесь? – окликнула полная проводница восьмого вагона. – В четырнадцатый, – едва выдохнула Сима. – Идите сюда, давайте-давайте. Перейдете потом…, – звала проводница. Плечи Симы поднимались, она еле дышала, стоя в тамбуре, вытаращив глаза от испытанного испуга, когда колеса поезда тихонько застучали по стыкам. – Да чего Вы так? В любой бы садились… Сумку-то донесете? Помочь может? – Донесу… Отдышусь щас… Но проводница, видя перед собой женщину едва живую, уцепилась за вторую ручку и пошла ее провожать. – Я ведь, я ведь…, – сбивалась с ритма шага Сима, – Я ведь первый раз поездом-то. Так и не знала … – Ничего, ничего. Говорят «всё бывает в первый раз», а есть ли что-то в мире, что может не быть в первый раз? Нету… Потом спорнее будет…А до Москвы или дальше? – проводница шла чуть впереди, таща сумку. – Дальше… до Хабаровска. Проводница неожиданно поставила сумку: – Етит твою…! И чего Вас в даль такую несёт? – К дочке, – коротко ответила Сима, стряхнув капли пота со лба. Полка в плацкарте у Симы была нижняя. На верхних уж кто-то спал, а место напротив пустовало. Сима искренне поудивлялась удобству, постельному белью, какое принесла ей молоденькая проводница, и тому, что та предложила чаю. Сима отказалась – не хотелось шуметь. Она расстелилась, и прилегла сначала прямо в пиджаке, потому что от усталости и волнений уж плохо соображала. Она подсунула сумку под голову, хоть крупные деньги и были припрятаны в укромном месте, денег она взяла немало, чуть ли не все сбережения. Но вскоре поднялась, пиджак сняла, боясь помять, и сумку спрятала под матрац. За окном проносились огни, кругом сопели и ворочались чужие люди. Вагон невероятно раскачивался, казалось, что вот сейчас он упадет на полной скорости на очередном повороте… Поезд вез ее в неизвестность, туда, где жили ее страхи, неизвестные ей люди, и непонятные обстоятельства, ожидающие в дороге. Она по привычке мысленно разговаривала с мужем. Долго Сима никак не могла уснуть и лишь под утро забылась чутким сном. Проснулась от какой-то возни прямо рядом с ней. Проводница мелькнула. Напротив Симы сидел старик с седой бородой. Коричневый пиджак из бархата опоясан наборным серебряным поясом, кунья шапка на голове, на ногах сапоги коричневой кожи. Он был крепок, коренаст, двигался по-молодому, хоть на вид был и старше Симы. Поезд двинулся. Старик привычным молитвенным жестом провел ладонями по лицу и произнес тихонько: – С Богом, благополучно нам доехать. Спать он не ложился, постель не стелил. Так и сидел, глядя на проплывающие села, поля и перелески. Робко занималось утро. Поднялась и Серафима. – Доброго утра Вам! Простите, если разбудил, – поклонился старик. – Нет, нет… Пора уж. Полседьмого. – Да, наше поколение рассветы любит, а нынешнее – закаты. – И верно… – Меня Бектеном звать, а Вас, уважаемая? До самой Москвы Серафима и старик Бектен ехали в разговорах. Мудрый киргиз ехал в Подмосковье, к сыну. А Серафима откровенно поведала ему свою историю. – Найду не найду. Бог весть. Но дома сидеть не могла. – Верно все Вы делаете. Женщина-мать создана для того чтобы принимать и понимать детей, уметь прощать. Раз сердце зовёт, значит дочь зовёт – помощь ей нужна. А я за Вас молиться буду. Сима как-то поверила старику, тем более, что был старик этот писателем, мудрым и, видимо, известным. Подходили к нему даже пассажиры в поезде, автограф просили. – А с какого вокзала отбываете? – С московского. Поезд до Хабаровска. – Так ведь много вокзалов-то в Москве. – Ох да, говорили мне. С Ярославского еду. – А как добраться знаете? – Так ведь, куда люди-то пойдут, туда и я… Девушка на верхней полке хихикнула. Старик покосился на нее. – Нет, уважаемая, так не получится. Народ в Москве течет, как горная река, разными потоками. Давайте-ка мои родственники проводят Вас. О чем говорил старый Бектен, Сима вспомнила лишь тогда, когда оказалась в бурном потоке метро. Старика у поезда встретили, они тепло попрощались, оставили друг другу адреса, и Сима пообещала написать попутчику о своей поездке. Почему-то хотелось ему написать. Внук старика проводил Симу до высоких дверей метро, подробно объяснив, как добраться до вокзала Ярославского. Но все равно она растерялась. Эскалатор пугал, раздвижные двери страшили, сердце колотилось, как заведённый мотор. Сколько ж народу тут! Сколько! Набухающая и разрастающаяся масса людей то застывала, то уплывала потоками в разных направлениях. Здесь у всех были свои цели, точки входа и выхода из подземного многоликого пространства. А Сима задыхалась тут. Какой-то страх наваливался тяжёлыми плитами метрополитена. Зачем она это придумала? Поездку эту! Потом она вспоминала слова старца – «Раз сердце зовёт – значит дочь зовёт», и, казалось, становилась сильнее. Доедет! Найдет! Должна найти! Масса занесла ее в нужный вагон, еле успела Сима затащить сумку, а потом боялась отойти от живых дверей, чтоб не пропустить свою станцию. Смуглый парень с косичками и наушниками в голубой женской лёгкой шапочке поразил ее. Она не могла оторвать от него глаз. Это ж чучело какое! У них бы в деревне мигом «научили». Знал бы, как мужики должны одеваться. Ярославский вокзал встретил нерадостно. У выхода из метро пристала к ней цыганка с детьми, просила денег, и Сима все не знала, как от нее отвязаться, она дала мелочь, а потом оглядывалась, оправдывалась, а цыганка все шла и шла следом. А потом начала кричать в спину гадости. У вокзала Сима остановилась, огляделась. Теперь она знала – надо знать номер вагона. Вагон у нее был шестой. Она долго не могла понять хитросплетения прибытия поездов, стояла, прислушивалась к объявлениям, крепко прижав к груди маленькую сумку. Губы ее шевелились, она пыталась запомнить поезда, следила за их прибытием и отбытием. Но в конце концов разобралась – тут тупиковые линии, а тут – табло с объявлениями: путь, время, направление.. Оказывается – все так просто. Голова шла кругом от количества людей. Ждать нужно было ещё четыре часа. Сима боялась уходить, но больные ноги все же запросили отдыха, и она направилась в зал ожидания. Поднялась на второй этаж и очень удивилась, увидев тут такое же табло. Вышла за пару часов до поезда, время опять было вечернее. Поезд подали за час, и сейчас Серафима гордилась, что к вагону шла спокойно, без суеты, понимая, что делает все правильно. Мысленно Сима говорила с Тимофеем, вот и сейчас пробормотала: – Ты б вот не понял ничего, Тим. Деревенщина, чего уж… А я вот теперь – хоть куда… А вагон был точно таким же. Лишь место боковое, и ехать – семь суток… *** А в деревне Самохино Ирина бежала к Нюре с письмом в руках. – Нюр, Нюр, – влетела в дом без стука. Тетка Нюра кормила с ложечки киселем правнука, чуть не пролила. – Чего ты, оглашенная? Ребенка мне испугаешь… – Так ведь вот, – Ирина протягивала конверт, – Письмо от Ольги. Нет на севере-то Вальки. В Казахстане она уж давно. И даже не знают и где. А Сима туда едет, к нашим. Опоздало письмо-то. И ведь думают теперь, что не приедет она, что предупредили. Не встретят… Ох, в город надо – на телеграф… Вызывать надо на переговоры Виктора, на работу звонить… – Свят — свят — свят, – присела тетка Нюра, – Говорила же – пропадет Симка! Говорила… Вот упрямая!

