Душевные истории

В квapтиpе cлышался звyк телeвизopa. Нa диване бoк о бoк сидели пожилoй хозяин 82 лет и кoт 16 лет. Каждoe утpо у них был pитyaл. Хозяин бpал пакет, И отпpавлялся на пpогулку, за пакетиками для кота и хлебом для себя. Кот пpовожал его в пpихожей, а затем запpыгивал на подоконник и ждал, когда хозяин выйдет из подъезда. Чеpез некотоpое вpемя, хозяин появлялся и оглядывался. В окне сидел кот, хозяин махал ему, а кот в ответ положил пеpеднюю лапу на окно, и ждал его возвpащения, не забывая мявкать на птичек. Все бы ничего, но хозяина беспокоило последнее вpемя сеpдце. Семья сына жила далеко, да и тpевожить лишний pаз не хотелось. Он посмотpел на фотогpафию жены и подумал, что скоpо они будут вместе. Только вот с кем останется кот? Мысль, что кота могут выбpосить после его смеpти, тpевожила стаpика. «Схожу завтpа в поликлинику, может выпишут чего, и отпустит — подумал он.» Но, ночью стало совсем плохо, он еле дотянулся до телефона, и вызвал скоpую. Когда хозяин садился в машину, его кот сидел на подоконнике и смотpел, как хозяина сажают в машину скоpой. Хозяин еле махнул ему pукой. И Кот положа лапку на окно, стал ждать и не мог понять, куда уезжает его любимый хозяин. На душе у кота было тяжело… Хозяин не появился и чеpез неделю, и чеpез две. Кота пpиходила коpмить соседка, но он отказывался есть, и упоpно не слезал с окна. И все ждал и ждал… Соседка смотpела на похудевшего кота, котоpый некогда был шикаpным сибиpским толстячком, и понимала, что он так долго не пpотянет, а хозяину пpедстояло долгое лечение в больнице. И она pешилась. Понимая, что в больницу их не пустят, достала пеpеноску, положила туда еле живого кота, и увеpенным шагом пошла по напpавлению к больнице. Встав пpямо под окном, где лежал сосед, она позвонила ему. Вставать ему pазpешалось, и вскоpе в окне показался сосед. Женщина откpыла пеpеноску, и кот нехотя выглянул из нее. Неожиданно голова его поднялась, и в окне он увидел своего самого доpогого человека. Он готов был бежать со всех лап к нему, но лапы уже его не слушались. Он во все глаза смотpел на хозяина, и поднял лапку. Их pоли поменялись, тепеpь хозяин положил свою ладонь на окно и сказал: «Ты только дождись меня». Кот щуpил глаза, и соседке показалось, что они наполнились слезами. Соседка закpыла пеpеноску, и они с котом пошли домой. Кот быстpо пошел на попpавку, да и сосед тоже попpавлялся. И вскоpе, все было по пpежнему. В кваpтиpе был слышен звук телевизоpа, пожилой хозяин читал газету, а pядом спал кот, котоpому снился пpекpасный сон…» 🩷 Оставь любую реакцию 😊 Это лучшая благодарность для нас! 🔥 И не забудьте подписаться! Впереди еще много новых увлекательных историй!

- Ну и прекрасно! Но разве нам с тобой обязательно ругаться напоследок? Мы же можем остаться друзьями! Сергей протянул было руку, но Оля шагнула в сторону, спрятала ладошки за спину, и помотала головой. - Нет! - Надо же. Я думал, что ты умнее! Ладно. Бывай! Сергей зашагал в сторону выхода из парка, а Оля плюхнулась на мокрую скамейку, усыпанную листьями, и заревела. Занятию этому она отдалась со всей страстностью. Даже зонт забыла открыть, хотя дождь припустил в удвоенной силой, решив, наверное, что если Оленька плачет, то и ему не грех. Пореветь от души ей хотелось уже давно, но все как-то причин не было. Точнее, они были, но серьезными, чтобы вот так – до соплей и слез, их назвать как-то язык не поворачивался. Подумаешь, Сергей забыл о том, что они договаривались встретиться, и умотал с друзьями в баню! Просто забыл человек о своем обещании. Бывает… Подумаешь, целовал в щечку всех девчонок в группе при встрече, для каждой находя комплимент и улыбку! Что такого? Он просто парень, который точно знает, чего хотят все девушки. Внимания… Такая мелочь, а как приятно, когда тебя замечают… Подумаешь, три года отношений, знакомство с родителями, планы на будущее и все это ушло в никуда, как только стало известно, что ее, Олю, в аспирантуру берут, а Сергея – нет… И оказалось, что она далеко не самая прекрасная девушка на свете. Есть и получше… Лера, например. Длинноногая, загадочная, словно сфинкс, и настолько безразличная ко всем окружающим, что Сергей решил, что он не он будет, если не расшевелит эту снежную королеву. У него получилось… И сегодня Оля узнала, что быть милой – это, оказывается, недостаток, любить – надо уметь, а Сергей принял серьезное решение и женится через месяц. И вовсе не на Оле… Поводов для того, чтобы пореветь теперь было более, чем достаточно, и Оля решила, что хуже от этого точно не будет. Тем более, что стесняться в это время в парке было некого. Почти… Кот, который взялся непонятно откуда, так важно промаршировал по мокрой дорожке мимо скамейки, на которой мерзла и тихо подвывала от жалости к себе Оля, словно дождя не было и в помине. Его облезлый хвост прошелся по Олиным кроссовкам, и девушка брезгливо поджала под себя ноги. Хвостатых и усатых она не очень любила с тех самых пор, как бабушкина кошка оцарапала ей нос в далеком детстве. Оля лезла к ней целоваться, но кошка порыва не оценила, и дала Оленьке по носу, чем раз и навсегда убедила девочку в том, что от семейства кошачьих лучше держаться подальше. Олин жест не остался незамеченным. Кот остановился, пару раз дернул нервно хвостом, и запрыгнул на скамейку. - Нет! Уходи! – запротестовала было Оля, но осипший от долгих слез и холода голос не слушался ее. Кот потоптался по мокрым листьям и уселся рядом с Олей, вопросительно глянув на зонтик, который она держала в руках. - Еще чего! – фыркнула девушка, правильно расценив кошачий взгляд. – Я тут страдаю! А ты мне мешаешь! Брысь! Кот даже ухом не повел. Вздохнул только. Совсем