Александр Пешков

Здравия желаю, ваши благородия! Слушайте мой рассказ о самом известном казачьем чине, о котором Олег Газманов написал одну из своих лучших песен: Есаул, есаул, что ж ты бросил коня – Пристрелить не поднялась рука. Есаул, есаул, ты оставил страну И твой конь под седлом чужака! Если вы думаете, что слово «есаул» исконно русское или хотя бы славянское – спешу вас разочаровать. Оно пришло к нам прямиком из монгольских степей: корень «яса» означает «закон», «приказ», «устав», а «ул» переводится, как «человек». Складываем вместе и получаем: «законник» или «приказчик». Это был не просто рядовой нукер. Ясавулы были кем-то вроде военной полиции или судебных приставов при хане. Они следили за исполнением Великой Ясы – свода законов и обычаев Монгольской империи. Старшим над ними был Чагатай, второй сын Чингисхана, который носил титул «йеке ясаул» – «великий есаул». Очевидно, что до монгольского нашествия славяне этого слова не знали – оно стало продуктом принудительной глобализации 13-го века. В

Каждый путешественник, будь то пыльный офицер, заезжий этнограф или европейский романист, попадая в казачьи земли, первым делом терял голову. Не от сабельных атак и не от степной жары, а от невиданного доселе женского типажа. Казачка не укладывалась ни в какие привычные рамки. Она не была ни томной кисейно-дворянской барышней, ни забитой крестьянкой из центральной России. Это была особая порода, выкованная на вечном пограничье, в плавильном котле Дикого Поля, где славянская кровь веками смешивалась с татарской, черкесской, турецкой. Лев Толстой, тонкий ценитель женской красоты, в своей повести «Казаки» подметил этот феномен, увидев в гребенской казачке Марьяне мощь «женщины-северянки», соединённую с миловидностью и грацией горянки. Эта двойственность поражала всех. Александр Дюма-старший, проехавший по Кавказу в середине XIX века, нашёл у казачек «русский овал лица, но стан стройный — стан женщины гористых стран». В них гармонично уживались румянец северных морозов и жгучий взгляд южны