Катерина кивала, соглашалась. Возвращалась она сейчас домой от старой матери. И если честно, шла расстроенная, сердитая, смахивала слезу. Повстречавшаяся ей соседка, Анна Михайловна, много лет работала в школьной библиотеке, куда бегали ещё мальчишки Кати. А потом вдруг, уйдя на пенсию, стала певчей в местной церкви. Верующей она была всегда. Эта встреча чуток сняла пыл раздражения Катерины. С матерью она рассталась сегодня плохо. Чего уж. Хлопнула дверью и ушла без прощания. За калиткой глянула на дом. Понимала, конечно, что мать расстроилась, задавала себе вопрос – не вернутся ли? Но представила хмурое обиженное сморщенное, как грецкий орех, лицо матери, ее спину, склоненную над кастрюлькой, и не вернулась. Пускай подумает о своем поведении! Пускай! Прям, выбесила сегодня. Чего уж, греха таить. А началось все с обычной лампочки. Дом материнский был бревенчатым, старым, без удобств. В одно время забрала ее Катерина к себе. Жила она в двух кварталах от матери в частном доме с мужем. Городок их Бобров Воронежской области – небольшой. Но мать нажила у них недолго, запросилась домой. Всё переживала за дом, за кошку, которая уж прекрасно прижилась у соседей, за огород и прочие мелочи. Так просилась, что привезли они ее обратно. А теперь наступило время, когда бегать к матери приходилось каждый день. Видать, судьба – досматривать. Старший брат давно жил в Воронеже, мать – на Катерине. Она и покушать принесет повкуснее, и воды натаскает с колодца, а то и из магазина. Хоть мать и не любила эту магазинную воду. Она и дров в дом занесет, и печь затопит. Но по большому счету Александра Андреевна, а проще – баба Шура, мать Кати, была вполне самостоятельна. Сегодня принесла Катя тушёной куриной печеночки и любимые мягкие вафли матери. Знала – остальное у мамы есть. А ещё принесла лампочку для плафона на крыльце. Дня три – мать без света там. Катя про лампочку всё забывала, хоть дома они и лежали в запасе. Она сходила по воду, прошлась по кухне, протёрла плиту, собрала мусор. Мать ходила за ней хвостиком, бормотала историю про сватью, очень "интересную" – рассказывала, как та помирала. Историю эту Катерина могла и сама рассказать наизусть – слушала ее уж сотый раз. Она никак не могла понять – почему матери так приятно это вспоминать? Ничего приятного в этих воспоминаниях нет. Хороша ли смерть? Нет, конечно. Так зачем это прокручивать у себя в мозгах тысячу раз? – Я отвернулся, а слышу, она вздохнула и вродь как не дышит. Обернулась, тихо лежит. Я подошла, а уж всё ... Говорю: "Ну вот и отмучилась ты, Лизавета." – Ма-ам. Ну чего ты все о муках-то? Неуж больше вспомнить нечего? – А чего? Уж и вспоминать -то ничего не хочется. И дёрнуло Катерину лампочку матери показать. – Не такую купила, – сощурившись констатировала та, – Нужна такая, как была, длинная. Плафон на калитке был овальный, и кто-то прошлый раз вкрутил лампочку удлиненной формы. – Без разницы, мам. Эта тоже подойдёт. – Не-е. Не подойдёт. Ты чего думала, когда брала-то? Неуж не знаешь, кака там лампочка? Вон она, глянь-ко..., – мать пошаркала на крыльцо, хотела показать Катерине "правильную" лампочку. – Мам, да не покупала я. Были у нас, вот и взяла дома. Витя дал. – А чего в магазине -то нету что ли? – Так зачем, если есть? Сейчас эту вкручу. Подойдёт она. – Дом спалить хошь? Нагреется плафон-то... Сгорю я. – Не сгоришь. Точно такая же лампочка. Говоря это, Катерина взяла тяжёлый деревянный табурет, сняла с него вязаный коврик из тряпочек и направилась на крыльцо. Поставила табурет точно под плафоном. А когда вернулась с лампочкой, табурета уж там не было. Он стоял в стороне. – Не надо, не надо. Купи нормальную лампочку, длинную, – это мать уж табурет убрала. Катерина нервничала. – Нормальная эта, дай стул, – она чуть отодвинула нерасторопную маму, табурет переставила обратно. Держась за косяк, задрала ногу. – Сожжешь! Сожжешь дом. Не надо мне! Оставь! Оставь, говорю. Вот Костя приедет..., – мать бегала вокруг. – Костя может месяц не приедет. Мам, успокойся, а, – Катерина забиралась на табурет. Сделать это тоже было нелегко, побаливали колени, ей уж тоже шел седьмой десяток. – Слезай! Слезай говорю! Не надо мне! Не надо! Мать нервничала, махала руками и тянула ее за рукав. И вот тогда Катерина психанула. Во-первых, в электрике она разбиралась не хуже любого мужика, во-вторых, дело пустяковое, просто ерунда какая-то – лампочку поменять, а в-третьих ... Было ещё что-то – в третьих, но Катя ещё и сама не понимала, что это. Что-то сильно раздражало ее в матери. Что? Она просто наперёд знала, идя сюда, что под крышей этого, казалось бы, родного для нее дома нет для нее душевного тепла. Оно обитало тут раньше, а сейчас – куда-то испарилось. Престарелая мать своим поведением раздражала. Порой казалось, что делает она это специально, издеваясь и провоцируя. Катерина понимала прекрасно, что возраст матери таков, обижаться не стоит, но порой вдруг вскипала, не могла сдержаться. – Да пожалуйста! Живи в темноте! Жди Костика! Дело твое ... Она схватила табурет, резко подняла его перед носом матери так, что напугала, занесла в дом и бухнула его на пол. Быстро, резко и зло убрала со стола посуду, поправила половик, под которым мела. Злость, как волна, поднялась, а потом, вроде, и отпустила. Она глянула на мать. Та подошла к плите, открыла маленькую кастрюльку с печёнкой, которую принесла Катя, и ела печень прямо стоя, залезая рукой в кастрюлю. – Мам, подогреть же надо, и в тарелку. Давай ..., – она подошла к плите, но обиженная мать шагнула чуток всторону, закрыла кастрюлю от нее спиной и, наклонившись, начала есть быстрее, засовывая куски в рот. Как будто изголодавшаяся, и сейчас у неё еду отберут. Вот тогда Катерина и хлопнула дверью. Ушла, не сказав больше ни слова. Ушла взбешенная, расстроенная и со слезами на глазах. Да что ж это такое! – Здорово, Катерин. Как там мать-то? – Да ничё. Семенит по-малёху... Беседа с Анной Михайловной чуток сняла кипучую в груди злость. И весь следующий день, как только вспоминала о матери – опять закипала обида, перемешанная с жалостью. Что за чувство такое и откуда оно взялось? Работала Катя на птицефабрике технологом. День – на ногах. Но вот присели с Зоей, ветврачом, выпить чаю. Катерина пожаловалась на мать. – Ох, Катя. Радуйся, что вместе не живёшь. Я вот пожила. С сестрой делили. То у нее, то у меня она жила. Подхожу к квартире-то, ухо приложу – тишина. А только ключ вставлю, как и пошли стоны да охи. Вот прямо в голос воет и стонет, рассказывает – что и где у нее болит. В подробностях, в мелочах: как пожурчало, в туалет как сходила, где стрельнуло и куда отдалось. Говорю: – Мам, ну давай я расскажу, где у меня болит. Ну, нельзя ж весь день охать да ныть. Тяжело ж мне только это и слушать весь день. А она в обиду: вот и пожалеть-то мать, дескать, некому. Да жалею, жалею я! И врач был, и таблетки, и мази, и уколы, и обезболивающие ... И сестра о том же – не могу, говорит, больше стенания да жалобы ее слышать – самой от этих жалоб помереть хочется. – Так и моя, – рассказывала Катя, – Ходит бурчит: "Да чего ж это? Чего? Когда плечо-то пройдет? Почему ж таблетки-то не помогли твои, Кать? Может поддельные какие?" И хочется, прям, закричать: "Старость это! Старость, мама!". И как не понимают они, что не пройдет уж теперь совсем? Так, поддержит лекарство, снимет боль на время, но не пройдет. Не вернутся годы назад, не повернет река жизни вспять. – Так ить как понять-то, Кать? Им жить хочется. Хочется жить. Не принимает душа скорую кончину. Моей вот нет теперь, а я все себя виню, что с ней ругалась. И сестра тоже. Потерпи и ты уж. А Катерина, в принципе, всегда была спокойной, приветливой и уважительной. Об этом знали все. Отчего ж с матерью так? В тот магазин, который был по пути с работы, Катя зашла. Не было там удлиненных лампочек. Поэтому, забежав домой, лампочку не стала брать совсем. Взяла котлеток, вчера налепила, и бульон, специально для матери сваренный. После ссоры обе были мягче. Катя рассказывала о внуках. – Люба звонила. Димка первое место занял на городских соревнованиях по дзюдо. Довольная Люба-то, гордится. – Да ерунда это какая-то, – машет мать равнодушно. – Мам, да почему ерунда-то? Занимается мальчишка... – Незнамо чем. Драться – велико ли дело? С ума сошли, ещё и деньги плотют...