по-человечьи. И Оле будто послышалось: - Что ж ты так орешь, девица?! Я тебе ничего плохого пока не сделал. Поддержать решил, вот. А ты кричишь. Нехорошо! Сидишь тут, мерзнешь… Мокрая, вон, вся… Того и гляди – разболеешься! Странные вы, все-таки, люди! У вас есть теплый дом и еда, а вы себе придумываете какие-то проблемы и думаете, что так и надо… Оля услышала этот монолог так ясно, что даже потрясла головой, думая, а не сон ли это? Но мокро было по-прежнему, кот никуда не делся, а руки у нее замерзли настолько, что с первого раза зонт открыть не получилось. Она все еще возилась с кнопкой, сердито шмыгая носом, когда кот вдруг подобрался, выгнул спину и зашипел. - Эй, ты чего? – Оля оставила в покое зонт и невольно потянулась к коту, чтобы успокоить. Но не тут-то было Кот взмыл над скамейкой, уворачиваясь от здоровенной овчарки, которая появилась, будто чертик из табакерки, из-за скамейки, и почему-то решил, что прятаться лучше всего на руках у Оли. Острые когти вцепились в ее куртку, девушка ахнула, вскакивая на ноги, и кот решил за благо забраться повыше. Хозяин овчарки решивший, что в это время в парке людей быть не должно, и отпустивший свою любимицу с поводка, застал лишь развязку этой трагикомедии. Его собака стояла возле скамейки, на спинке которой балансировала, вытянувшись в струнку, девушка. А на голове у девушки, вцепившись когтями в ее шапку, сидел мокрый, воющий на всю округу, кот. На морде овчарки, украшенной сделанным на заказ намордником, было написано такое изумление, что ее хозяин не выдержал и рассмеялся: - Грета, ко мне! Команда была выполнена тут же, а парень поспешил к скамейке: - Девушка, милая, слезайте! Давайте, я вам помогу! Не бойтесь! Вы не заметили? Она же в наморднике! Вам нечего бояться! Олю аргументы хозяина Греты может быть и убедили бы, а вот кота – нет. Он продолжал самозабвенно выть даже тогда, когда Ольга с помощью незнакомца спрыгнула на землю и попыталась отодрать хвостатого от своей шапки. Хозяин овчарки, видя тщетность Олиных попыток, все-таки вмешался. - Дайте-ка, я вам помогу! – он ухватил кота за шкирку и тот вдруг успокоился и повис тряпочкой, чем немало удивил исцарапанную Ольгу. - Как вы это сделали?! - А как мамка его в детстве! У меня всю жизнь кошки были. Вот и насмотрелся! – хозяин Греты вручил Ольге хвостатого возмутителя спокойствия. – Держите! Да, вот так, за шкирку! А еще лучше, засуньте его под куртку. Он согреется и успокоится. - Да? – Ольга посмотрела на кота и ей вдруг стало его жаль. Разве не сидела она только что, такая же мокрая и обиженная жизнью, пытаясь собрать остатки самоуважения в кучку? Так, чем отличается она от этого хвостатого, который был единственным, кто оказался рядом в этот момент? И если уж кот ее не бросил, то как она может теперь бросить кота? Нет! Так не годится! Ольга расстегнула куртку, затолкала кота за пазуху, и кивнула незнакомцу: - Спасибо! - Не за что! А почему вы плакали? Ольга удивленно обернулась: - Это просто дождь! - Ага! А я папа римский! Девушка, а давайте, я вас провожу? Темнеет уже, а вы с котом. Вдруг кто-то решит покуситься на вашу честь? Ольга усмехнулась. - Пусть попробует! Вы шапку мою видели? Как думаете, что останется от того, кто на это решится, если я выпущу своего боевого кота? - А он уже ваш? Ольга задумалась на минутку. - Знаете, есть такой закон – если где-то убыло, то должно где-то прибыть. - У вас убыло или прибыло? - Да вот не разобрала пока, - задумчиво протянула Ольга. – Думаю, что скорее, все-таки, второе. - Вот и замечательно! Значит, кот, говорите? И как же вы его назовете? - А надо? - Думаю, да. Кот получил все, чего искал в тот холодный промозглый день в осеннем парке. Имя, дом, хозяйку, и… хозяина. Да еще и большую теплую подругу в придачу. И пусть с Гретой кот поначалу не особо ладил, со временем им пришлось найти общий язык. Ведь шуметь в доме позволялось лишь одному созданию. И хвоста у этого создания не было… Зато молоком от него пахло так нежно и сладко, что и кот, и собака, смирив свою гордыню и забыв о ссорах, тихонько устраивались поближе к колыбели, которую качала Ольга. Автор: Людмила Лаврова. Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях 👍 И ожидайте новый рассказ совсем скоро ☺

Говорили, что он страшно пьет и кричит по ночам. Я спрашивал у Мишки, но тот молчит. Мишина мать, Мария Львовна, работала, как лошадь, чтобы прокормить троих детей. У Мишки есть еще два младших брата. Им всем вечно всего не хватало — денег, одежды, ботинок и сандалий, места в комнатенке. Моя мама иногда собирала в мешок мои старые вещи и несла Марии Львовне, а та отталкивала мешок и строго сводила у переносицы свои чёрные, вразлет, брови. — Но вам же нужнее, Маша! Возьмите! Ну что ребятишки в обносках будут… — шептала моя мама и опять совала свой куль. — Ради детей! Позвольте вам помочь! А если у меня беда будет, то и вы мне поможете! Тетя Маша поджимала губы. Про неё говорили: «Гордая!» А ещё она была очень красивая, очень! И все её жалели, что вот приходится жить с мужем–инвалидом, считай, с получеловеком, ни тебе ласки, ни супружеского внимания. А Мария Львовна смеялась в лицо тем, кто такое говорил. — Себя пожалейте! Меня Федя так любит, что большего и не надо. Ни на кого бы его не променяла! А здоровье… Ну что ж, мне Бог за двоих сил дал, так и проживем! И ребята подрастают, помощники. Женщины усмехались ей вслед, а особенно соседка Элечка. — Гордая. Да со временем пообломается. Лямку–то тянуть не долго можно, потом ослабнет. И всё равно сдаст своего Федьку в дом инвалидов. — Элеонора Алексеевна брезгливо сбрасывала с рукава пылинку. Она–то со своим инвалидом давно разобралась, навещает, привозит