Клава ВилковаМухачева

Из городского автобуса в Воронеже вышла пожилая женщина. Невооруженным глазом было видно – не городская. На ней нарядный, чуть съехавший на затылок, платок, черная плюшевая тужурка, стоптанные сапоги, в руках – большая черная потрёпанная сумка. Лицо округлое, не ведавшее косметики, но приятное.  Она огляделась. На площади перед остановкой возвышался памятник кому-то неведомому ей. Среди таявшего снега стояли разноцветные киоски. Из репродуктора звучала музыка. Она вышла на тротуар и пошла по пути движения автобуса, поглядывая на номера домов. Уже вечерело. Народу в городе было много, люди шли с работы, тянули детей из детсада. Она с интересом присматривалась, прислушивалась. День был хороший, теплый, многие расстегнулись, сняли шапки. На углу улиц Чехова и Панкова она увидела ларек, остановилась, купила теплый бублик и сразу начала есть. Прошла немного, достала из сумки записку, прочла, присмотрелась и повернула налево. Наконец, нашла она тот дом и двор, который искала. Дом не видный,

Ей снились теплые мамины руки. Почему-то лицо не снилось, да и не помнила она лицо, как-то размылось. Она просыпалась, вскакивала со своего сундука, на котором спала, как неваляшка. Вспоминала, что мамы рядом нет.  Сундук стоял в ногах постели отца и мачехи, ближе к выходу. Она косилась на шкаф у печки – все время хотелось есть. Но шуметь было нельзя. Поэтому она тихонько брала одежду, выскальзывала в дверь, одевалась в общем коридоре у лестницы, спускалась со второго этажа, стараясь не скрипеть половицами деревянной лестницы. Большой валун лежал у стены их двухэтажного каменного дома. Ниночка часто сидела на нем – смотрела в обе стороны булыжной мостовой.  Она ждала маму.  Она щурилась, глядя в ту сторону и в эту, представляла, что вот сейчас из-за маленького старинного дома, в котором располагался сейчас уголок пионеров, появится ... мама.  Какая она будет? Ну, трудно сказать. Три года не видела она маму. Что такое три года – представлялось плохо. Да и крайний срок ожидания – десять