Вот мы в клуб ходили, хор там у нас был. Гармонист – дядя Петя с нами занимался... И никто денег с нас не брал. Их у нас и не было. Бегали полуголодные. Тогда вот время настоящее было, а теперь и жить-то не умеют. Всё наперекосяк. И опять Катя начала спорить, защищать эту сегодняшнюю жизнь детей и внуков, доказывать матери, что сейчас жизнь другая, и нечего, мол, ту, советскую восхвалять. Сейчас люди лучше живут. Намного лучше. Говорила настойчиво, приводила примеры, хвалила жизнь сыновей, успехи внуков. Мать не соглашалась, а Катя все пыталась ее переубедить, и все больше раздражалась. Она так хотела доказать старой матери свою правоту! Так хотела! Но не смогла, не достучалась, не пробила стену и опять ужасно расстроилась. Шла и думала: зачем? Зачем она из кожи вон лезла, чтоб доказать что-то маме? Почему ей так важно это? Нет бы махнуть рукой на то, что не понимает уж она по старости. Так нет, опять только нервы испортила. А у соседского дома Коноваловых крики. Бабуля их Дуся выходит на скамейку. Опять ее обругали за что-то. Тяжело жить со стариками. Катерина, проходя мимо, остановилась, присела, поговорила чуток о погоде, о маме. Приятная бабушка Дуся, учителем работала всю жизнь. Жалко ее до боли в сердце. Чего ж они так? Чужую жалко ... Катя вспомнила, как сама говорила сейчас с матерью, вчерашнюю ссору. Ох, и она ведь не лучше. – Ну, чё там? Помирились ли? – спросил Витя, муж, помятуя рассказ вчерашний. – Ой, – Катя махнула рукой, – Да нормально. Обидно мне только. – Чё опять не так? – Обидно, что нет в ней ни капли радости за нас, за детей. На прошлой неделе говорю – квалификацию я повысила, отучилась. А она: "Да чё там – твоя учеба. Как курей щипать? Курам на смех и есть." А сегодня о Димке рассказала, так она вообще ругаться начала – не туда ребенка отдали. – Да и Бог с ней. Чего тебе с того? – И сама, Вить, не знаю. Прям, бешусь ... – Так не бесись. – Легко тебе говорить. А я, веришь, иду, настраиваюсь, думаю – не буду сегодня нервничать, а она как начинает, опять срываюсь. Бестолковая она совсем стала. Кстати, сходи вкрути ей лампочку. Ты для нее – авторитет. А я так – не пришей кобыле хвост. Чувство вины заставило Катерину залезть и в интернет. Там много пишут об отношениях матери и взрослых дочерей. Дочки обижаются: мать в детстве, мол, не додала, не занималась. Или наоборот – требовала так много, что отняла детство. Ничего подобного в детстве Катерины не было. Грех на маму обижаться. Они с Костиком росли в достатке, в строгости и материнской заботе. Конечно, и мать, и отец много работали, и их приучали к помощи, но все в пределах нормы. Мама пекла хлеб, пироги, держали они с отцом скотину, корову. Была она строга, но эту строгость Катя любила. Потому что без нее распускался хулиганистый Костик, да и отца, любившего пропустить рюмочку, порой, не мешало держать в узде. Иногда хотелось от мамы большего одобрения, гордости за успехи. Катя иногда обижалась, что мама не хвастается ее достижениями. Но со временем она поняла, что мать все равно гордится ею, только показывать это не привыкла. Дома был порядок, свои традиции и законы. Родители скопили деньжат и помогли им обоим, и ей, и Косте, в обустройстве, когда те обзавелись семьями. Нет, никакой обиды на мать в прошлом у Кати не было. А теперь? И опять по дороге от мамы шла Катерина расстроенная. Начала сегодня прибираться, а мать под ногами крутится. Нельзя ничего переложить, переставить. Волнуется, хватается за вещи, двигает назад. – Не-воз-мож-но! – возмущается Катерина, – Мам, сядь! Дай же ты прибраться -то! Но увы... Баба Шура решила помочь – сунулась ванну чистить, да сил не хватило, стало плохо, чуть не упала, опрокинула на себя таз с водой. Опять Катерине забота. И руки опустились, и уж не стала делать, то, что изначально намечала. Хотелось порадовать мать, а вышло – лишь растревожила. На обратном пути опять повстречала Анну Михайловну. Шла она из церкви. – Здравствуй, Катюш. Не случилось ли что с мамой? Хмурая ты больно ... – Да нет. Чего уж... Здоровья не прибавится у нее теперь. Вот только... Ой, Анна Михайловна, – слезы навернулись. Смотрела на нее Анна Михайловна столь участливо, что Катя лишь махнула рукой и вдруг разревелась. – Ох ты, голубушка. А ну-ка, зайдём зайдём ко мне. Чайку выпьем... Анна Михайловна обняла Катю за плечи, повела в дом. – Да ладно, Анна Михайловна, пойду я. Только время Ваше отнимать, – пыталась вернуться Катя. Что рассказывать -то? Обиды свои на старую мать? Никто ничем тут не поможет. – Пойдем. Поговорить всегда хорошо. В доме Анны Михайловны уютно. В окна бьёт ветка сирени, цветет герань. Повсюду книги, в углу – иконы с лампадкой. Сбивчиво и как-то несуразно рассказала Катя о своих тревогах. – Я стучу-стучу, да не достучусь. Стараюсь для нее, а она не ценит. Как будто я – пустое место. А мне ведь тоже... не девочка. Обида берет. Она все об одном и том же – о прошлом, о котором я уж сто раз слышала. Так надоело это слушать! К внукам бы поехать, там, прям, душой отдыхаю. Так ведь привязана, не бросишь. Да я и не жалуюсь, не подумайте, но срываюсь то и дело. А потом жалею, – закончила Катя, отхлебнула чай. Анна Михайловна задумалась, посмотрела в окно, вздохнула. Заговорила тихонько. – Все жить хотят. И молодые, и старые. Смерти все боятся. С внуками рядом ты, Катюш, жизнь целую впереди чуешь, радость и будущее, а рядом с мамой – уж конец близкий. Потому и хочется нам быть рядом с молодыми. Сами с ними молодеем, а со стариками – унываем. А им ведь, старикам, тоже жить хочется. Вот и вспоминают молодость. Кажется им, что, вроде как, вернулись туда и впереди ещё целая жизнь. Это радость у них такая, понимаешь? – Ох, тёть Ань, понимаю. Понимаю всё. А все равно расстраиваюсь. Почему так: чужих стариков жалко, а на своих – психи накрывают? – Чужие для тебя и есть – чужие. Ты на них никогда и не надеялась. Ведь мы с материнской любовью и заботой жизнь проживаем. Мать для нас – и кумир, и надежда, и совет у нее – самый верный, и похвала от нее – самая нужная и приятная. И вдруг... Обидно тебе, Кать, что нынче не так. Вдруг мать и жизнью твоей не интересуется, и совет мудрый уж не даст. И это странно тебе, и принимать не хочется. Хочешь ты вернуть ее прежнюю – достучаться. Убеждаешь ее. – Ох, убеждаю, тёть Ань. А она всё о своем. – Потому как понять тебе следует – невозможно это. Невозможно маму ту прежнюю вернуть. Не получится. И дом таким, как при маме молодой уж не будет, и пирогов она не напечет, не встретит всех, не накормит, не выслушает внимательно и совет не даст. – Так ведь понимаю, вроде. – Головой понимаешь, а сердце принять не хочет. Терпению тоже ведь учиться надо. – Надо. Ещё как надо. Где только найти его? Она ж, как дитя малое... – Так вот, как с дитём и надо. Ты ж на руку скорая. А с мамой теперь по-другому надо. Терпеливо, медленно, да по сто раз объяснить. Когда ты маленькая была, она тебя ложкой есть учила. Так думаешь, сразу вышло? Штанишки надевать, палочки писать в тетради... Вот и с мамой теперь так. – Как принять это, тёть Ань? – Не в маме сейчас дело. В тебе, Катюш. Найди в себе сила принять. Тяжко будет, к Батюшке нашему сходи. Хороший он у нас. А на маму не обижайся. Шла Катерина домой и всё думала о словах Анны Михайловны. Верно ведь. Мама сильная была. И вот из женщины, держащей в узде всю семью, мама превращалась в ребенка. А Катя, в проживании утраты материнской силы, хотела кричать: "Мама, вернись! Ты же не такая! Ты была – не такая!" Но нет уж той мамы. И вроде – вот она, но не та. А где же та? Вот и зовём, и раздражаемся, пытаемся вырвать из состояния старости. Потому что страшимся потери, потому что хотим вернуть прошлое. Так страшно понимать, что и наш час наступит... И оттого копится нервозность. Там, где внуки – радость, целая жизнь впереди, а здесь, где мама – лишь зацикленное по кругу прошлое, которое проживается и проживается в маминой памяти, чтоб возобновить, чтоб остановить, чтоб опять почувствовать себя молодой. – Мам, ну чего тебе не сидится, не лежится? Зачем в подпол полезла? Ну, прям, приспичило! А если б упала? – Так ить капуста там. Не нашла. – Мам. Иди сюда. Подойди-подойди к холодильнику, – Катя открыла дверцу, – Смотри-ка. Вот она, за кастрюлей. Вторая полочка. Видишь? – Так надо в подпол убрать. – Так она у меня дома хранится в подполе. А тебе приношу по чуть-чуть. Зачем же в подпол-то? – Всю жизнь там хранили. – Так и храним. У меня подвал хороший, большой. А тебе приношу. Не надо в подпол лезть. Ладно, мам? Мама раздраженно махала рукой. Поняла или не поняла? И опять накатывало раздражение. Но Катя открыла дверцу холодильника, и спокойно повторила – по новой: – Видишь, вторая полочка ... Не надо в подпол лезть... И еще, мам, Витя сейчас "правильную" лампочку привезет и вкрутит. Пусть горит "правильная". Сегодня уходила спокойная. Приняла маму, такой, какая есть ... Надолго ль хватит настроя? Дай Бог... И родной дом, в который порой идти не хотелось, стал милее. Да. Нет там уж того маминого тепла, нет теплых объятий, в которых и опора, и защита от всех напастей мира. Мама живёт в своем миниатюрном мире домашнего быта и далёкого прошлого. Но это ее мама, ставшая теперь, практически, ребенком. Мама, которая так хочет, но не может вернуть свое прошлое. И дочь просто будет рядом. – Давай, мам. Отдыхай. Приду завтра ... Автор: Рассеянный хореограф. Хорошего дня читатели ☀ Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌷

Украденный ребёнок. – И чего ты хмурый такой? Рейс тяжёлый? – Да нет. Рейс обычный. Домашние тут дела… В общем… Рядом с Борисом сидел директор транспортной компании Дмитрий Петрович Шестаков. Это был высокий представительный мужчина в светлой рубашке, со, словно пеплом подернутыми, густыми волосами. Говорить о личном Борис не собирался. Не тот собеседник. Славился Шестаков жёстким характером, пренебрегал он всем личным, терпеть не мог, когда причиной переноса смен или рабочих проблем становились дела семейные. – А что за проблемы? – спросил директор. – Да так… Разберемся. – Да уж расскажи, дорога дальняя. – Да теща шуткует …, – Борис не хотел жаловаться. Как-то уж слишком анекдотично получалось – теща гонит их из квартиры, – В общем, мы всю жизнь живём в ее квартире. На свадьбе нам ключи вручила – сказала: квартира ваша. Но не переоформляли ничего. Зачем? Галка, жена моя – единственная ее дочь. А тут теща, как взбрендила. Ищите, мол, себе, где жить будете. Я сюда переезжаю, а мою квартиру сдавать буду, чтоб на смерть копить. А сейчас сказала, что после Дня рождения Ксюшки, внучки, сразу и переезжает. А день рождения уж завтра. – Ха… Так может помочь ей с этими накоплениями? – Так мы и так не обижали. Это уж из вредности, видно… Хочется ей больше внимания. Шестаков вздохнул, улыбка пропала с его лица. – Да-а, – протянул, – Думаю, Борис Валентиныч, решится эта проблема. Попугает, да и всё… Это не такая уж беда, – он посмотрел за окно кабины, задумался. Борис искренне удивился, что директор помнит его имя отчество. Что-то не то происходило с начальством. Мужики тоже заметили – стал Петрович в последнее время мягче, задумчивей. Был начальник давно разведен. Но, говорят, бабёнки были у него всегда, и даже родился от какой-то ребенок. В общем, приписывали ему романы, один хлеще другого. Двоим детям от первого брака он тоже помогал. Все это знали – старший сын смежной компанией руководил. А вот как там сейчас с личной жизнью у директора, никто не интересовался. Бабы из диспетчерской попытались однажды спросить, так такой нагоняй получили – до сих пор помнят. Сейчас Борис возвращался порожняком из Таганрога, и в Воронеже подсел к нему директор, он возвращался из деловой поездки. Вместе они должны были вернуться в Тулу. Это Бориса никак не обрадовало. То ли дело одному – сам себе хозяин, а то ли под присмотром начальства. Термос и бутерброды стояли у него в загашнике. А Дмитрий Петрович сел к нему в КамАЗ с портфелем в руках, и это значило, что придется останавливаться в кафе, ждать, когда начальство изволит искушать. Движение по раннему времени было ещё не слишком оживлённым, и Борис гнал, мечтая скорей оказаться дома. Тещин квартирный каприз выводил из себя, жена звонила, плакала, и в короткие дни передышки между рейсами, нужно было решить эту проблему. За окном летел горячий воздух, плавившийся и дрожащий у горизонта. Он висел над золотистыми копнами соломы в полях, над яркой зеленью лесных трав, над отдаленными реками меж холмов. Мелькали леса и перелески, деревни и города. Борису поначалу казалось, что директор дремлет. Они перекинулись всего парой фраз в начале пути. Но потом Борис понял – нет, пассажир не дремлет. Просто полулежит с закрытыми глазами, откинувшись назад, думает о чем-то своем. Лишь на заправке Дмитрий Петрович тоже вышел размяться. Борис ждал: может директор пойдет в кафе? Или хоть купит продуктов… но тот опять забрался в кабину, легонько щёлкнул ремнем безопасности. – Дмитрий Петрович, чай будете? У меня тут бутерброды есть… – Ты перекусывай, не стесняйся, а я… Ну, разве вот чаю плесни. Не хочу что-то есть … Борис достал сумку, разложил на среднем сиденье снедь, налил директору чая. Тот чай взял, но от еды отказался. Он все смотрел за окно и, казалось, о чем-то переживал. – У вас ничего не случилось? В командировке этой… Чего-то Вы расстроены, – осмелился спросить Борис. – Ааа, не-ет. Все в порядке. Наоборот, расширяемся. Вот сейчас договор заключили, теперь в Росреестр… Борис кивнул, откусил бутерброд. Когда выезжал он ещё потемну, в это время, в девять, всегда нападал на него голод. – Вы б перекусил всё же. Свежее всё, я в Таганроге брал. – Нет, Борис Валентиныч, пока не хочу, спасибо. – Да можно просто – Борис. А я вот завтракаю в это время в дороге плотно и потом часов до четырех могу не есть. Дмитрий вдруг повернулся к нему резко, как будто только что на что-то решился. – Борис, просьба будет. Завернем в одно место… Это не совсем по пути, съедем с маршрута, но мне очень нужно. – Как скажете, – Борис виду не подал, но расстроился. Он устал, домой хотелось попасть быстрее, но рассудительно добавил, – ГЛОНАСС покажет, в диспетчерскую надо сообщить новый маршрут. – Отключим. Я сейчас позвоню туда. И пока озадаченный водитель глотал бутерброды, Дмитрий звонил в диспетчерскую. – А куда едем-то? – В деревню одну. Это в Липецкой области. Стахановка называется. Давай навигатор глянем… Борис был недоволен. Не зря так не хотелось ехать с начальством. Теперь ещё по узким грунтовкам колесить на тяжёлой машине. Но … с начальством не поспоришь. Он долго поправлял зеркало заднего вида, делал вид, что настраивает кресло. Только этим и выразил недовольство. Жена его домой, видать, сегодня не дождется, расстроится… Решение проблем и сложный разговор с тещей откладывались. Лишь бы на Ксюшкин День рождения не опоздать. Ждёт девчонка. С трассы ушли. Сначала дорога была вполне сносная, но когда свернули по навигатору в густой лес, все изменилось. Бетонка сменилась грунтовкой – колеи, колдобины, ямы. Камаз полз. Борис молчал. Дмитрий, конечно, понимал недовольство, обещал оплатить дополнительный рейс, Борис отмахнулся. – А надолго мы? – Да нет. Мне глянуть только надо, – ответил Дмитрий и больше ничего не пояснял. На что или кого ему надо глянуть в этой далёкой деревне, Борис не знал. Вроде, родом он из Тулы, и бизнес этот от отца. Отец Дмитрия, говорили, был начальником автобазы. А сын уж подхватил дело, когда всё передавалось в руки частные, выкупил пару машин, и дело пошло. Может бабка какая? В общем, Борис крутил руль, потому что так велел начальник. Навигатор барахлил, не ловила связь. Борис, как ни старался, не смог дозвониться жене. Наконец, въехали они в небольшую деревушку, похоже, с единственным магазином, закрытым на навесной замок. Возле этого белёного здания сидел мужичок на бревне, курил, озадаченно смотрел на КамАЗ. Видно не часто сюда заезжали такие машины. – Останови, – Дмитрий выскочил из кабины, подошёл к мужику, уточнял адрес. Тот показывал ему вдоль единственной деревенской улицы. Они проехали несколько домов. Деревня явно умирала. Среди нескольких вполне ухоженных домов, торчали развалюхи. Навстречу им, провожая взглядом, прошла старушка, в огороде одного из домов семейная пара – они тоже разогнулись, проводили глазами КамАЗ. Кое-где во дворах стояли автомобили, возможно хозяева держали дома, как дачи. – Кажись, здесь. Они подъехали к неказистому низкому каменному дому, почерневшему, давно небеленому, огороженному невидимым проволочным забором. Борис пригляделся – во дворе никого не увидел. Казалось, что люди тут и не живут. Крыльцо разломано, дров во дворе не видать. Хотя жёлтый куст золотых шаров, поклонившись им, висел на сетке забора. – А кого Вы ищите? – озадаченно глядя на двор, спросил Борис, ещё держась за руль. – Тут жена моя вторая жила и сын, – ответил Дмитрий, спускаясь. – Ого! – Борис больше ничего не спросил, спустился тоже, но остался возле машины, начал ее осматривать. На улицу вышли две соседки – старушка с палкой и женщина помоложе, обе поглядывали в их сторону. Тем временем Дмитрий настороженно зашёл в калитку, постучал в дом. Борис наблюдал – дверь ему открыли. Не было его всего минут пять, но вот Дмитрий быстро вышел и направился к сараю, за ним семенила какая-то растрепанная тетка в годах, что-то говорила, окликивала его. Тетка была худа, угловата. На ней цветастая кофта и брюки. По всему ее неопрятному виду можно было понять – пьющая. У косяка двери показался пошатывающийся мужик с голым торсом, но он, немного постояв, зашёл обратно в дом. Из сарая Дмитрий и тетка не выходили долго. Борис уж насторожился. Вмешиваться было неловко, можно и получить от начальства, но всё же… По двору, вероятно, собаки растащили