лакомства, улыбается, говорит, что скучает, а потом с чувством выполненного долга выпорхнет из интерната, и была такова. Через месяц опять навестит. Непременно через месяц. Послевоенное время, надо вставать на ноги, а тут тяни тех, кто вернулся к тебе не таким, как ты ожидала. Мы познакомились с Элеонорой в эвакуации. Каждый вечер она рассказывала, какой у неё статный, красивый муж, воюет, пишет письма, присылает фотографии. И она ему пишет, сплошь «лямуры», как она выражалась. Говоря это, Элечка смеялась, закрыв рот своей маленькой ручкой, её плечики вздрагивали. Моя мать слушала и молчала. От её мужа нет ни слуху ни духу вот уже полтора года… Элеонора Алексеевна была первой, если надо идти в госпиталь и читать стихи раненым, даже какие–то сценки ставила, говорила, что тонко всё чувствует и может из ерунды сделать «шедевр». Она очень любила потом, после спектакля, присесть на краешек чьей–нибудь кровати и слушать благодарности от раненого бойца. А когда он спрашивал, чем же может её отблагодарить, пожимала плечиками. — Знаете… — Как будто виновато прятала она глаза. — Очень кушать хочется… И солдат отдавал ей лежащий на тумбочке ломоть хлеба или шоколадку, как повезет. Элечка заливалась краской, прятала угощение в кармашек, специально пришитый для таких вот подарков, и уходила, по пути оглядывая другие тумбочки… Так и жили, дальше вернулись в родно город, Элеоноре Алексеевне, живущей раньше через две улицы от нас, дали комнату поближе. Их дом разбомбило, Эля выбила себе новое жилище. А потом, в июле сорок пятого, её муж вернулся с войны. Элечка всю неделю до этого бегала, как будто с ума сошла, прическу делала, платье вынула, «то самое, в котором знакомились», с кружевным воротничком и с голубой лентой по подолу, щебетала и опять смеялась, закрывая ротик рукой. Но когда на перроне увидела своего калечного Сергея, то вся побледнела, за поручень схватилась. «А я ведь его издалека приметила! — шептала она потом на кухне моей матери, всхлипывала, мелко дрожала. — Он ковыляет на своих подпорках, ползет почти, а я всё думаю, лишь бы не мой, лишь бы… Как же он так мог со мной поступить?! Одна рука, одна нога, глаз тоже один! — возмущалась она. — Как же можно быть таким?!» Она не прожила с ним и двух месяцев, поплакала, договорилась о «месте», собрала его вещички и отправила с глаз долой. Теперь вот навещает… Элеонора Алексеевна нисколько не стыдится своего поступка. «Я сделала, как ему лучше! — твердит она. — И ты, Маша, подумай! За ними там уход, да и зачем детям твоим на такое смотреть?! Тем более пьет…» Мария Львовна после очередного такого разговора выгнала Эльку, била её по спине тряпкой и плакала… А мы с матерью всё ждали батю. — Вот папка приедет, покрасим стены, полки навесим, столы он нам сделает, заживем, Сашка! — каждый вечер говорила мама, ероша мои волосы, жесткие, выцветшие на солнце, они никак не хотели укладываться в «приличную», как говорила мама, прическу. И тогда их приходилось то и дело мочить и прижимать рукой. Меня это раздражало, но, если мама хочет, я буду так делать. Я тогда вообще верил всему, что говорит мама. Верил, что она ждет отца, что любит меня, что я «так на него похож, что ей легче становится». Лежа на раскладушке, я уже представлял себе, как вернется батя, мы закатим пир на весь мир, будем есть квашеную капусту и огурцы, мама испечет пирог, соседка даст нам свою красивую фарфоровую посуду. Отец станет курить и вздыхать. Все фронтовики непременно курят, скрутив тугую папиросу и чиркнув спичкой. А потом он расскажет нам, как воевал, и начнет показывать медали. Все будут слушать его, а он, мой батя, велит мне сесть к нему на колени, я уткнусь лицом в его гимнастерку и замру, вдыхая этот до боли нужный мне запах — пота, дорожной пыли, немного гари и земли. Я мечтал, что когда вернется батя, наша жизнь станет совсем другой. У окна он поставит мне письменный стол, чтобы делать уроки, мы сходим на барахолку и найдем там лампу, обязательно с зеленым абажуром, такую, как у нашего школьного директора, Петра Семеновича. Она почему–то мне очень нравилась. И что по утрам он будет делать со мной зарядку, и научит стрелять, и познакомит со своими однополчанами. У каждого фронтовика есть однополчане, сильные, смелые люди, с которыми прорывались через вражеский заслон и кричали: «Ура!» … … Мишка жевал хлеб и посматривал на висящую на стене фотографию. — Этот же твой отец, да? — наконец спросил он, попросил воды. Я подал ему стакан и ответил: — Нет. Это совершенно чужой нам человек. — Как так? А чего ж он с вами обретается? — удивился Мишук. — Он… Он с матерью… В общем, пожениться они хотят, — буркнул я. — Отчим, значит, будет? — кивнул Михаил. — Не будет, — упрямо стукнул я кулаком по столу… … Я хорошо помню тот день, мама вернулась с работы удивительно рано. Я уже сделал уроки и ждал её, сидя на подоконнике. Мама медленно шла по улице, спотыкалась. Её шатало, она задевала других прохожих, те удивленно оглядывались ей вслед. — Зоя, да что ж с вами? Лица на вас нет! — услышал я писк Элеоноры. Она схватила мать за руку, потащила к лавке. — Вы пьяны? Отчего же? Что стряслось?! Мать сунула соседке какую–то бумажку. Элеонора Алексеевна её быстро почитала, потом отбросила, как будто это что–то отвратительное, например, червяк. Я сидел прямо над ними, всё слышал. — Зоя, вам надо немедленно написать! Сию же минуту пойти и написать! — зашептала Элечка. — Так будет лучше для вас. Вы такая хорошая женщина, и вдруг такой поворот! Нет–нет! Не допустим! Вас надо спасать! Немедленно! — Что? Я не пойму, что писать? — рассеянно переспросила мама. — Как что? Отказаться надо от него. И тогда вы ни при чем! Мало