Одиночество за монитором

— Мам, ну что ты опять ворчишь? На пустом месте, — голос Артёма звучал не столько обиженно, сколько устало, будто он уже сотню раз это произносил и знал, что толку не будет. — Мы просто посидели, ничего же плохого не делали. — «Ничего плохого не делали» — это когда в час ночи из кухни воняет жареной колбасой и пивом, а в коридоре валяется чья-то кроссовка сорок шестого размера, — Марина Сергеевна не повышала голос, но каждое слово ложилось ровно, как кирпич в стену. — Это не посидели. Это жизнь за мой счёт. Я устала, сынок. Артём замер в дверях, держа в руке ключи. На нём была та самая куртка, которую она купила ему в прошлом году, и теперь на плече у неё уже виднелась потёртость от сумки — будто жизнь ставила штамп: «ношено». — У нас просто день не задался, — буркнул он, опуская глаза. — У Светки настроение упало, я хотел её подбодрить. Ну, посидели с ребятами, выпили немного. Что тут такого? Марина Сергеевна молча посмотрела на него. В её взгляде не было ни злости, ни упрёка — тольк

– Куда это ты опять, на ночь глядя? – спросила Марина, сложив руки на груди. Павел нервно застегнул молнию на куртке, резко дернув бегунок до самого подбородка. Он избегал прямого взгляда и торопливо переминался с ноги на ногу у порога. – Да на работу вызвали, – попытался изобразить он привычную улыбку, но губы лишь нервно дрогнули. – Сервер опять упал, начальник всех на уши поднял. Скоро вернусь, не переживай. Он чмокнул ее в щеку – вскользь, холодными, как лед, губами – и выскочил за дверь, быстро сбежав по лестнице. А Марина осталась стоять в пустой прихожей, слушая затихающие шаги. Она прекрасно знала: ни на какую работу он не идет... Уже два месяца Павел был сам не свой: скрытный, мрачный, вечно уставший. Любое случайное прикосновение вызывало у него нервную реакцию, а телефон теперь всегда лежал ннннна расстоянии вытянутой руки. Когда Марина заходила в комнату, он мгновенно блокировал дисплей или убирал гаджет в карман. Спросить прямо она не решалась. Страшно было услышать

— Мам, привет. Слушай, тут у нас такое… Машина встала, сервис насчитал кучу денег, а у Насти зуб болит — надо срочно к врачу. И платёж по кредиту опять поджимает. Ты… ну, может, сможешь хоть немного подкинуть? — голос сына звучал торопливо, будто он боялся, что мать сбросит звонок, не дослушав. Алевтина Георгиевна стояла у окна кухни, держа телефон плечом, и смотрела, как по асфальту спального района ползёт тень от высотки. Утро было серым, липким, из тех, когда даже кофе не помогает стряхнуть сон. На подоконнике вяло клонился к стеклу фикус — она купила его в прошлом году, чтобы в квартире стало «как дома», хотя дом у неё был совсем в другом месте... ...Тот самый дом — старый кирпичный коттедж на окраине, в посёлке, где ещё пахло землёй и травой, а не выхлопными газами. Там у неё росли кусты гортензий, которые она сажала еще вместе с мужем, и там же он и умер — тихо, без драм, просто не проснулся. С тех пор прошло шесть лет, но Алевтина всё ещё ловила себя на том, что ставит лишнюю

— Ты опять эту кашу ему даёшь? — Лидия Петровна стояла в дверном проёме кухни, будто проверяла, не устроила ли Таня в её бывшей квартире пожар. — В его возрасте уже надо мясо, белок, а не эту размазню из тыквы. Таня замерла с ложкой над тарелкой. Мишка, сидевший на высоком стульчике, смотрел то на маму, то на бабушку, будто пытался угадать, кто сейчас взорвётся первым. — Врач сказал — пока щадящее питание, — спокойно ответила Таня, хотя внутри всё сжималось. — У него после болезни желудок капризничает. — Врач ей сказал… — фыркнула Лидия Петровна, снимая пальто и вешая его так, что вешалка чуть не сорвалась. — Они всем одно и то же твердят: «щадящее, щадящее». А ребёнок расти должен, мышцы набирать. Вот Стасу я с года говядину давала, и посмотри какой крепкий вырос. Мужик! «Крепкий» — это когда три дня подряд не звонит, потому что «на важном проекте», подумала Таня, но вслух ничего не сказала. Просто поставила тарелку перед Мишкой и легонько погладила его по голове. — Ешь, малыш, — ти

— Слушай, с чего ты вдруг решила, что я сплю и вижу, как бы поменять памперс орущему спиногрызу? И вообще, у нас ипотека, отпуск на горизонте, планы… Какой ребёнок? — Артём говорил быстро, будто торопился вытолкнуть слова, пока они не застряли в горле. — Ты серьёзно так считаешь? Но ведь это рано или поздно должно было случиться, — Марина смотрела на него так, будто он только что признался, что поджёг их общий дом. — Я думала, мы хотя бы обсудим. — А что обсуждать? — он резко провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость. — Это не котёнка завести. Это навсегда. Ребенок - это навсегда. Нельзя сказать через месяц после его рождения, что ты передумал и хочешь вернуть его обратно, понимаешь? Она стояла посреди кухни, где ещё вчера они целовались, смеясь, и вместе резали овощи для салата, и чувствовала, как пол уходит из-под ног. В руке — тест, две полоски, как приговор и надежда одновременно. — Я хочу его оставить, — тихо сказала Марина, но голос прозвучал твёрдо. — Даже если ты против.

