Писатель | Медь

Когда из холодильника пропала третья курица за неделю, я поняла, что с мужем что-то не так. Нет, Борис не злоупотреблял. Разве что пивасик по пятницам, да и то одна бутылка, не более. Не был гулящим, какое гулянье, если человек с утра на поле, вечером с поля, между полем и домом только уазик, и тот служебный. Борис был агрономом в «Загорской», это сельхозпредприятие за Деулино, двадцать минут от нашей Лозы, если не застрянешь на грунтовке. Работа тяжелая, грязная, и, что меня всегда удивляло, ему нравилась. Тут стоит объяснить, что за человек был мой муж. Борис говорил мало. Спросишь – ответит «нормально». Переспросишь – повторит «нормально». На третий раз добавит «надо» и уйдет в коридор обуваться. За десять лет брака я привыкла к этому «нормально», оно стало фоном, вроде тиканья будильника на холодильнике. Будильник, кстати, механический, стрелки вечно отстают на двадцать минут, а еще иногда он поет. Сам, ни с того ни с сего заводится и поет. Борис купил этого «не народного, но вполн

Папка с нотами лежала на полу, раскрытая, листы веером. Я подняла ее, отряхнула. На первом листе остался рубчатый след от подошвы. Кто-то наступил, не заметил, пошел дальше. Впрочем, я знаю, кто это был, и знаю, что он заметил... Просто ему было все равно. Ему – моему мужу. *** Я работаю музыкальным руководителем в детском саду, мне за сорок. А замужем я за человеком, который считает мою работу блажью. Леонид водит маршрутку по четвертому маршруту, через весь город. Сухой, жилистый, с вечно красным лицом и привычкой обрывать любой разговор словами: «Я так сказал!». Волосы у него темные, густые, непослушные, торчат, как бы он ни приглаживал, и от этого он злится еще больше. Ходит всегда в олимпийке и джинсах, даже зимой накидывает куртку поверх олимпийки, будто это его форменная одежда, будто без нее он – не он. А я ношу то, что удается выловить в секонде. Все у меня аккуратное, чистое, отглаженное, но если присмотреться, видно, что не новое. Волосы я собираю в пучок, гладко, чтобы не м

Агата Федоровна копила деньги с тех пор, как ее старший внук пошел в первый класс, и об этом знала вся семья – и я, и Илья, и даже дети. Конверт лежал в платяном шкафу за стопкой постельного белья, и свекровь не прятала его. Каждый раз, когда мы приезжали к ней в гости, она отводила меня в спальню, выдвигала ящик и показывала: вот, Капочка, растет конверт-то. На внуков. На совершеннолетие старшему подарю, сколько накопится, потом снова буду копить. Агата Федоровна всю жизнь проработала на хлебозаводе, вышла на пенсию и принялась копить. Каждый месяц откладывала по пятьсот рублей, немного, но стабильно. Так продолжалось много лет. Обувь подклеивала, покупала самый дешевый творог, а на предложение «давайте мы вам привезем» отмахивалась: мне не надо, я сытая. Илья – ее сын, а была еще дочь Эмма, она жила где-то под Саратовом и звонила редко. Илья работал, зарплату нес в дом, но все-таки… Было в нем в последнее время что-то такое, что меня настораживало. *** Как-то я заметила, что Илья ста

На нашей свадьбе было две "невесты". Свекровь спросила за месяц, какого цвета будет мое платье. Я ответила: белое, классическое. Она кивнула, и больше мы к этому не возвращались. Я тогда еще не знала, что Зоя Аркадьевна ничего не спрашивает просто так. Надо сказать, Зоя Аркадьевна – женщина особенная. Бывшая танцовщица, она привыкла к сцене, к аплодисментам, к тому, что на нее смотрят. Узкая в плечах, она держалась так, будто занимала полкомнаты, привычка со сцены, наверное. Темные волосы с ранней сединой на висках, аккуратный боб и манера наклонять голову, когда слушает, будто не слушает вовсе, а оценивает выступление – вот какая она, моя свекровь. Денис, мой муж, был у нее единственным ребенком. Растила она его одна, о чем не уставала напоминать. В день свадьбы Зоя Аркадьевна вышла из остановившейся у загса машины в белом платье. Не кремовом, не бежевом – белом, длинном, с кружевом и с короткой фатой. Гости притихли, мои родители переглянулись. Зоя Аркадьевна прошла к нам, обняла Ден