ли, как дело закрутится, а вы ему больше не жена. И пусть больше не пишет. И мужа себе нового найдете. Сейчас знаете, как много хороших, правильных мужчин! — Я не понимаю. Что значит «отказаться»? Но я же… — Зоя Тимофеевна потерла щеки руками. На землю перед ней упало и письмо, и сумочка. Эля быстро нагнулась, сгребла всё, потом вскочила, потащила мать прочь со двора. — Успеем! Ещё успеем! — всё твердила она, показывая на свои часики. — Ты только молчи, я сама всё скажу. Уууу! — погрозила она кому–то кулачком. Я хотел окликнуть маму, остановить, но не успел… Мать вернулась уже вечером, тихо зашла в комнату, медленно, очень медленно, как будто слепая, подошла к столу, подвинула стул, села. — Александр, подойди сюда, — велела она. — Слушай меня внимательно. Твой отец погиб. Понятно? Погиб. И больше ждать его мы не будем. Не перебивай! — вдруг закричала она, когда я хотел спросить, откуда она всё это знает. — Молчи и слушай! Никогда больше, никогда не говори о нём, не вспоминай. Нет и нет. Всё! — Это тебе Элеонора Алексеевна сказала? Она врёт! Папа жив, он просто ещё не доехал до дома! Ты обещала, что мы дождемся его, что он вернется! — упрямо замотал я головой. — Тётя Эля врет! Она плохая! Она… Тогда мама меня ударила Первый раз в жизни ударила. Моих друзей матери колотили каждый день, а меня — никогда. Рука у матери была тяжелая, горячая, удар пришелся в висок, я отлетел, испуганно схватился за голову. — Почему, мама?! Почему? — Я заплакал. И от этих слез было стыдно, и больно, что папа не вернётся, что он умер, и мама уже снимает со стенки его фотографию. Он на ней такой молодой, и я на него похож… За это скоро она и стала меня ненавидеть. Я догадывался, что мама сделала что–то плохое, черное, ей совестно, а виноватый почему–то я. — Да возьми ты хлеб нормально! Чего втягиваешь суп, как уличный пёс! Не загребай ногами, Саша! Ты мне уже надоел! — то и дело ворчала она. Я вдруг стал всё делать не так, меня ругали, выгоняли из комнаты, а потом мать запиралась и плакала. Она делала это тихо, почти беззвучно, но я, приникнув ухом к двери, всё слышал и рвался внутрь, но она не пускала. Иногда мама засыпала, устав от своих рыданий, а я шел ночевать к тёте Маше. Вокруг меня бегали Мишкины братья в моих старых рубашках, сам Михаил, кряхтя, писал что–то в тетради. Он делал уроки, а я нет, потому что всё осталось дома. Дядя Федя, постоянно лежащий на кровати за занавеской, то и дело покрикивал на детвору, потом принимался играть на гармошке, страшно матерился и стучал кулаком в стену. Он звал жену, она приходила, успокаивала его, а потом всё начиналось снова. Но я всё равно завидовал Мишке. У него есть отец, моряк, и бескозырка, вон, на полке лежит, и наверняка китель имеется!.. А у меня теперь нет даже фотографии, и говорить об отце мне запрещено. — Ничего, Саша, наладится всё, — шептала мне Мария Львовна. — Это поначалу очень больно, когда узнаешь о смерти. Внутри всё как будто разрывает, потом становится холодно, и вокруг всё в тумане… Но это проходит, я знаю. И ты верь, скоро мама оправится. На вот, тут немного орехов, мне на работе знакомый привез, гостинец, — тетя Маша улыбнулась. Господи, какая она была красивая даже в этом старом–престаром платье, фартуке в пятнах от смородинного варенья, которые теперь уже не отстираются, в стоптанных туфлях и с проседью в волосах. Эта красота исходила изнутри, из сердца, души, и её ничем нельзя победить. — Поешь. И маму угости, ей полезно! Мария Львовна сунула мне в руки кулек с колотыми грецкими орехами, диковинка, деликатес. Я взял один, попробовал, но он был горьким. Или мне так показалось. В то время всё было горьким… … Элеонора Алексеевна объявилась у нас недели через три. — Ну, всё уладилось, Зоя, вот документы, — сказала она, выложила на стол какие–то бумажки и зыркнула на меня. — Раньше прийти не могла, сама понимаешь… Мать пожала плечами, кивнула, быстро сунула документы в комод, заперла ящик, потом опомнилась, сняла с пальца кольцо, хотела тоже его убрать. Оно чудом осталось у нас, не продали, не отдали за кусок хлеба или кубик сахара. — Ой, а зачем же такое хранить?! — всплеснула руками Эля. — Дай–ка сюда, я сдам его, выручим неплохие деньги. Камушек–то у тебя хороший. Ишь, ты, как буржуи живут! — прошептала она едва слышно. Мама равнодушно протянула ей украшение. — Мама! Это же от папы! Не смей отдавать! — полез я вперед, но тетя Эля меня оттолкнула, как будто я назойливая маленькая шавка. — Тут больше нет ничего от твоего папы, понял? Нет и не будет! Вынеси все его вещи, Зоя! Вынеси, не дай бог, уличат тебя! — строго сказала Элеонора. — А я тебе нового мужичка найду. Не век же тебе одной спать. Глядишь, ещё мальчонку родите, а этого… Ну, там видно будет! — заключила она, проверила, лежит ли кольцо в кармане её жилетки, мелко, противно засмеялась, опять прикрыв рот рукой, и ушла… Андрей Андреевич, или как его звал Мишка, «долговязый», появился у нас месяца через полтора. Я пришел из школы, а он сидит с матерью за столом, смеется и гладит её по руке. Матери, кажется, это нравилось, но, как только она увидела меня, то улыбка тут же слетела с её лица, оно стало серым, злым. — Это Саша, его сын, — сказала она гостю. Не «МОЙ» сын, а именно «его». Странно. — Ну здравствуй, Саша, — кивнул мне Андрей Андреевич. — А у меня для тебя подарочек имеется! Он покопался в кармане, протянул мне руку, сжатую в кулак. — Ну, держи конфету, Саша! — сказал гость. — Шоколадная, вкуснючая! Я сглотнул. Я сто лет не ел конфеты, даже забыл, какого он вкуса, этот шоколад. — Ну что же ты ждешь, иди и возьми! — подбодрил меня мужчина. Я посмотрел на мать, но она отвернулась. Тогда я кивнул, подошел