— Ты что, опять эту свою «зелёную пакость» на ужин делаешь? — Игорь, стягивая куртку, бросил её на спинку стула так, будто она ему мешала существовать. — У меня смена двенадцать часов, я с ног валюсь, а тут… листья какие-то. Мне бы мясца... Марина, не поднимая глаз от разделочной доски, спокойно отодвинула миску с рукколой чуть в сторону, будто прятала улику. — Это не «пакость». Это ужин. Там ещё киноа, запечённый батат, соус из авокадо. И белка там столько, что хватит на двоих грузчиков. — Да какой там белок… — Игорь фыркнул, потянулся к хлебнице, выхватил кусок чёрного, отломил горбушку, сунул в рот. — Мне бы нормального мяса. Горячего. С подливкой. Как у мамы. Упоминание мамы повисло в воздухе, как запах подгоревшей еды: въедливо, неизбежно. Марина только крепче сжала нож. Мама Игоря — Тамара Сергеевна — была не просто фигурой в их жизни. Она была эталоном. Эталоном заботы, вкуса, порядка. И Марина в этой системе координат всё никак не вписывалась... ...Тамаре Сергеевне было шестьд

— …да ладно тебе ревновать, малышка. Клуша там моя сейчас суп небось варит и радуется, что я тут отдыхаю, лечусь, так сказать. Забудь, ладно? Мне для тебя ничего не жалко. Солнышко ты мое ясное… У Инги потемнело в глазах. Мир на секунду стал чёрно‑белым, как старая фотография. В груди что‑то оборвалось, а потом сжалось в тугой, ледяной комок. Хотелось закричать, подбежать, выхватить этот стакан и швырнуть его в море. Хотелось ударить Мишу по лицу — не сильно, а так, чтобы он вздрогнул и понял что натворил... ***** — Инга, ты слышишь меня? — голос в трубке звучал ровно, даже чуть устало, будто собеседник уже несколько раз повторил одно и то же. — Список нужно подать сегодня. До пяти. Это не просьба, это приказ. Инга прикрыла глаза, глубоко вдохнула, чтобы не сорваться. Перед ней на каталке лежал мужчина лет шестидесяти — бледный, с синеватым оттенком кожи, дыхание прерывистое, пульс едва прощупывался. В коридоре суетились санитары, кто-то кричал: «Катетер! Быстрее!», запах антисептика з

— Ты что, издеваешься? — Лена швырнула тряпку на подоконник, и та повисла, как сдавшийся флаг. — Я только на кухне убрала, а ты тут кофе плеснул! Руки дырявые? — Прости, — Макс буркнул, не глядя, и потёр лоб. — Споткнулся. День такой… будто кто-то громкость жизни выкрутил на максимум. Лена не ответила. Просто стояла, смотрела на пятно, расползающееся по дереву, и чувствовала, как внутри щёлкает тумблер: ещё секунда — и она взорвётся. Но вместо этого она глубоко вдохнула, будто собиралась нырнуть. И не нырнула. Потому что нырять было некуда: тут кухня, тут муж, тут жизнь, которая не любит резких движений... В дверь позвонили. Не так, как звонят, когда надеются, что откроют, — а так, будто проверяют, выдержат ли нервы Три коротких, один длинный, снова три. Лена узнала этот ритм, как узнают старую песню, которую терпеть не можешь, но слова помнишь наизусть. — Это мама, — сказала она, и голос прозвучал ровно, почти спокойно. Слишком спокойно... Макс вскинул голову, кивнул, будто услышал п

— Ты правда этого хочешь? — голос у Насти дрожал, а пальцы вцепились в край кухонного стола потому что она боялась упасть. — Ты хочешь, чтобы мы её взяли? Прямо сейчас? Максим... Я... Максим стянул куртку, бросил на стул, будто это могло как-то снять тяжесть момента. — Ну а что, Насть? Ей три месяца, она… никому не нужна. А нам... Нам нужно еще кого-то любить, правда? И у нас есть, получается, все условия - квартира, работа. И еще, я знаю, что ты будешь счастлива, а для меня это... Самое главное. - он серьезно посмотрел ей в глаза. Настя смотрела на него и не узнавала. Ее муж. Тот самый Макс, который ещё месяц назад бурчал, что даже котёнка заводить хлопотно — «а кто будет лоток чистить, когда я на смене?», теперь стоял и говорил про младенца, как про решение, которое уже принято. А внутри у неё всё сжималось. Не от страха. От этой самой надежды, которая уже столько раз обжигала. «Не верь, — шептал внутренний голос. — Не верь, не верь, не верь». Но она всё равно верила. Потому что ина

– Какие деньги? Нет у меня никаких денег! – сразу начала оправдываться мать. Алена тяжело вздохнула и переступила с ноги на ногу. Этот разговор с первой же секунды пошел совсем не так, как она себе представляла. – Мама, давай без этого, я же серьезно. Мне скоро поступать, через пару недель приемная комиссия заканчивает принимать документы. Я должна понимать, хватит ли отложенных денег на учебу или уже сейчас искать постоянную подработку и узнавать про рассрочку. Елена Дмитриевна замялась, потом недовольно поморщилась и отвела глаза. – Слушай, ну ты прямо как с луны упала. О каких отложенных деньгах вообще речь? Не знаю я ни про какие деньги. Алена внимательно посмотрела на мать. Сначала ей показалось, что это очередная глупая шутка. Валя, например, любила поддевать младшую сестру, а мать часто ее поддерживала. Но сейчас Елена Дмитриевна не улыбалась. – Мама, ну хватит, это не смешно. Я про бабушкины деньги и про все, что отдавала тебе с дней рождения и праздников. Ты сама говорил