На кухне у Бориса пахло подгоревшим маслом, и Нелли подумала, что его кулинарии никто не учил. Сын стоял у плиты в переднике с оттопыренными карманами, помешивал что-то в сковородке большими грубыми руками, руками сварщика, только без перчаток. Стрижка давно отросла, волосы торчали как попало. Нелли привычно отметила: надо бы подстричься. Но промолчала. В последнее время она все чаще молчала. Дарья сидела за столом, придерживала живот ладонью и смотрела куда-то мимо, не в окно, не на Нелли, а так, в сторону. Пуховик она бросила на табурет у входа, сверху положила сумку. Нелли поправила жилет, застегнула верхнюю пуговицу и села напротив невестки. Обои над плинтусом пузырились, плинтус был прибит через одну рейку, а где не прибит – отходил. Ремонт Борис начал еще весной, да так и забросил. Нелли погладила безымянный палец, там, где когда-то было бабушкино кольцо. Привычка осталась, а кольцо – нет. – Мам, давай поговорим серьезно, – Борис сел, придвинул сковородку на подставку. – Хватит у

Автолавку слышно было от моста, старый фургон гремел на колдобинах так, что стекла в домах дребезжали. Я каждый четверг оказывалась у калитки, хотя нарочно не выходила. Просто совпадало, то грядки полоть, то белье снять. Совпадало – я себе так говорила. Тихон Кузьмич тормозил у клуба, откидывал борт и стоял, сутулый, с лицом в глубоких бороздах, будто его самого годами пахали. Бабы подходили, здоровались, а он бурчал и взвешивал молча. Только мне каждый раз в пакет попадало лишнее: то пачка масла, которую я не просила, то гречка. Я пыталась вернуть, а он отмахивался: – Не выдумывай, следующий. Сначала обижалась. Потом привыкла. А потом стало стыдно привыкать, и этот стыд сидел где-то под ребрами, ныл, напоминал о себе в сырую погоду. Кольцо обручальное Егора я крутила на пальце и думала: вот за ферму заплатят, отдам Кузьмичу за все. Но ферма платила так, что на картошку хватало, а на масло – нет. В тот четверг Раиса подошла к автолавке раньше всех. Я видела из-за плетня, как она что-то

Фаина удалила его номер на третий день. На четвертый – восстановила из корзины. Глупость, конечно. Но когда человек уходит, сказав «ты стала неинтересной», ни одна глупость не кажется последней. Хочется еще одну совершить. И еще, и еще, пока не выстроится из них какая-нибудь лестница наверх или хотя бы стеночка, за которую можно спрятаться. Квартира после Ивана осталась странная, вроде та же, а пустоты прибавилось. Его вещей-то было немного: брюки, джинсы, три рубашки, бритва на полке в ванной, початая пачка овсяного печенья на верхней полке шкафа. Он это печенье прятал, будто кто-то мог польститься. Фаина нашла пачку через неделю, открыла, понюхала. Пахло картоном и Иваном. Иван не относился к тем мужчинам, про которых потом причитают подругам. Тонкий, гибкий, он сутулился так, будто извинялся за собственный рост. Волосы – с пробором посередине, аккуратные, но какие-то несовременные, как у учителя математики из районной школы. Прежде чем что-то сказать, обязательно вздыхал, ну вот пря

В понедельник в восемь тридцать утра входная дверь захлопнулась, Алина ушла на первую пару по анатомии. Елена подождала ровно десять минут, слушая, как за окном шуршат шины троллейбусов по мокрому асфальту. начало рассказа Она отставила костыли в сторону. Нога отозвалась резким, дергающим импульсом в районе колена, но Лена даже не поморщилась. Она взяла старое махровое полотенце, бросила его на линолеум, поставила сверху первую коробку из-под бананов. Держась рукой за стены и дверные косяки, она медленно поволокла ее в спальню. Картон скреб по полу – шшших, шшших. Вторая коробка. Третья. На четвертой у нее закружилась голова, на лбу выступил пот. Она переждала минуту, уткнувшись лбом в прохладный дверной косяк, и потащила пятую. Через два часа все ее вещи стояли на своих местах в спальне. Одежду Алины – трикотажные свитшоты, джинсы с растрепанной бахромой, батарею пластиковых флаконов и тяжелый том анатомии Сапина – Лена аккуратно, стопка за стопкой, перенесла на диван в гостиной. В дв

Свекровь всегда называла меня пустышкой, ласково так, с улыбочкой, будто кличку собаке давала. Нелли Аркадьевна вообще была мастерица на оскорбления. При этом внешность у нее была милая, и не скажешь, что она такой человек. Ладная женщина, подтянутая, с густой косой через плечо, которую она перебрасывала с одной стороны на другую перед тем, как сказать очередную гадость, словно готовилась к выступлению. Дома у нее не было ни пылинки, а на кухне царил идеальный порядок, даже солонка стояла ровно по центру подставки. Я рядом с ней, конечно, смотрелась неважно: длинная, растрепанная, в пиджаке поверх футболки, с распущенными волосами. Свекровь называла меня «расхлябанной». А еще у меня был громкий смех, от которого Нелли Аркадьевна морщилась, как будто этот смех причинял ей физическую боль. Борис, муж мой, стоял где-то посередине между нами. Приземистый, крепкий, с привычкой улыбаться краешком губ и никогда не заканчивать фразу до конца. – Мам, ну ты бы… – говорил он, когда Нелли Аркадьев