поближе, протянул свою ладошку. Вот сейчас Андрей Андреевич положит в неё что–то вкусное, и я побегу к Мишке, чтобы поделить конфету на пополам… Но тут дядя Андрей разжал кулак и… И там ничего не было. А потом схватил меня за нос и крепко сжал. — Запомни, никогда и ничего не получишь, понял? Скажи спасибо, что ещё на этом свете живешь! — прошипел он. Из моих глаз брызнули слезы, я вырвался, кинулся к матери, но она оттолкнула меня. И тогда я возненавидел их — и этого дядьку, и маму. Всей душой, так, как ненавидел, пожалуй, только тех, кто сбрасывал бомбы на наши города. Андрей Андреевич часто обманывал меня и потом. Говорил, что мать зовет, а когда я приходил, то пинал меня и насмехался, или мог пошутить, что приходила моя учительница, ругала меня. Я переживал, не зная, в чем провинился. А дядя Андрей, Андрюша, как протяжно звала его мать, гоготал и трясся всем своим тощим телом… К нам стала часто являться Элеонора Алексеевна, приносила портвейн, мать выставляла на стол какие–то закуски и выгоняла меня за дверь. — Мама! Мне надо делать уроки! И пусть они все сами уйдут! — возмущенно толкался я. Но мать просто выкидывала меня вместе с портфелем в коридор, велев идти к тете Маше... … Я помню тот страшный день, когда Мишка остался без отца. Это было жутко, кровь стыла в жилах от того, как плакала его мама. Мария Львовна выла и царапала ногтями деревяшку столешницы, скулила, металась по кухне, а соседи её утешали. — Отмучился, — говорил стоящий у окна старик Лаптин. — Отмучался наш мореход. Да и пусть так! — И опрокидывал одну за одной рюмки себе в рот. Я видел, как ходит вверх–вниз его кадык, как морщится лицо. Меня замутило, я выбежал вон, схватил Мишку за руку, и мы побежали по улице, ревели в голос, а потом забились в какой–то сарай, упали на склизкий от сырости пол, обнялись и крепко зажмурились. А в голове только и стучало: «Отмучился… Отмучился… От…» — А твой отец жив! — вдруг, намного позже, когда нас стало трясти от холода, сказал Миша. — Мать пришла вчера, сказала, что он где–то сидит, что на него донос был. Твоей маме пришла бумага, что она может передать ему вещи, что скорее всего оправдают. Какой–то чин, говорят, писал. Я, Саша, в этом ничего не понимаю, но что слышал, то говорю. — Мама сказала, что он погиб! — упрямо сжал я кулаки. — Если бы было по–другому, она бы послала ему посылку! — Твоя мама от него отказалась. Тётя Эля это спьяну сболтнула. Она к нам приходила отца с днем рождения поздравить, веселая была, всё топталась в прихожей, ждала, что за стол позовут. А папка её выставил, крикнул, чтобы п р о в а л и в а л а. Она как это услышала, так и выболтала про вас. И папе сказала, что ещё тоже неизвестно, где он там плавал, и почему все его товарищи погибли, а он дома валяется. Мама вытолкала Элеонору за дверь, а отец с тех пор стал сильно пить, а сегодня… Сегодня… Мишка не договорил. Только потом, когда я вырос, то узнал, как дядя Федя ушел из жизни. А на полке так и осталась лежать его бескозырка с якорьком… — Что значит, отказалась? — сглотнул я. — Это же мой папа… — Он теперь же… Ну, как в р а г, понимаешь? — пожал Миша плечами. — Там ещё кое–что… — Тут Мишка опять стал плакать и размазывать по грязным щекам слезы. — Элька эта твою мать уговорила сдать тебя в детдом, ну как сына в р а г а. Моя мама сказала, что не допустит, что мы тебя к себе заберем. Ты не бойся, понял? Кроме тебя у меня больше друзей нет и не будет! Понял? Мы тогда так и уснули, обнявшись… Я вернулся домой утром, тихо зашел в комнату. — Папа живой! — Я встал у кровати матери и громко повторил: — Он жив и скоро приедет домой! Мама вздрогнула, села, её всю затрясло. — Нет! Нет, Саша! Папа умер, не надо, чтобы он возвращался! Он всех нас погубит, понимаешь? Никогда не говори, что он живой. Умер! — зашептала она. Я схватил со стола чашку, из которой вечером пил дядя Андрей, жахнул ею по полу и закричал, что никогда я такого не скажу. Мама вскочила, оттолкнула меня и, зажав рот рукой, выбежала из комнаты… Меня забрали ближе к зиме, когда у матери уже стал заметен живот. Андрей Андреевич почему–то переехал к нам. Он сам собрал мои вещи, свалил их на скатерти, связал её крест–накрест и бросил этот баул на пол. Я растерянно смотрел на мать. — Мама! Но я же твой сын, мама! — шептал я. — Я тут живу… — Нет, нет, мальчик! Теперь ты будешь в другом месте, там тебе лучше, там тебя воспитают. И не надо мне тебя. Если бы ни ты, я бы так не болела, ела бы вдосталь, не нужно было бы отдавать тебе всё! Ты, как пиявка, присосался ко мне, ты же его сын! Его! А он в тюрьме, так и тебя надо гнать! Андрюша, Андрюша! — истерично закричала она. — Уведи его, я не могу… Не могу… Зоя заохала, схватилась за живот, а её новый муж вытолкал меня к приехавшей машине. Мишка всё это слышал, он топтался тогда в прихожей, потом бросился домой, к матери. Мария Львовна прибежала, кинулась к чужим людям, которые забирали меня, стала просить оставить меня ей, она будет хорошо обо мне заботиться, она… — Гражданка, это невозможно, — отодвигая её, сказал мужчина, что вылез из кабины. — Ну за что же его? Он же просто мальчик! И… — Мария Львовна заплакала, вслед за ней и Мишка. Я видел, как по их лицам текли и текли слезы. Надо же, я им чужой, а они оплакивают меня… — У нас бумага, его мать сдала, ну что тут поделать… — сказал кто–то за моей спиной. Мать сдала… Мать… Тогда она перестала для меня существовать. Уже сидя в машине, я видел, как вышла на улицу мама, и тетя Маша подошла к ней и вдруг плюнула в лицо. Та молча утерлась и отвернулась… …В детском доме я стал одним из многих, в меру умный, в меру хулиган. Научился курить, хотя мне было всего девять, научился ругаться