Щемящие цитаты из повести Ивана Бунина "Суходол":

Запомнилось в этот день только то, что очень жарко летом в степи, что бесконечнее летнего дня и длиннее больших дорог нет ничего на свете.

Копали они пруды. Но пруды ненадёжны - высыхают. Строили они жилища. Но жилища их недолговечны: при малейшей искре дотла сгорают они...

Жизнь семьи, рода, клана глубока, узловата, таинственна, зачастую страшна. Но тёмной глубиной своей да вот ещё преданиями, прошлым и сильна-то она.

Их могилы безымённы. А жизни так похожи друг на друга, так скудны и бесследны! Ибо плодами трудов и забот их был лишь хлеб, самый настоящий хлеб, что съедается.

Предание да песня - отрава для славянской души!

Я норовлю с тобой, с негодяем, как с равным обойтиться, я, мол, иной раз думаю: я для него души не пожалею!

Они обе влюбились. Не заметили, как влюбились. Им казалось сперва, что "просто стало веселее жить".

Ожидание старило её. Да и неустанно внушала она себе, что молодость миновала, во всём искала доказательства тому.

Весь долгий день на пути к Суходолу прошёл в жутком ощущении - смотреть новыми глазами на старое, знакомое, переживать, приближаясь к родному углу, прежнюю самое себя, замечать перемены, узнавать встречных...

В жаркие дни, когда пекло солнце, когда были отворены осевшие стеклянные двери и весёлый отблеск стекла передавался в тусклое овальное зеркало, висевшее на стене против двери, всё вспоминалось нам фортепиано тёти Тони, когда-то стоявшее под этим зеркалом. Когда-то играла она на нём, глядя на пожелтевшие ноты с заглавиями в завитушках, а он стоял сзади, крепко подпирая талию левой рукой, крепко сжимая челюсти и хмурясь. Чудесные бабочки - и в ситцевых пестреньких платьицах, и в японских нарядах, и в чёрно-лиловых бархатных шалях - залетали в гостиную. И перед отъездом он с сердцем хлопнул однажды ладонью по одной из них, трепетно замиравшей на крышке фортепиано. Осталась только серебристая пыль...

По народу бродили тёмные, тревожные слухи - о какой-то новой войне, о каких-то бунтах и пожарах. Одни говорили, что вот-вот отойдут все мужики на волю, другие, что, напротив, будут с осени забривать в солдаты всех мужиков поголовно...

Она уже знала: там, на хуторе, она должна будет стеречь цыплят, индюшек и бахчи; там она спечётся на солнце, забытая всем светом; там, как годы, будут долги степные дни, когда в зыбком мареве тонут горизонты и так тихо, так знойно, что спал бы мёртвым сном весь день, если бы не нужно было слушать осторожный треск пересохшего гороха, домовитую возню наседок в горячей земле, мирно-грустную перекличку индюшек, не следить за набегающей сверху, жуткой тенью ястреба и не вскакивать, не кричать тонким протяжным голосом: "Шу-у!.." Там, на хуторе, чего стоила одна старуха-хохлушка, получившая власть над её жизнью и смертью и, верно, уже с нетерпением поджидавшая свою жертву! Единственное преимущество имела Наташка перед теми, которых везут на смертную казнь: возможность удавиться. И только одно это и поддерживало её на пути в ссылку.

Барышня внезапно кинулась на неё вечером и, яростно раскосив глаза, жестоко и с наслаждением изорвала ей волосы - за то, что она неумело дёрнула с её ноги чулок. Наташка по-детски заплакала, но смолчала; а выйдя в девичью, сев на коник и выбирая вырванные волосы, даже улыбнулась сквозь висевшие на ресницах слёзы...

Господа эти загнали отца её в солдаты, а мать - в такой трепет, что у неё сердце разорвалось при виде погибших индюшат!

Не мог бы потомок рыцарей сказать, что за полвека почти исчезло с лица земли целое сословие, что столько нас выродилось, сошло с ума, наложило руки на себя, спилось, опустилось и просто потерялось где-то! Не мог бы он признаться, как признаюсь я, что не имеем мы ни даже малейшего точного представления о жизни не только предков наших, но и прадедов, что с каждым днём всё труднее становится нам воображать даже то, что было полвека тому назад!

