Популярная наука

Вы наступали на это сотни раз и ни разу не удивились. Жёлтые пупырышки у метро и на тротуарах — не дизайнерская идея модного плиточника и не городской способ проверить ваши голеностопы. Это настоящий язык: его читают тростью, подошвой и иногда остатком зрения. Хороший город должен быть не только красивым. Он ещё должен уметь разговаривать с человеком, который его не видит. Придумал его японский инженер Сэйити Миякэ в 1965 году, узнав, что близкий друг теряет зрение. На свои деньги он сделал плитку с рельефом, который читается ногой и тростью. Идея родственная Брайлю: информацию можно получать не глазами, а прикосновением — только здесь это не буквы, а сигналы маршрута. Первую дорожку уложили в 1967-м у школы для слепых в Окаяме, и за десять лет такие указатели стали обязательными на японских вокзалах. Потом плитку подхватил весь мир. Упрощённо в этом языке две команды. Направляющий рельеф — полосы вдоль движения — ведёт вперед: сплошная линия рёбер работает как поручень под ногами.

Каждый год машины тихо съедают собственные шины. Мы думаем, что резина просто «стёрлась», но она никуда не делась. Часть резины легла чёрной пылью на асфальт, часть смыло дождём в реки, а самая мелкая — отправилась в воздух. Автомобиль загрязняет город не только тем, что сжигает в моторе, но и тем, что стирает об дорогу. Люди объявили экологическую войну выхлопной трубе, а настоящая чёрная пыль всё это время сыпалась снизу — из-под колёс. Каждая поездка — это микроскопическая тёрка. Шина прижимается к дороге, цепляется за асфальт, тормозит, ускоряется, входит в поворот. Протектор работает благодаря трению. А где есть трение, там есть износ. С шины слетает смесь крошечных частиц. Крупные быстро оседают рядом с дорогой. Мелкие становятся частью городской пыли. Ещё часть смешивается с тем, что уже лежит на асфальте: крошкой покрытия, тормозной пылью, сажей, песком, солью и обычной уличной грязью. Чем тяжелее машина, чем резче старты и торможения, тем быстрее протектор худеет, а город тол

На этой картинке девочке не предлагают выбрать жизнь. Ей показывают два готовых маршрута. Один — читать «правильное», хранить целомудрие, в 26 стать матерью и к сорока — почтенной бабушкой. Второй — взять в руки «дурную книгу», флиртовать, развлекаться и к тем же сорока превратиться в изгоя. Третьей дорожки не нарисовали. Сейчас разберём, кто чертил девочкам эти маршруты и почему самым страшным грехом назначили чтение. В центре — девочка с вопросом над головой: «Какой (путь) выберет девица?» По бокам две колонки, расписанные по годам. Правый путь: 13 лет — учёба и старание, 20 — целомудрие, 26 — любящая мать, 40 — почтенная бабушка. Левый: 13 — дурные книги, 20 — флирт и кокетство, 26 — похоть и развлечения, 40 — изгой. Откуда взялась эта схема? В дореволюционной России эти картинки были переводными - взяли их из американских книг. Перед нами русифицированная версия американской книжной иллюстрации. Оригинал картинки «Два пути — кем станет девочка?» хранится в Библиотеке Конгресса С

Ноль - странная штука. Один камень можно показать пальцем. Два яблока - положить на стол. А ноль показать нельзя: это не предмет, а отсутствие предмета. Не «мало», не «почти нет», не «сейчас принесут», а именно ничего. Даже для детей ноль - особый шаг. Одно дело сказать «яблок нет». Другое - встроить это «ничего» в числовой ряд и понять, что оно стоит перед единицей. У типичного ребенка устойчивое понимание числа 0 как «ничего» и его места в числовом ряду формируется примерно к 5–6 годам. Цивилизации тоже шли к нулю не сразу. Древние римляне строили дороги, акведуки и империю, но в самой римской системе счисления отдельного знака для нуля не было. И вот на этом фоне появляется медоносная пчела с мозгом весом в 1 миллиграмм и в лабораторном тесте понимает где ноль и что он идет ниже единицы. Пчела умеет делать вещь, которую долго считали слишком сложной для такого крошечного мозга: она может обращаться с «ничем» правильно. Главный эксперимент опубликовали в Science в 2018 году. Исследо