так, как когда–то дядя Федя. Плакал ночами, за это меня били. Плакать я перестал. И ждал. Каждый день я ждал. Чего? Что меня навестит тетя Маша, что произойдет нечто, и меня заберут, что мама одумается, что… Хотя нет, маму я больше не ждал. Она меня сюда отдала, отказалась. Я отнимал у неё хлеб и мешал ей. Больше так не будет. Ненавижу! … Мне было двенадцать, когда меня вызвали к заведующей детским домом. Недавно мы с ребятами подрались, было много шума… — Саша! Заходи, — кивнула мне Полина Николаевна, статная, крупная женщина. Таких увековечивают на плакатах и печатают на открытках. У Полины была толстая, отливающая медью коса, большие глаза чуть навыкате, пухлые губы. Она нам нравилась, потому что была справедливой. — Да не переживай, я не стану тебя ругать. Не о том сейчас… Она вдруг как будто смутилась, а потом кивнула кому–то за моей спиной. Я оглянулся и замер. Передо мной стоял мужчина, крепкий, невысокий, мускулистый, в военной форме. На его лице виднелись красные шрамы, но это не пугало. «Он будет сидеть на кухне, курить и вздыхать. Все фронтовики курят и вздыхают…» — вспомнил я свои мечты. — Сашка… Сынок… — прошептал этот самый родной мне человек. — Узнал? Я кивнул. И стало тяжело дышать, и ком стоял в горле, и из глаз опять поползла соленая вода, но я не вытирал её, пусть течет, папа не станет ругаться. Он подбежал ко мне, обнял своими ручищами так крепко, что я перестал дышать. — Задушите же, Иван Викторович! Кости мальчонке поломаете! — испуганно крикнула тётя Поля, но отец не слышал. Он сопел в мою макушку, в те самые жесткие, непокорные волосы, и там тоже стало мокро. — Сашка! Сашок! Мальчик… Он забрал меня в тот же день. Оказалось, что мать отказалась от меня, но права отцовства не отменила. Ей было важно обрубить все связи с сидельцем–мужем, а уж о дальнейшей её жизни заботилась Элечка. Говорили, что у матери растет девочка, моя сестра, и всё у них хорошо, «правильно», но мне это не интересно. Они все мне теперь чужие!.. У ворот детского дома меня ещё кто–то ждал. Отец чуть подтолкнул меня вперед, я прищурился, разглядел. Мишка, тетя Маша и двое её младших сыновей. — Это они мне помогли тебя найти. Я Федора на фронте встречал, хороший был мужик, — зачем–то пояснил папа. — Ты извини, я бы раньше тебя забрал, но в больнице валялся, раны эти, чтоб их… Я кивнул. Чтоб их… Нет, мой папа не женился на Марии Львовне, хотя мы с Мишкой были бы не против. Но мы часто ездили друг к другу в гости, дружим до сих пор. Отца оболгали, обвинили в предательстве, но потом всё разрешилось. — Я ждал тебя, папа! Так ждал… — прошептал я уже ночью, когда сидели, обнявшись, на его кровати. — А я шёл к тебе, Сашка! Каждый день шёл. Ну чего ты ревёшь! Я ж люблю тебя, Сашок! Ну как я мог не прийти!.. Я кивнул. Он не мог не прийти. Он же мой батя! Автор: Зюзинские истории.

«У тебя кожа обвисла!» — сказал 60-летний мужчина в гостях... А я молча принесла зеркало Это был обычный вечер. Соседи в гостях, налито домашнее, селедка под шубой, разговоры о жизни. Мы с Виталием женаты больше тридцати лет. Казалось, меня уже ничем не удивить. После третьей рюмки он стал громче. Как всегда. — Оль, а это у тебя что? — вдруг он протянул руку и ущипнул меня за бок. Прямо над поясом юбки. — У меня кожа обвисла. Было не больно. Было унизительно. — А что такого? — попытался пошутить он. Но его уже понесло. — Я ей говорю: «Хватит булочек на ночь!» А она — «гормоны, возраст»! — повернулся он к Геннадию, будто меня рядом и не было. Смех. Чужие глаза. Липкая пауза повисла над столом. — У тебя кожа обвисла! — добавил он гордо, как тренер, который делает «полезное замечание». Я внимательно посмотрела на него. Впервые — не как жена. А как посторонний человек. Шестьдесят два года. Живот свисает над ремнем. Второй подбородок. Лысина блестит под люстрой. — Значит, женщина должна радовать глаз? — спокойно спросила я. — А как же иначе? — самодовольно выпрямился он. — Я, например, в форме! Он втянул живот. Ненадолго. Что-то щелкнуло во мне. Без истерики. Ни слезинки. Просто вдруг стало кристально ясно. Я вышла в коридор. Там висело наше старое зеркало — еще из родительского дома. То, в которое мы смотрелись молодыми. Я сняла его со стены. Оно тяжелое. А я думала — легкое. Я вернулась в комнату. Гости притихли. — Виталий, встань, — тихо сказала я. Он засмеялся натужно: — Ты обиделась, что ли? Не обижайся, это ж для пользы дела! Я поставила зеркало перед ним. — Посмотри внимательно, — сказала я. — И скажи, что именно здесь «радует глаз». В комнате стало слышно, как гудит холодильник на кухне. И вот именно в этот момент случилось то, чего он точно не ожидал. Потому что я сказала другую фразу... После которой вечер уже не мог быть прежним. — Посмотри внимательно, — сказала я. — И скажи, что именно здесь «радует глаз». Он открыл рот. Закрыл. Уставился на своё отражение так, будто видел впервые. — Ты что, серьёзно? Из-за шутки? — Это не шутка. Это диагноз. Ты смотрел на меня тридцать лет, но себя не видел ни разу. Так смотри. Вот твоя форма. Вот твой пресс. Вот твои кудри. Гости уткнулись в тарелки. Виталий побагровел: — Ах ты сука старая! Да я тебя из грязи вытащил! Квартиру! Машину! — Ты вытащил? — я засмеялась. — Это я твою маму год с инсультом выхаживала, пока ты на рыбалке был. Это я твоих детей поднимала, пока ты пил. Это я тебе лысину каждое утро целовала, потому что любила. А ты мне — «обвисла». Тишина. Холодильник гудит. Я взяла сумочку. — Оля, ты куда? — соседка побледнела. — Пойду искать того, кому не стыдно будет со мной в люди выйти. А ты, Виталик, оставайся. Смотрись в зеркало. Может, к утру привыкнешь. Говорят, возраст, форма... сам знаешь.