мусор, остатки еды. В углу, покрытые слоем листвы и пыли мешки с бутылками из-под водки. Осторожно ступая по запущенному двору Борис все же подошёл ближе к сараю. Подошёл и услышал резкий голос Дмитрия. – Мне все равно. Я зачем денег вам присылал? Я же звонил в школу. И что теперь вижу? – Так а я тут при чем? Подралась, вот и … А как их не наказывать-то? Они нынче… – Ну, хватит! Разберемся потом. Ищите документы, я сказал. Иначе сам щас весь ваш дом переверну … Или Камазом перееду к чертовой матери! Борис быстренько ретировался. Ох, и зол был сейчас директор! История явно семейная, явно неприятная, а в голосе Дмитрия – металл. Но не успел он подойти к машине, как из сарая с визгливым криком «Караул!», выбежала хозяйка. Борис был настолько удивлен и поражен, что даже шарахнулся в сторону, а она помчалась по улице мимо него, крича: – Помогите, люди добрые! Караул! Ребенка у меня крадут! Забирают ребенка! Караул! Милиция! Из дворов начали выходить люди, растерянно глядя то на старуху, то на Бориса, стоящего у машины. А Борис увидел, как в дом из сарая метнулся Дмитрий, услышал там звуки падающей мебели, звон посуды. Господи, да что происходит-то? Идти в дом, помогать? Или… Борис шагнул туда, шагнул обратно, но так и остался у машины. К ним по улице уже быстро шел, прихрамывая, какой-то мужик. Хозяйка дома ему пальцем указывала на Бориса, бежала рядом. Да и женщины направлялись сюда. И тут Дмитрий выскочил на крыльцо, глянул мельком на улицу, шмыгнул в сарай и оттуда уж появился с чумазой девчушкой лет восьми. Девочка была в трусиках и короткой футболке. Он тянул ее за руку, почти бежал, на ходу крича Борису: – Заводи, заводи машину! Но навстречу им выскочил тот самый мужик с голым торсом, пьяно раскинул руки, не выпуская со двора. – Уйди, уйди, я сказал! Мужик пьяно прыгал перед ним, изрыгая странные звуки: – Аййй, айййй… Не пушшу! Мя-анька! Дмитрий был с ребенком, никак не мог обойти верткого пьяницу. Борис подскочил в два прыжка сзади, схватил того за руку и легонько толкнул. Его густо обдало самогонным духом. Мужик слабо держался на ногах, он упал под куст с золотыми шарами, и они ещё ниже наклонились над землёй. – Убива-ают, – верещала тетка. Борис, ошеломлённый всем этим, заскочил в кабину, повернул ключ зажигания. Дмитрий быстро подсадил девочку в кабину, и не запрыгнув ещё сам, затараторил: – Трогай! Трогай! Давай-давай! Гони, Боря! Рядом с машиной уже был хромоногий мужичок с хозяйкой дома, подтянулись и женщины. Хромоногий махал рукой, останавливал. Женщины просто поглядывали, переговаривались в волнении. Но под колеса не лез никто, и Борис тронулся вперёд. Вырвавшись за крайний дом КамАЗ перекатил какую-то насыпь, с грохотом проехал по железному короткому мосту. Дмитрий оглядывался на деревенских, и, когда они выехали из деревушки, казалось, вздохнул спокойно. Борис молчал. Неожиданно для себя, он вдруг стал соучастником кражи ребенка. Или не кражи? Дмитрий же говорил, что тут у него жили жена и сын… А в машине – девочка… Нелепость какая-то… Щека девочки расцарапана в кровь. Борис просто вел машину по колдобинам, обдумывал, как вернуться на трассу. А ещё он думал, что сейчас их остановят на первом же пункте ГИБДД. Деревенские уж, поди, звонят в полицию. Хоть связи там и нет, но думается, что они знают пути дозвона. Дмитрий приобнял девчушку. Казалось, она была перепугана еще больше Бориса. – Кирюш, ты чего это? Испугалась? Не бойся. Теперь со мной будешь. Ну-ну… Хватит уж тебе тут мучиться. – Там чай ещё есть, – кивнул Борис, достал одной рукой свою сумку. – А, спасибо… Дмитрий полез в сумку, и Борис вдруг увидел, что руки его дрожат, он никак не мог справиться с ремешком. Борис помог прямо на ходу. Дмитрий налил девочке чаю, она вышла из оцепенения, схватила двумя руками чашку, выпила залпом. – Борь, а можно…? – Дмитрий смотрел на хлеб и колбасу. Грязными пальчиками девочка уже вцепилась в булку. Борис только кивнул, достал салфетки. – Дай, я руки вытру, – начал было Дмитрий, но так и не вытер нормально – девчушка тянула всё в рот. Она была очень голодна. Дмитрий и Борис молчали, поглядывая, как жадно, глядя в одну точку, она ест. Потом она допила чай, ей откинули сиденье. Борис показал на теплый плед, и вскоре девчушка, укаченная колдобинами дороги, уже спала. Немного поплутав, они все же выехали на трассу. Вокруг трассы стелились поля, желтели стерней. Солома аккуратно была уложена в стога, вдали тарахтели два трактора. Борис ничего не спрашивал, Дмитрий начал говорить сам. – Оксану ты не помнишь. Ты уж после к нам пришел. Красивая была, глаза такие, знаешь, раскосые, бесовские какие-то… А я тогда с женой как раз разводился. Ну, и влюбился. Дочка, вот Кира, – у нее уже была. Начали жить вместе. А сына она мне когда родила, Ваську, так и зарегистрировались. А мне оба были, как родные: и Кира, и Васька. Мне ж уж за сорок было. Своих как-то пропустил, бизнес тогда на первом месте… выросли. А эти, прям, в радость… А потом… , – Дмитрий вздохнул, – Говорю же, бесовская она… В общем, как уверенней себя почувствовала, изменилась: капризы, деньги, спиртное, а потом и вовсе загуляла… Я и выгнал. Сына пытался отсудить, адвоката нанял. Да куда там. У нее артистизму выше крыши, понимает же, что деньги теряет, злая на меня. В общем, не оставили мне Ваську. Но встречи оговорили, прописали. Осенью суд этот был. Я так сынишку больше и не видел. Зимой Васьки не стало. – Это как? – крутанул головой Борис так, что и машина дернулась. Дмитрий помолчал чуток, сглотнул ком. – На суде она говорила, что управлялась во дворе, Васька рядом крутился, ему и трёх не было. И пропал. Нет во дворе. Искали всей деревней, службы там … А он недалеко и был-то. Нашли на следующий день в ельнике. Лежал на снегу, и не заметили окоченевшего его от холода в светлой куртке. Видно, заплутал, ушел без догляда в ночную мглу. Припорошило снегом, погрузило в сон… – Ох, Господи, – Борис выдохнул. Никто об этом никогда ему не рассказывал. Такая страшная трагедия! – Плохо одет он был. Штанишки тонкие, кеды. Ни колготок, ни кофточки. Зимой…Осудили ее ненадолго. Выкрутилась, гадина. Хоть и не говорят о покойниках плохо. – О покойниках? Так она умерла? – Умерла. Она после колонии ещё в психушке погостила. Там сошлась с каким-то. Потом опять заливала горе водкой на пару с мамашей. Потом этот из психушки к ним приехал. Вроде, жили ничего какое-то время. Я думал наладилось все. О Кире переживал. А потом новость – зарезал ее сожитель. – Вот ведь… Все напасти. – А ты знаешь, я не удивился тогда. Она жила – как будто напрашивалась. Вот и напросилась. – А отец у девочки …? – Нет. Какой там отец, – Дмитрий махнул рукой, – А бабка пьет. Вот чуяло мое сердце, что обманывает. Я ж ей денег на Кирку слал. И, знаешь, немало по местным меркам. Жалко мне ее, привязался, – он нежно посмотрел на девочку, поправил ей волосы за ухо, – А тут учительница ее позвонила, говорит, навещала в каникулы, от пьянки бабка вообще свихнулась, Кира голодная, запущенная. Она опеку вызывать собиралась, а я говорю – погоди, приеду… В детдоме тоже не сладко. Но я думал, что пригрожу, поговорю, наладится. А тут… Кирка привязанная веревками в сарае сидит, в крови… Сволочи! – он сжал кулаки, потом резко расслабил, – Моей будет теперь. Дмитрий замолчал, сцепив зубы смотрел за окно. А Борис представил, что нашел бы вот так свою дочку, Ксюшку. Ох, да он бы точно дом Камазом переехал. – Вы правильно сделали. Нельзя ее там оставлять. Но … Думаю, нас уже ищут. На дороге перехватят и придется отдать девочку. – В корень смотришь, Борис. Сейчас вот тут у заправки мы в такси пересядем, – он ткнул пальцем в навигатор, – А ты возвращайся на маршрут. – Такси до Тулы! Ого-го, затратно выйдет. – Ничего, я не бедствую, иногда затраты оправданы. – А дальше? Что дальше? Ну, приедете в Тулу. Вас же там дома найдут. Это ж уголовщина… – Будем решать проблемы по мере их поступления. Да и не повезу я ее домой. – А куда? – Есть место … Мне не дадут ее в опеку, потому что я не женат, я ей никто. И кто поймет, что за четыре прожитые с ребенком года, он становится родным? Мне женится надо. На заправке они зашли в кафе по очереди. Сначала Дмитрий, потом Борис. Они озирались, чувствовали себя преступниками. А ещё нужно было сводить Киру в туалет. Сделать это было нелегко, Кира выглядела странно. Щека и колени расцарапаны, футболка в пятнах, трусы и носки, взгляд напуганный. Ни обуви, ни юбочки. – Постойте-ка, – Борис достал пачку визиток, стащил с них резинку, – Я умею заплетать колосок, а ну-ка … Он достал из бардачка узкую мужскую расчёску. Волосы у девочки были густые, вьющиеся, но давно немытые. Совершенства не получилось, но ребенок