Жёлтое ржаное поле, полное васильков, вплотную подходило к этим стенам, к бурьянам, татаркам; чей-то белый в коричневых пятнах телёнок тонул среди овсов, стоял в них, объедая кисти. Всё вокруг было мирно, просто, обычно - всё необычнее, всё тревожнее становилось только в её уме, который и совсем помутился, когда шибко покатила телега по широкому двору, белевшему спящими борзыми, как погост камнями, когда, впервые после двухлетнего пребывания в избе, вошла она в прохладный дом, так знакомо пахнущий восковыми свечами, липовым цветом, буфетной, казацким седлом Аркадия Петровича, валявшимся на лавке в прихожей, опустевшими перепелиными клетками, висевшими над окном, - и робко взглянула на Меркурия...

Каждую ночь что-нибудь будило их. То корова чесалась боком о стену избы; то крыса пробегала по отрывисто звенящим клавишам фортепиано и, сорвавшись, с треском падала в черепки, заботливо складываемые тётей в угол; то старый чёрный кот с зелёными глазами поздно возвращался откуда-то домой и лениво просился в избу; или же прилетал филин, криками своими пророчивший беду. И тётя, пересиливая дремоту, отмахиваясь от мух, в темноте лезших в глаза, вставала, шарила по лавкам, хлопала дверью - и, выйдя на порог, наугад запускала вверх, в звёздное небо, скалку...

...Что-то будет впереди, не хуже ли? Легко сказать - начинать жить по-новому! По-новому жить предстояло и господам, а они и по-старому-то не умели. Смерть дедушки, потом война, комета, наводившая ужас на всю страну, потом пожар, потом слухи о воле - всё это быстро изменило лица и души господ, лишило их молодости, беззаботности, прежней вспыльчивости и отходчивости, а дало злобу, скуку, тяжёлую придирчивость друг к другу: начались "нелады"... Нужда стала напоминать о настоятельной необходимости поправить как-нибудь дела, вконец испорченные Крымом, пожаром, долгами...

Аленьким цветочком, расцветшим в сказочных садах, была её любовь. Но в степь, в глушь, ещё более заповедную, чем глушь Суходола, увезла она любовь свою, чтобы там, в тишине и одиночестве, побороть первые, сладкие и жгучие муки ее, а потом надолго, навеки, до самой гробовой доски схоронить её в глубине своей суходольской души.

Я беспременно помру вечером, - попомните моё слово!

Ах, лучше-то всего было бы назад повернуть...

Во всём - и особенно в запахе цветов - чувствовалась часть её собственной души, её детства, отрочества, первой любви. И жаль было выросших, умерших, изменившихся...

⠀
АНОНС! В МОСКВЕ 13 АВГУСТА 2026 - ФОЛЬКЛОРНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ "СУХОДОЛ" ПО ОДНОИМЁННОЙ ПОВЕСТИ ИВАНА БУНИНА

Синопсис:

Это повесть о странной, почти мистической привязанности к родной земле - той, что держит тебя, даже когда ты хочешь уйти. Земле, которая одновременно губит и спасает. Само название "Суходол" (безводная/безлесая долина) - метафора этой сложной, неразрывной связи человека и места. Действие происходит посреди степного края, в родовом поместье, где прошла жизнь нескольких поколений некогда знатного дворянского рода. Для Бунина Суходол - не просто название усадьбы, а символ русского бытия, то есть главный герой произведения.

Текст писателя прозвучит рядом с песнями той самой земли, которая стала прообразом Суходола. Литература обретает новое звучание под аккомпанемент народной музыки Липецкой области, раскрывая историю памяти, родной земли и человека. Здесь Бунин прозвучит не как литература, а как память тела. Песни Липецкой области - не простой этнографический экспонат, а дыхание земли, на которой стоит Россия. Фольклор, слово, звучание и обряд сплетутся в единое действо, где зритель не будет наблюдать, а будет находится внутри.

Почему выбрана музыка Липецкой области? Имение Озёрки - место, где прошли детство и юность писателя (в прежние времена это была Орловская губерния). Сюда он приезжал на каникулы из Елецкой гимназии, а в 1885 году, оставив учёбу, окончательно переехал и прожил здесь до 1889 года. Именно эти места стали прообразом бунинского Суходола. Создатели избрали музыку Липецкого степного края, потому что это голос той самой земли, которую Бунин описал в своей повести. "Суходол" Бунина — не про "Россию, которую мы потеряли". Он про Россию, которая осталась: в нашей памяти, в нашем теле, в нашей боли и любви.

Режиссёр - Иван Судаков

Музыкальное оформление - Мура Холодовская и Андрей Воронов (фольклорный ансамбль "Пётр Валентинович"), Полина Авилова (ансамбль "Комонь")

Драматургия - Зоя Фролкова

Артисты - Мария Довженко, Анастасия Халина, Евгений Манкос, Андрей Воронов

Адрес: Москва, ДК "Исток"

Билеты: programma.istokdk.ru/suhodol