Сколько себя помнит Люба, рядом с ней всегда были равнодушные и обозленные на весь мир дети, такие же, как и она. Воспитатели тоже мало улыбались и ругали за всё. Но Люба жила надеждой на будущее, ей казалось, что только стоит выйти за ворота детдома, и всё сложится замечательно. Жизнь там стала отличной школой выживания, обучив закалке и терпению. И в восемнадцать лет Люба, попрощавшись с детдомом, шагнула в свободную жизнь. Позади остался привкус соли от слез, и какое-то чувство неудовлетворенности. Но все это уже было для неё неважно, ведь впереди ожидание светлого будущего и взрослой жизни, где её никто не контролирует, она принадлежит сама себе. Люба считала, что за воротами будет все по-другому, даже солнце и трава будут теплее и зеленее, а самое главное - люди добрее. Но как же она ошибалась. Устроилась на швейную фабрику, её обучили премудростям шитья на машинке. Началась действительно взрослая жизнь, в которой она оказалась один на один со сложностями и всевозможными заморочками. Как-то быстро её приметил Сергей, электромонтер на фабрике: - Любочка, а давайте познакомимся поближе, я давно наблюдаю и вижу, что Вы одна. Меня зовут Сергей. - Хорошо, я не против, - согласилась она. Он ухаживал за Любочкой, был старше её на несколько лет, ей нравилось, что он уже не пацан, а настоящий мужчина, он показался ей принцем, потому что относился к ней с добром и нежно. Она никогда в жизни не слышала ласковых слов, и увидев отношение Сергея, услыхав его слова о любви, конечно поверила в сказку. Она уже мечтала, как они всю оставшуюся жизнь проведут вместе. Но все оказалось намного банальней и проще, Сергей оставил Любочку на двухмесячном сроке беременности. Пока она разобралась, что с ней происходит, а потом решила обрадовать и его, своего принца: - Серёжа, у меня большая радость, у нас с тобой будет ребенок, я беременна и срок уже около двух месяцев. Ты что не рад? – смотрела она на него. - Нет, я совсем не рад. А где мы будем жить с ребенком, у тебя в общаге что ли в твоей комнатушке, это во-первых, а во-вторых, я не хочу ребенка, - как-то неприятно и хлестко сказал он. - Я думала, у тебя будем жить… - нерешительно и теперь уже с сомнением произнесла Любочка. - А ты не знаешь, что у меня есть жена и ребенок. Неужели тебе об этом никто не сказал? - Нет, не знаю, и от тебя впервые слышу, - со слезами говорила она. - Ну если хочешь, чтобы наши отношения продолжались, тогда избавляйся от ребенка. Выбирай или он, или я. Неделю он не подходил к ней на работе, не провожал после работы, но все-таки перед выходным днем, спросил: - Ну что ты решила, Любочка? - Я решила, что буду рожать, выбор свой сделала и не в твою пользу, - она победоносно и уверенно посмотрела на него, что он даже немного отступил назад. - Ах, вот ты какая! Я думал, ты бедная овечка, будешь молить меня вернуться, выберешь меня! – удивился Сергей. - Да, я такая, представь себе! Ты мне не нужен, ты предатель и трус. Пока, - она развернулась и ушла от него с гордо поднятой головой. Конечно ей это далось с трудом, но она не могла простить ему обман и предательство. И ребенка своего она никогда в жизни не оставит, не бросит. Она прошла школу жизни с детства. Любочка захлопнула невидимую дверь перед большим миром, перед Сергеем, и теперь полагалась только нас себя. Надежд на лучшее пока не предвиделось. Родился сын Димка, её ненаглядный и самый любимый в этом мире человечек. Трудно одной с маленьким, но мыслей о том, чтобы оставить сына не было, наоборот, всегда думала: - Как это матери бросают своих детей? Уж я-то не понаслышке знаю, что такое сирота. Ничего сыночек мой, все у нас будет хорошо, выживем. Я все сделаю, чтобы ты был счастлив. Когда Люба вышла из декретного, Сергей уже не работал на фабрике, ушел, чтобы не встречаться с ней. А она была рада, тоже не хотела встречи. Было трудно, весь день на работе, потом забрать сына из садика, готовить, читать на ночь книжки и укладывать спать. Денег пока ей хватало, покупала сыну игрушки, одежду, да и себе покупала кое-что. Но пришло такое время, что страну перестроили, зарплату перестали платить, вот тогда наступило поистине тяжелое время. Многие её коллеги и знакомые подались в «челноки». Тамара, её хорошая знакомая по швейному цеху, можно сказать подруга, предложила ей тоже зарабатывать деньги торговлей. Там купить, здесь продать. Думала-думала Люба и согласилась: - Ладно, Тома, как-то нужно жить, детей наших кормить. Просто я боюсь, что торгаша из меня не получится, - сомневалась все-таки она. - Ничего, Любочка, я ведь тоже никогда не торговала. Жизнь научит, справимся. Уволились с фабрики и все деньги решили вложить в дело, поехали на поезде за товаром в другой город. Думала, это не сложно, там купила, а по возвращении продала. На самом деле она удивилась, когда увидела, что вагон набит такими же «челноками», как они с подругой. Всю дорогу учили подруг уму-разуму бывалые «челноки» - как деньги лучше прятать, где товар брать, с кем не связываться и глядеть в оба. Приехали и целой толпой ринулись на рынок, толпой не так страшно. Рынок огромный, суета, понять ничего невозможно, кто в спину толкает, кто кричит. Что покупала, как платила, что в сумку складывала, вроде показали пару вещей, а дальше все скопом выдают. Даже и рассмотреть некогда, может брак, а потому что сзади уже напирают такие же, как и она. Рыночную суматоху Люба кое-как перенесла, но еще нужно ночь пережидать на вокзале, поезд утром. Нужно как-то не уснуть и сохранить