стал выглядеть лучше. Но в туалет все же на заправке идти не решились, отъехали до ближайших кустов. Так было менее рискованно. – Ей бы одёжку и тапки какие, Дмитрий. А то любой таксист увидит неладное. В трусах-то…, – смотрел на залезающую в кусты девочку Борис. – Подождете? Я сгоняю…, – Дмитрий уже искал в телефоне ближайший магазин детской одежды. – Обождем, конечно. Размер-то знаете? – Размер? И Борис понял, что в делах детских он более продвинут. Киру замерили, как смогли. Она стеснялась. Уж не маленькая, понимала, что в трусах по улице не ходят, что носки грязные и дырявые. – Кир, да ты нас не стесняйся, мы ж папашки. У меня дочка чуть тебя старше. Вот тебе лет сколько? – поинтересовался Борис, стараясь придать голосу веселость. – Девять, – ответила та совсем по-взрослому. – Ну, вот. А Ксюхе моей одиннадцать завтра. Кира молчала, ни слова о Дне рождения, о котором так любят говорить дети, ни слова ни о чем другом. Борис вспоминал, какой болтушкой была Ксюха в этом возрасте. Вообще он любил детей. И видел разных. И напуганных тоже видел, но это был детский страх, наивный и поверхностный. А у этой девочки был такой взрослый взгляд, можно сказать – тяжёлый взгляд мученицы. Дмитрий вернулся пешком на остановку, оттуда вызвал такси, направился в магазин. Борис и Кира остались одни на той дороге в перелеске, куда свернули для ожидания. В планах было – Киру переодеть и вызвать такси, Камаз был слишком заметным. Борис слегка раздвинул кресло, прилёг, спина – проблема водителей. Кира, по-прежнему, сидела, отвернувшись к открытому окну, смотрела в лесную чащу. Вот ведь… Если б сказали ему ещё пару часов назад, что будет прятаться в лесу с украденным ребенком, он бы рассмеялся. И сейчас никто его не поймет. Вот расскажи он сейчас ситуацию жене… Но уверенность, что сделали они все правильно, почему-то была. Одного ребенка в этой семье уже безалаберно потеряли. – Кир, давай угадаю. Ты в третий класс пойдешь, да? Она обернулась на него, посмотрела серьезно. – Мне – без разницы. А вы меня к бабке не вернёте? Борис привстал от такого неожиданного вопроса-ответа. – Так ведь … Ведь Дмитрий Петрович хочет, чтоб ты с ним жила. Но ведь может и не получится. А ты что, хочешь обратно? И тут случилось то, чего Борис никак не ожидал. Кира распахнула дверь, лихо выпрыгнула из машины и помчалась в лесную чащу. – Кир, Кира! – пока Борис спустился со своей стороны, пока огляделся, девочки и след простыл. Частые кусты уже скрыли ее. – Кира, вернись! Кира! Он тоже забежал в лес, метался там, кричал. Это был всего лишь перелесок. Борис выбежал на скошенный луг за деревьями, вертел головой, выискивая девочку. И тут глянул назад, на перелесок, и увидел ее. Вернее, услышал. Она сидела на корточках под стволом наклоненного дерева и плакала навзрыд. Она уже не скрывалась. Борис выдохнул, и медленно пошел к ней. Да, в носках по скошенному жёсткому лугу не больно побегаешь. Всего скорей девочка наткнулась на колючки. Тащить ее в машину не хотелось, хоть Камаз и остался опасно открыт. Борис присел с ней рядом прямо на землю. – Вы не отдавайте меня, не отдавайте бабке, – она растирала по лицу слезы, а слезы, видимо, разъели ранки, или Кира поранилась в лесу, но по лицу размазывалась и кровь, – Я не буду там жить. Я сбежала, а они… Меня дядя Веня грозил топором разрубить, он взял топор и ходил с ним за мной. Борис не выдержал, обхватил плачущую девчушку, прижал к себе. – Ты что, Кирюш, что ты! Он просто пугал, пугал по пьяни. Он бы никогда… ты слышишь, никогда. И мы тебя туда не вернём. Вот пусть хоть расстреляют…, – Борис говорил первое, что приходило в голову. – А в детдом? В детдом сдадите? – она подняла на него шоколадно-теплые заплаканные глаза – на ресницах висели капельки детской боли. – Дмитрий Петрович будет стараться, чтоб ты с ним жила. Да… Он даже жениться готов, лишь бы тебя забрать, а ты тут нюни распустила, побег устроила… напугала меня до смерти. Как ты ноги-то не попротыкала босиком, а ну покажи, целы ноги? Они потихоньку вернулись к машине. Борис лил Кире на руки, она умывалась плохонько, и он начал умывать ее сам своей ладонью. Наверняка, ранки было больно, но девочка не пикнула. Открыли аптечку, прижгли все перекисью. Ох, как бы ныла Ксюха! Кира лишь закрывала глаза и хмурила от боли брови. Они ещё подождали, съели по пирожку. И Борис набрал номер Дмитрия – что-то слишком долго тот не возвращался. Дмитрий трубку не взял. Прошел ещё час. Потом еще…. Дмитрий не звонил и не брал трубку… Борис совсем растерялся. Что могло случиться? И что теперь делать ему? Этот обратный путь должен был быть спокойным и скорым, но … Что-то стронулось в простеньком рабочем механизме, да и в жизни что-то стронулось. У него в машине полуодетая девочка без документов, травмированная, совсем ему чужая, но всем своим детским сердцем нуждающаяся в защите.

Пожилая дама наблюдала за супружеской парой в купе поезда. Жена постелила постель сначала мужу на второй полке, затем себе на нижней. Мужчине нужно переодеться, и дама вышла в коридор. Облачившись в спортивные штаны и в черную футболку, он забрался на полку и лег. Через несколько минут попросил попить. Жена налила в кружку и подала. Муж лежал на спине, и стало ему скучно: «Книгу дай, она в чемодане». Супруга подняла крышку нижнего сиденья и с усилием достала большой коричневый чемодан, долго рылась, нашла книгу. Вернула чемодан на место, села. Муж читал примерно полчаса и сказал, что не роман, а дрянь, и потребовал кроссворд. Жена молча подчинилась. Поезд идет, дама наблюдает за супругами. Видимо, умственные усилия были для мужчины в тягость. Убрал кроссворд, лежал и зевал: «Может, чай пить будем»? Жена принесла чай, вынула из пакета аккуратно порезанный пирог. Дама уступила место, муж и жена поели, мужчина вернулся на полку. В купе тишина, каждый думал о своем. Муж лежал на спине, повернулся на бок и капризно сказал: «Отвык от поезда, спать хочу, заснуть не могу». И потребовал беруши. Жена долго искала в большой сумке, похожей на мешок. Муж съязвил: «Бермудский треугольник, а не сумка». Жена нашла, протянула. Дама улыбнулась. Через час спустился и сказал, что пора есть. Жена принесла чай, достала хлеб, вареную картошку, огурцы и копченую колбасу. Дама подвинулась, супруги приступили к трапезе. Муж отхлебнул из кружки, поморщился: «Окорок взяла? Видеть колбасу не могу». Жена порылась в пакете, положила на стол. Мужчина наелся, захотелось пообщаться. Взглянул на даму: «Вы почему не едите»? Она ответила, что пока не голодна. Жена помыла посуду, убрала остатки еды, протерла столик. Муж сказал, что скоро станция: «Где моя куртка? Выйти хочу». Жена сняла куртку с крючка и молча подала. Он надел, сел в ожидании станции, спросил у дамы: «Вам далеко ехать»? Дама скромно улыбнулась: «Скажите, пожалуйста, сколько платите прислуге? Хочу, когда вернусь, нанять женщину для домашнего хозяйства. Годы у меня, трудно справляться. Сколько платите»? Он смутился так, что покраснел: «Это не прислуга, это жена». И вышел в коридор, хотя до станции еще минут пять. Две женщины посмотрели друг на друга и улыбнулись. Мужчина погулял, вернулся, лег на полку и молчал. Отвернулся к стене. Автор: Георгий Жаркой. Спасибо, что дочитали. Очень жду ваши мысли в комментариях.

Казалось, в этом тихом загородном поселке время остановилось. Красивые домики стройными рядами, дороги без асфальта, собаки и дети несутся наперегонки к озеру в камышах. — Мне уже нравится! – восхитилась Настя, щурясь на солнце и глазея по сторонам. — Неплохо тут, — согласился Лёшка. – Надо поспрашивать у местных, есть ли рыба в озере. — В крайнем случае сам зарыбишь! – поддержала жена. – Так где тот дом из объявления? — Уже рядом. В конце этой улицы, — сказал Алексей и потянул супругу за руку. Они свернули с главной дороги, прошли мимо залитых летним солнцем дворов и остановились у старого бревенчатого дома. Он выглядел точно как на фотографиях. Окна с занавесками, большое крыльцо, палисадник. Во дворе на толстой ветке дерева висели качели. — Лёша, это оно. Это тот самый дом. Я о таком всегда и мечтала! Скажи, что тебе тоже нравится, — восторгалась Настя. — Двор весь зарос сорняками, — заметил муж. – За садом никто давно не следил, много веток сухих. — Купим сенокосилку, секатор. За неделю приведем в порядок! Алексей почесал затылок. — Дом крепкий, сруб хороший… — Ну тогда давай переспим с этой мыслью и будем звонить хозяевам. Пара уже собиралась уходить, когда из-за соседского забора выглянула старушка. — Вы кто такие? К кому пришли? Здесь уже давно никто не живет! — Дом хотим купить, — ответил Алексей. – Вот, присматриваем. Бабушка оглянулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто, нахмурила