ТАНЯ РОМАНОВА(ОСИПЕНКОВА)

— Где мой носок? Лена стояла над раковиной, домывала сковородку после завтрака и не сразу поняла, что вопрос адресован ей. Ну то есть поняла, конечно. В квартире не было больше никого, кому можно было бы задать этот вопрос. Просто каждый раз она надеялась, что ослышалась. — Какой носок? — спросила она, не оборачиваясь. — Серый. С синей полоской. Я его вчера вечером положил на батарею. Сергей стоял в дверях кухни в одном носке, в рубашке, уже при галстуке, с выражением человека, у которого отняли что-то очень важное. Ему было пятьдесят пять лет, он руководил отделом в строительной компании и привык к тому, что вещи находились там, где он их оставил. Ну или кто-то их находил. — Я не брала твой носок, — сказала Лена. — Значит, куда он делся? — Серёжа, я понятия не имею. Может, упал за батарею. — Ты должна была проверить. Вот тут она наконец обернулась. Сковородка осталась в раковине, вода продолжала течь. Лена посмотрела на мужа. На его одинокий носок. На галстук в полоску, который она гл

Он проснулся от кашля. Лежал минут пять, не открывая глаз. Прокашлялся. Открыл глаза. Он встал и, подойдя к окну, раздвинул шторы. За окном лил дождь, было пасмурно, и в комнате светлее не стало. Он устал. Устал сильно, хотя еще даже ничего не сделал. Он отправился на кухню, открыл холодильник, нашел среди пустых тарелок и грязных контейнеров сваренную еще вчера утром кашу. Понюхал. Сел за стол. Начал есть прямо из кастрюли. Пришел кот. Он насыпал коту в его миску сухого корма и вернулся к еде. Поел. Поставил кастрюлю на стол рядом с раковиной. В раковине уже больше трех дней отмокала другая посуда. Раздался стук. Он вздрогнул. Гостей он не ждал. Он подошел к двери и посмотрел в глазок. В темноте подъезда он разглядел ее мрачный силуэт и отшатнулся. Он не хотел открывать, но ей было все равно — она открыла замок своим ключом. Дверь провернулась на петлях. Она вошла. В квартире как будто стало еще темнее. Она не спеша вытерла сапоги о коврик, поставила свой посох в углу и достала из ши

Тля на розах – не просто неприятность. Она высасывает сок из молодых тканей, ослабляет цветение, оставляет медвяную росу. Но главная проблема в другом: многие обрабатывают куст один раз, а через неделю колония появляется снова. Значит, борьба была направлена только на видимую тлю, а не на всю систему. На розах чаще всего встречается розанная зелёная тля – мелкое мягкотелое насекомое бледно-зелёного или желтовато-зелёного цвета. Весной и в начале лета она сидит колониями на верхушках побегов, бутонах и нижней стороне листьев. Когда места становится мало, появляются крылатые особи, и вредитель расселяется по соседним кустам. Зимует тля в виде яиц на побегах, в трещинах коры и возле почек. С приходом тепла из них выходят личинки, а дальше поколения сменяют друг друга очень быстро. Поэтому одиночная обработка одного куста почти никогда не решает проблему надолго. Тля выделяет сладкую медвяную росу, а муравьи её собирают. Ради этого они охраняют колонии, отгоняют хищных насекомых и перенося

26 апреля 1986 года - произошла одна из самых страшных техногенных катастроф в истории. Сотни тысяч людей были вынуждены покинуть свои дома. Спустя почти 40 лет после аварии я отправился в Чернобыльскую зону отчуждения, чтобы увидеть, как живёт это место сегодня. И, главное, услышать местных жителей, которые живут в зоне сегодня. Приятного чтения! В прошлой части я побывал в белорусской зоне отчуждения и посетил заброшенные деревни, где давно не осталось жителей. Но сегодня я отправлюсь в другую часть зоны, где несмотря ни на что продолжают жить люди. Доступ к чернобыльской зоне, где продолжают жить люди, остаётся свободным: нет ни КПП, ни предупреждающих знаков, которые бы напоминали об опасности. Но тем не менее останавливаться можно было не везде. По пути нам попадались участки дороги, где категорически запрещено было останавливаться и тем более выходить из машины. Нарушение грозит серьёзным штрафом, и причина этому вполне реальна. В этих местах уровень загрязнения остаётся высоки

Борщ кипел на плите. Ложка стучала о тарелку. — Валя, что это такое, — сказал Борис Павлович, не поднимая глаз от газеты. Голос у него был ровный, как всегда. Без интонации. Без вопроса, хотя в конце должен быть вопрос. Валентина Степановна поставила на стол тарелку с хлебом и ждала. — Я говорю, что это такое, — повторил он и теперь всё-таки посмотрел на неё. На полу около тумбочки стояли новые сапоги в пакете из магазина. Синтетические, коричневые, на низком каблуке. Тысяча восемьсот рублей по распродаже. — Сапоги, Боря. — Я вижу, что сапоги. Откуда? — Старые промокли. Я тебе говорила ещё в октябре. — Говорила. Но я не давал денег на сапоги. Мы не планировали. Она опустилась на стул. Часы на кухне тикали. За окном проехала машина, потом другая, потом стало тихо. — Боря, я купила за свои. Со сдачи. — Какой сдачи? — С продуктов. Я всегда немного оставляю. Он отложил газету. Посмотрел на неё так, как смотрят на плохо выполненную работу. Долго. Потом произнёс тихо и отчётливо: — Валентина

Вика помнила маму плохо. Даже не плохо – неправильно. Помнила, как та наклонялась над ней перед детским садом и быстро застёгивала пуговицы на синей шубке. Пуговицы были тугие, Вика ёрзала, мать торопилась и говорила: – Ну постой ты ровно, Господи… Не зло. Просто торопливо. Помнила, как мама красила губы перед зеркалом в прихожей. Зеркало было узкое, с тёмными пятнами по краям, и мама в нём всегда казалась не домашней, а уже почти ушедшей. Словно стояла в квартире только телом, а сама была где-то дальше – за дверью, за двором, за троллейбусной остановкой, за серым городом, где зимой снег делался чёрным уже к обеду. Помнила мамины сапоги. Высокие, кожаные, с тонкой молнией сбоку. Такие сапоги не ходили на рынок за картошкой. Они стучали по лестнице так, будто лестница была не в их подъезде, а в кино. И ещё Вика помнила красный платок. Мама повязывала его на шею, когда шла на работу. Не всегда. Только по особым дням. Тогда она пахла духами, которые отец потом долго не выносил. Не потому