В СССР главный поисковый запрос звучал не «купить колбасу рядом», а «где дают?». Увидел хвост у магазина — значит, где-то появился дефицит. Спросил «кто последний?» — вошел в систему. Сказал «я за вами» — зарегистрировался. Дальше очередь начинала работать как социальная сеть: передавала новости, проверяла репутацию, банила нарушителей фразой «вы тут не стояли» и решала, кому достанется товар. Советская очередь изучается социологами - по ним вышел ряд научных публикаций. Попробую в этой статье объединить всё самое интересное, что запомнилось, как нам так и ученым об этом парадоксальном явлении. Очередь в условиях позднесоветского дефицита выполняла часть функций, которые сегодня взяли на себя соцсети, районные чаты и поисковики. Там узнавали новости, обменивались слухами, спорили о справедливости, проверяли связи, держали место за родственников и учились жить в системе, где деньги решали не все. Очередь стала одним из самых заметных бытовых символов позднего СССР. Она возникала там,

До Хиросимы оставалось двадцать восемь лет, но один город сумел заглянуть в будущее и увидеть ядерную картину: гриб дыма, ударную волну, исчезнувший район и людей, потерявших зрение у собственных окон. Утром 6 декабря 1917 года в канадском Галифаксе взорвался один корабль. Взрыв по мощности составил 2,9 килотонны в тротиловом эквиваленте (20% от взрыва в Хиросиме). Самое страшное: после взрыва у города было почти двадцать минут, чтобы спастись. Но никто не понял, что смотрит не на пожар, а на обратный отсчёт. Шла Первая мировая. Галифакс в Новой Шотландии был одним из ключевых атлантических портов Британской империи: отсюда уходили в Европу конвои с войсками и боеприпасами. Гавань — это узкий пролив между Галифаксом и Дартмутом. С военной точки зрения идеально: удобно охранять. С навигационной — ловушка. Утром 6 декабря в этой ловушке встретились двое. Французский транспорт «Монблан» входил в гавань с военным грузом, чтобы присоединиться к конвою. Навстречу спешил норвежский пароход «

Пятидесятые годы, субботний поход за ботинками. Ребёнок взбирается на деревянную тумбу, суёт ноги в тёмную нишу — и в окуляре видит собственный скелет в зелёном свечении. Окуляров, кстати, три: один для ребёнка, второй для мамы, третий для продавца. Прямо семейный спектакль с участием науки. Никто из троих не знает, что малыш стоит на включённой рентгеновской трубке, а «мультик про скелет» можно крутить хоть десять раз подряд — кнопка-то под рукой. Самая известная версия изобретения связана с бостонским врачом Джейкобом Лоу. В Первую мировую он собрал флюороскоп, чтобы осматривать стопы раненых солдат, не стягивая с них жёсткие армейские ботинки. После войны доктор сообразил, что машина умеет не только лечить, но и продавать, и в 1920 году показал её съезду обувных торговцев, назвав устройство Foot-O-Scope. Тумба из полированного дерева стоила около 900 долларов — серьёзное вложение для лавки. И всё равно их разбирали как горячие пирожки: всего в мире продали порядка 15 тысяч аппарат

Шестьдесят лет одну добавку к бензину продавали как чистый прогресс. Моторы с ней работали мощнее, тише и ровнее. Был только один побочный эффект: она медленно травила всех, кто жил в городе, понижала детям интеллект и делала людей раздражительнее. А человек, который её придумал, однажды на глазах у журналистов вымыл этой штукой руки, чтобы доказать, что бояться нечего. Для него самого всё кончилось плохо. Как, впрочем, и для пары поколений горожан. В начале XX века у автомобилей была неприятная болезнь — детонация. На высоких оборотах бензин вспыхивал раньше времени, мотор начинал стучать, терял мощность и быстро убивал сам себя. Инженеры искали дешёвую присадку, которая подняла бы октановое число. По сути, это увеличило бы стойкость топлива к преждевременному взрыву. И сделать это было важно без дорогой переработки нефти. В исследовательском подразделении General Motors задачей занималась команда под руководством Чарльза Кеттеринга, а лицом открытия стал молодой химик Томас Миджли.