лоб, кивнула своим мыслям и заговорила громким шепотом: — Дом этот нехороший. Шли бы вы смотреть жилье в другом месте. — Нам просто кажется, что в нем очень уютно. Мы любим старинные вещи и историю, — объяснил Лёша. — Вам бы лучше подумать еще раз. Я живу здесь уже много лет, и знаю, что говорю. — Здесь кто-то скончался? – предположила Настя. — Хозяйка дома. Супруги переглянулись. — И отчего она… отчего ее не стало? – уточнила Настя. — Старая была уже, дряхлая. — Старые дома всегда с историей. Так что же в доме плохого? — спросил Алексей. — Что-что? Место тут нехорошее, говорю. — Я-а-а-сно, — многозначительно протянул мужчина и потянул жену прочь от странной соседки. Дорога пылила. Жаркое солнце высушило глинистую почву. Над головами носились стрекозы, в траве стрекотали кузнечики. Когда они отошли достаточно далеко, и бабка уже не могла их услышать, Алексей вдруг рассмеялся, чем чрезвычайно озадачил свою жену. — Ты чего, Лёш? Лёша! — А ты не поняла зачем она нас пугает? — Нет. Зачем? — Так ведь это и ежу понятно! Сама хочет дом выкупить. Наверняка предложила владельцам низкую цену. Вот и гоняет конкурентов. Хозяева подумают, что покупателей нет, и продадут ей за копейки. — Тогда, наверное, не станем ждать до утра. Сегодня и позвоним. Пусть готовят сделку, — обрадовалась жена. *** Переезд для семьи был событием радостным. Друзья и родственники побросали все свои дела, собрались, чтобы помочь перетащить коробки и мебель. У дружной команды и дело спорилось. Совсем скоро гора вещей перекочевала из грузовичка во двор. — Всё? Последняя коробка? – спросил водитель автомобиля с надписью «Перевезём даже бегемота». — Да, спасибо вам большое, — сказал Лёша. Они пожали друг другу руки, и новоиспеченный хозяин загородной недвижимости вернулся к дому. – Ну что, теперь заносим всё быстренько внутрь, мужики, и идем жарить шашлыки, пока девчонки тут наводят уют. Двоюродного брата жены и просить было не надо — Виталий всегда был парнем компанейским. — Так, давайте, мужики, перетащим диван. Остальное всё покажется плевым делом. Он ухватился да один край. Школьные друзья Мишка и Колька — с другого края. — Ты повыше подними, тогда на наш край больше тяжести придется, — подсказал Михаил, хоть и пыхтел как паровоз: работа у него была не пыльная, таскать диваны доводилось нечасто. Дамы тоже без дела не сидели. Похватали коробки и в дом. — Ой, тут так пусто и прибрано! И когда ты успела, Настя? – восхитилась Леночка. С Анастасией они были коллегами, там на работе и подружились. — Я бы и не успела. Когда мне? Клининг нанимали. За удаленность пришлось хорошо денег сверху накинуть. — До чего дошел прогресс! Раньше всё приходилось самим делать. Бедные наши мамы и бабушки! — Ну-ну, — вклинилась Ирина, подружка ещё с институтских времен. – Прогресс – это когда моют роботы, а здесь тоже кто-то своими ручками всё драил. — Им за это деньги платят. Если б мне платили за уборку дома, я б, может, даже с удовольствием это делала. В соседней комнате что-то громыхнуло – это мужчины поставили диван на пол. — Настя, куда эту коробку с постельным? — В угол поставь, шкаф ещё не привезли. Кстати, вы останетесь на ночь? Подруги переглянулись. — У меня вообще-то ещё планы были на завтра, — нашлась Леночка. – Хочу в офис съездить, кое-что по работе доделать, чтобы в понедельник перед начальством не сидеть с бледным видом. — Да здесь и спать пока не на чем, — заметила Ира. — Я вам на диване постелю, а мы на полу ляжем! — Настя, там же ещё твой брат и друзья Лёшкины. Всех не разместить. Давай уж обустроишься нормально, тогда приедем и заночуем. Договорились? — Как скажешь, Ириш. Я же никого не заставляю. Время в хлопотах пролетело быстро. И когда большая часть коробок была разобрана, а вещи разложены по местам, мужчины позвали девчонок во двор. Шашлыки уже пахли на всю округу. Мужики сгрудились вокруг мангала. Да и любопытные соседи подтянулись. Встали за калиткой, будто делегация на встрече. — Это вы теперь, значит, живете тут? – спросил коренастый мужичок с усами-щетками. Из-за спины нежданного гостя выглянули ещё две женщины, среди которых хозяева узнали ту самую соседку, что отговаривала их покупать дом. — Мы живем, — ответил Алексей. – А вы здесь рядом живете? — Через два дома, меня дядей Федей можете звать. — Так проходите, дядя Федя. Новоселье отметьте с нами по-соседски. Мужичок переступил с ноги на ногу. Видно было, что запах шашлыка манит его, только зайти отчего-то не решается. — Да не, мы вам мешать не будем. У вас тут дело молодое… А я смотрю, кто-то в доме прибирает, двор от сорняков почистили, так и подумал, что городские. — Это почему же? – возмутилась Настя. – Или у местных не принято уборку наводить? Бабка, что жила через забор, снова подала голос. — Так я ж вам ещё в прошлый раз сказала, что дом этот нехороший. Наши-то все знают, десятой дорогой обходят, особенно ближе к ночи. Это я тут окна в окна живу, уж привычная. Да и то… Слова, сказанные пожилой женщиной повисли в воздухе. И даже в этот жаркий летний вечер по коже у всех присутствующих прошел холодок. — Ну что ты, Галя, людям головы морочишь? – пожурил соседку усатый мужик. – Городские в предрассудки не верят. — Они-то, Федя, может, и не верят, только когда от этого толк был? – возмутилась Галина. — Ну всё, пойдем, не будем мешать молодым, — одернул ее Федор. — Подождите, — окликнула их Настя. – Я вам сейчас положу шашлыка в одноразовые контейнеры, дома поедите. Начинать знакомство с соседями с плохой ноты ей вовсе не хотелось. Достаточно и того, что выкупили дом прямо под носом у Галины, которая сама на него глаз положила. Анастасия шустро переложила мясо с шампуров в пластик и вручила всем трем явившимся. — Вот спасибо! – сказал Федор. Он развернулся, прошел два шага и оглянулся. – Хорошие вы люди. Икон-то у вас, наверное, нету с собой, так вы хоть вокруг кровати солью круг нарисуйте… Вокруг мангала повисла зловещая тишина. Только потрескивали угли да деревья от ветра в саду шелестели тихо листьями. Друзья переглядывались. Как вдруг громкий металлический лязг за углом дома разрезал воздух. Компания вздрогнула. Иринка выронила шашлык, Миша едва не опрокинул мангал. — Что там? — шепотом спросила Настя. — Пойду гляну, — вызвался ее муж. Он расправил плечи и выдвинулся в сторону дома. Но стоило ему сделать лишь пару шагов, как что-то снова лязгнуло и из-за угла выскочила пара ободранных котов. — Фух, — выдохнула Лена. – Запугали эти местные, что и кошек уже боимся. А вообще, время позднее, до города ещё добраться надо, дела домашние поделать. Я на остановку, пока последний автобус не ушел. — Лен, ну чего ты начинаешь, — расстроилась хозяйка. — Не дергайся, — сказал Михаил. – Я же на машине. Сейчас тоже поеду и тебя закину. — А можно с вами? — попросилась Ира. — Ну и я тогда, — сдался последним Коля. — Мужики, вы чего? – расстроился Алексей. — Да ты не переживай, мы к вам теперь каждые выходные наезжать будем. Там, глядишь, и спальные места для всех обустроите, — успокоил его Мишка. Настя подошла к брату и дернула его за рукав, как делала в детстве, когда ещё ходила пешком под стол, чтобы привлечь внимание. — Виталечка, ну ты хоть останешься? Нам и назавтра помощь твоя понадобится. Столько ещё дел… — Ну, не знаю, Насть. — А шашлыка сколько не съедено, — ластилась сестра. — Ох, знаешь, как меня уговорить, — рассмеялся Виталик. Гости тем временем уже собрались. Видно было, что первым попрощаться с хозяевами никто не решается. — Ладно уж, — смилостивился Лёшка, — Езжайте. Но в следующие выходные, чтоб как штык! Мужики пожали друг другу руки, девчонки переобнимались друг с другом, пообещав непременно приезжать, и стали усаживаться по машинам. Завелись моторы, зажглись габаритные огни. Фары осветили темную улицу. Новые хозяева дома смотрели вслед уезжающим автомобилям. — Ну всё, Настя, иди застилай постель. А мы тут с Виталькой приберем во дворе. — Виталик, ничего, если я тебе на полу постелю? — А у меня что, есть варианты? – усмехнулся брат. — Нет, — рассмеялась Настя и, как девчонка, побежала в дом. В траве стрекотали сверчки. Где-то неподалеку похрюкивала, укладываясь спать, свинка. Вдалеке лаяла на кого-то собака. За забором мягко шелестела от ветра высокая трава. Мужики уже заканчивали уборку, когда в доме вдруг раздались визг и грохот, а секунду спустя оттуда выскочила Настя. Она пронеслась через двор молнией, врезалась в мужа, обняла его и замерла. — Ты чего, Настёна? Поранилась? – испугался супруг. — Там кто-то есть! Я зашла на кухню, и он схватил меня за ногу из-под стола! — шепотом сообщила женщина. Словно подтверждая ее слова, из дома раздался звон бьющегося стекла.

− Ты, мать, зачем назвала меня таким гнусным именем? – таращил выпуклые, точно жабьи, глаза Никанор на загнанную в угол и забитую собственным сыном старушку. — Вот и терпи теперь, терпи, сама виновата. Угробила мне с рождения жизнь, так и не жди благодарности в старости! Сам страдаю и тебя заставлю помучаться! − Пил бы ты меньше, Никанорушка… — робко вставляет мать и уже инстинктивно огораживает лицо ладонями. Сынок не гнушался порой и вдарить. Никанор сделал шаг, сгрёб мать одной рукой за ворот халата и хорошенько встряхнул. Старуха не проронила ни звука, только слёзки катятся-катятся. За пеленой бесконечного отупения, за мутной стеной грубых, неотёсанных и беспощадных отпечатков беспробудной пьянки, в глазах Никанора плясали истинные черти. Ничего ему не стоило в этот момент убить мать, выгрести из тайника остатки её жалкой пенсии и упиться вдрызг. − Давай деньги, пока я всё тут не разнёс! Вот завтра не выйду на работу, ты будешь на ферме ответ держать. И мать, не видя другого выхода, даёт Никанору на бутылочку. Иначе всё тут и впрямь разнесёт, последнюю тряпицу из дома вынесет, а своего добьётся. Мать Никанор держал в строгом страхе и ужасе, но только когда был трезв. Ведь стоило выпить Никанорушке, как разливалась по его скудным жилкам горячая, добрая кровь и тогда любил он мать до беспамятства. − Мамуля-голубушка, не обессудь сына своего единственного! – падал расчувствованный Никанор к ногам сидящей на стуле матери и сам клал её изуродованные трудом руки к себе на голову, и сам приводил их в движение, как будто она его гладила. — Прости меня, маменька, клянусь, больше никогда, никогда… Да чтобы я хоть раз скверное слово тебе сказал? Да чтобы обидел грубостью? Ты же у меня одна, маменька, никого больше у нас нет, кроме друг друга! − Эх, Никанорушка… Горе ты моё луковое, — вздыхала мать. − Я, мама, исправлюсь! Сегодня же! Не веришь? – начинал суетиться Никанор в поисках немедленных доказательств, — хошь, шкаф передвину? Под кроватью вымету? Ты ж давно просила! Смотри! И бросался Никанор к шкафу, валился на него своим тщедушным тельцем (а вы думали, Никанор богатырь синеглазый? О-о-о! Если бы!), шкаф трещал, посуда тревожно звенела в нём на стеклянных полках, вот-вот треснет всё и шкаф повалится. − Ох, оставь его, оставь, Никанорушка! Ножки разъедутся, счас угробишь его! – взмаливалась мать. Секунда – и Никанор вновь в ногах у матери – плачет, и уже мать сама гладит его по головушке, лишь бы заткнулся. Сын же с маниакальным возбуждением начинает жевать давнюю и хорошо известную матери жвачку, и сам же верит в свою чепуху до дрожи, более того, он уже там, на вершинах успеха и благополучия. − Мы, маменька, ещё заживём с тобой! Я работу найду хорошую, завтра же с утра отправлюсь на поиски. Пиджачок ты мой выходной постирала? − Да уж лет десять, как висит в целлофане нетронутый, чистенький. − О! Давно меня, мама, на завод зовут в город. Начальственная должность, не кем-нибудь. Мишка Скобелев там директор, мой одноклассник, помнишь его? Прыщавенький такой был, квёлый, а вымахал – ух! − Подзабыла уж, Никанорушка. − Он мне так и говорит: приходи, мол, Никанор, зарплатой не обижу, мне такие надёжные люди, как ты, позарез нужны, — гордо заявляет Никанор, утирая последние сопли о мамину юбку. – На квартиру быстро накопим, в город тебя перевезу, тряпок куплю тебе всяких-разных, чтобы была ты первой красавицей, а по дому ты больше работать не будешь, вот ещё! Тётку наймём – будет приходить к нам готовить, убирать. А ещё на курорты, мам, два раза в год как минимум! Ты в какую страну хочешь сначала слетать? Заграница – это обязательно! Нечего таким людям, как мы, делать на нашем помоечном побережье. − Мне и тут хорошо, Никанорушка. Ложился бы ты спать, родненький, завтра тебе вставать в пять, фермерских коров с овцами гнать по лугам, не забыл? − Хорошо, маменька, не смею ослушаться… Никанор послушно ложился, облобызав перед этим мать с головы до пяток и оставив на ней пакостный и терпкий запах перегара. Засыпал Никанор в одной неизменной позиции: поджав под себя ноги и подложив под левую щёку сложенные ладошка к ладошке руки. Как уляжется он, мать выключала свет и крестилась с облегчением – ещё один день пережили, слава тебе Господи. Теперь, когда Никанор наконец мирно лежит, аки младенец в люльке, давайте рассмотрим его детальнее. Ростком Никанор не вышел – едва дотягивал до метра шестидесяти. Тело у него тощее, желтоватое, недоразвитое, а кожа на лице уходит в прозелень. Голова у Никанора по отношению к телу непропорционально велика, как у мальчика лет четырёх-пяти. Выражение лица – неизменно жалкое, неприятное, напоминающее скромного жабёнка, вынырнувшего из болота до половины рта. Собственно, рот был у Никанора практически незаметен из-за нависающих под глазами до половины лица рыхлых и болезненных мешков. Носик у Никанора был маленький и курносый, остановивший свой рост лет так в пятнадцать. Изба, в которой Никанор обитал с матерью вот уже целых сорок лет, являла из себя жалкое зрелище и считалась одной из самых захудалых в деревне. Единственного сына мать родила поздно, под сороковник, до этого муж считал её бесплодной, но любил, не бросал, да и сама Евдокия считала себя пустоцветом и очень от этого страдала. Когда Никанору исполнилось пять, муж Евдокии трагически погиб, поэтому сын отца практически не помнил. С тех пор и стала неуклонно хиреть их изба: сгнивало резное, великолепное крыльцо, провисали ажурные ставни, косился высокий, поставленный отцом дощечка к дощечке, изумрудный забор. Мамаша в сыне души не чаяла и порой шла на немыслимые унижения, лишь бы вызволить из беды Никанорушку. Рос Никанор тихим мальчиком себе на уме, учился в городской школе, что была в получасе ходьбы от деревни, и учился весьма посредственно, даже плохо. Но не скверные оценки были бедой Никанорушки, а то, что был он истинным козлом отпущения. Напакостят ли мальчишки, издадут ли какой непристойный звук за спиной учителя, а все стрелки переведут на Никанора. − Кто сделал?! − Никанор! − Тыыы??? – впивался учитель в мальчика, вытащив из мягкого места канцелярскую кнопку. Никанор лишь глазёнки опускал и молчал. − К директору! Родителей в школу! А там уж мать с работы отпрашивается, перед директором и так и эдак унижается, умоляя простить Никанорушку и уверяя, что он ангельский мальчик и не мог сотворить подобное. Таким образом Никанор с горем пополам окончил девять классов и поступил в училище, куда мать тоже ходила как к себе домой, таскала подачки и умоляла начальство подтянуть Никанору оценки (часто вполне заслуженные, но также часто и занижаемые за мнимые пакости, ведь и там парень был отпущенным козликом), сжалиться с зачётами и позволить остаться ему на следующий год. Переменив после окончания училища около сотни самых грязных и мелких работ, Никанор плюнул на карьеру и устроился пастухом на ферму, которая как раз возродилась на окраине их деревни. Уж давно он попивал, а тут и вовсе стал беспробудным пьяницей. Женщин, между прочим, у Никанора никогда не было, как не было и настоящих друзей, а местная детвора не уважала дурковатого пастуха и сочиняла про него премилые и не шибко любезные дразнилки, приводя в бешенство героя сих сказаний. Никанор, Никанор, Рожа как помидор Тыкнешь – и развалится, Никому не нравится! Кричали нараспев мальчишки, завидев Никанора на улице. Или вот ещё: Как у нашего Никанора Завелась в ушах вся флора Блохи, вошки и сверчки Никаноровы дружки! − Флора – это растения, олухи! – кричит на них Никанор и пытается догнать, потрясая палкою, да где ж ему угнаться за быстроногими мальчишками. В пять утра мать будила Никанора на работу и он, заспанный, опухший, послушно вставал. Наскоро позавтракав и получив от матери завязанный в пакет и косынку обед, Никанор отправлялся на ферму. Выгнав коров и овец из стойла, он часиков до двух бродил с ними по лугам и лесочкам вдоль широкой реки, к обеду гнал назад на дойку, а потом вновь до вечерней неги, до одуряющего запаха усталых луговых трав таскался с ними по выпасам. Гонял животных Никанор не один, был у него помощник – пастушья собака Цезарь, старая, лохматая и очень умная животинка. Любил Никанор подремать в траве, когда зной пополудни особенно размаривал. Налакивался он припасённой с собою водочки, закусывал маменькиным обедом и на бочок… А Цезарь продолжал в это время честно нести свою собачью службу. Жил пёс при ферме и Никанор никаких прав на него не имел, и собака это знала, потому не позволяла пастуху творить с собою вольности – и рыкнуть мог, и погавкать как следует, даже куснул пару раз Никанора за грубость. Установились отношения между ними чисто рабочие и не более. С другим пастухом, подменяющим два раза в неделю Никанора, Цезарь был более ласков и даже разрешал почесать своё нежное брюхо. Однажды утром Никанор проснулся и не понял – за окном явно светлее, чем в пять утра… Начал он ворчать на мать, отчего не разбудила, старая дурёха. А мать того уже… преставилась Господу. Так и не дождалась от Никанора обещанного благополучия. Осень была в ту пору. Схоронил Никанор мать не без помощи добрых людей и в оставшиеся тёплые дни вставал к коровам самостоятельно, при помощи будильника. В зиму Никанор тоже на ферме работал: ухаживал за коровами да овцами, чистил стойла, подкидывал свежего сена. В тот год ещё одна беда его коснулась – пёс Цезарь заболел и издох. С кем коров теперь пасти по весне? Стадо-то большое, одному уследить сложно… Беда… Хозяин фермы обещал Никанору нового пса, да тут в дело вмешалась Госпожа-Случайность. В город Никанор поехал, на рынок. Когда уже готов был уходить, неожиданно увидел он прелестное зрелище: собаку-мать и с нею рядом два щенка, белый и чёрный. Семенила вся собачья семья за киоски, а Никанор, не долго думая, потащился за ними следом. Псинка была хорошей, примерно по колено Никанору в холке, чуть лохматая и крепкая, очень похожая на классическую пастушью собаку. А уж щенки какие! Матерь Божья! Истинные красавцы! Пока мать отвлеклась, Никанору удалось подманить сосиской белого щенка… Малыш смущённо подполз к нему на белом пушистом брюшке и принюхался к угощению. Тут-то Никанор его и схватил, сунул взвизгнувшего малыша себе под куртку и помчался что есть мочи, осчастливленный, домой.