вещи. Потому что там на вокзале крадут все, что плохо лежит. Еле-еле пересидели ночь, по очереди с Тамарой смотрели за сумками. Наконец уселись в поезд с чувством облегчения, все-таки домой. Поначалу трудно было продавать, но постепенно Люба училась торговой премудрости, и вскоре стала настоящим торгашом. Уже знала, куда поехать за товаром, что приобретать, что продается быстрей. Прошло несколько лет, дела у неё шли хорошо, сын подрастал, уже вполне самостоятельный, даже мог ужин матери приготовить, а потом и помогал ей в торговле. Как-никак, но Люба даже смогла открыть небольшой магазинчик, но не с вещами, а продавала сладости, а потом со временем она расширила свой бизнес, и продавала продукты. Сын уже окончил школу, поступил в институт, жила Люба только ради своего Димочки. Она даже не задумывалась о себе, у неё была цель в жизни – вывести сына в жизнь добрым и смышленым, уверенным в себе, не знающим нужды и печали. Все сделала для любимого сына. Дима вырос на радость матери настоящим мужчиной, деловым и заботливым. После окончания института Дима познакомил мать с девушкой. Глянув на неё, Люба сразу поняла, что это будущая жена сына, её невестка. И так радостно забилось у неё сердце, когда девушка несмело протянула руку и сказала нежным голоском: - Здравствуйте, я - Оля, - и покраснела. Люба обняла её, прижала к себе: - Ну здравствуй, Оленька, ну здравствуй, дочка! Проходите дети на кухню, сейчас я вас накормлю. И так по-домашнему они все вместе обедали, разговаривали, а Любе казалось, что с невесткой она знакома уже давно. Потом было знакомство с родителями Ольги, а потом свадьба. Живут Дмитрий с Ольгой в соседнем городе, там живут её родители, а от бабушки ей осталась большая квартира с высокими потолками в старинном доме. Сделали ремонт. Все в жизни у Любы наладилось, сын устроен, работает на хорошей должности с приличной зарплатой, уже и внучка появилась. Одного только не хватает Любе - поддержки и опоры от любимого мужчины. Уже ей скоро пятьдесят, а замужем она так и не была. Она даже об этом и не задумывалась, а годы пролетели быстро, работала, старалась для себя и сына, оглянулась, а уже больше половины жизни прошло. Магазин её приносил стабильную прибыль, уже квартиру купила, оделась стильно, посещает салон красоты, и недавно приобрела небольшую машину. Жизнь как-то стала крутиться быстрей, все нужно успевать, и к детям уже ездила на машине, везла что-нибудь им, внучку нужно порадовать. Сама не торговала, были у неё две продавщицы и грузчик. Но бухгалтерию вела сама. Как-то однажды грузчик приболел, не смог выйти на работу, пришлось Любе самой таскать коробки, а что потяжелей помогал ей водитель машины, на которой привез продукты. Мужчина сам предложил помощь, глядя, как она старается поднимать коробки. Он подошел к ней и вежливо сказал: - Давайте я помогу, не дело это - тяжести женщине таскать, да еще такой симпатичной. Меня зовут Иван. - А я Люба, - ответила она просто. - Очень приятно, Люба-Любовь. Мужчина был немного седоват, крепкого телосложения, и смотрел на Любу теплым взглядом серых глаз, с какой-то грустинкой. После того, как все было разгружено, Иван сказал: - До завтра, Люба-Любовь! Теперь я буду привозить товар. Они посмотрели друг на друга, одновременно улыбнулись, потому что к ним пришла в голову одна и та же мысль. - А что, он интересный мужчина, с чувством юмора, такой уверенный и основательный. По крайней мере мне так кажется. Ну водитель, ну не благородных кровей, и не на белом коне, зато внимательный и доброжелательный, - так думала Люба до закрытия магазина. Ивана тоже пробило с первого взгляда: - Какая интересная и симпатичная женщина эта Люба-Любовь. Имя тоже подходящее, мне нравится, ассоциируется с любовью в жизни. А что, если… И она совсем не такая, как другие хозяйки своих магазинов. Любочка добрая и простая, не высокомерная, редкий экземпляр, эта Люба-Любовь. С каждым разом их тянуло друг к другу, и вот уже Иван пригласил её в кафе, подарил огромный букет цветов, рассказал о своей жизни. В разводе он уже полтора года, пришлось жене оставить дом и половину бизнеса - автомастерскую, и приехать сюда к матери. Живет пока с ней и работает водителем. Сын давно женат, живет на Камчатке, Иван собирается к нему в отпуск: - Я думаю, Любочка, мы вместе поедем к моему Егору на Камчатку. Это очень красивый край, я уже однажды был там. Просто невозможно забыть и описать эту красоту. Это нужно увидеть. Как ты на это смотришь? – с хитринкой в глазах спрашивает Иван. - На это я смотрю очень позитивно. Я там никогда не была, но наслышана, мне даже подруга с мужем рыбу оттуда привозили, вкуснятинаааа! Иван переехал к Любе, предложил замуж, и она не отказалась, весело проговорив: - Я же должна когда-то побывать замужем, почувствовать, что это такое. А то как-то даже и не серьезно в пятьдесят лет и ни разу не побывать замужем! Вот так через годы боли, унижений и слез, Любочка наконец дождалась своего счастья. Долгая дорога к счастью оказалась у неё. Автор: Акварель жизни.

Дочке у них Олеське, двенадцать лет, Олеговой падчерице тоже двенадцать. Такой возраст, переживает Татьяна, как девочка принимает Олега? Всякое ведь бывает, она смотрит на родную внучку, Олеську уж с ней -то мучается Ирина, никого не признаёт Олеська, это сейчас, а дальше, что будет? Ирина узнала, что Олег приезжает с семьёй, да откуда -то узнала, что хотят девочку оставить, принеслась ноздри раздувает, орёт чтобы Олеську Татьяна к себе взяла. - Она ваша родная внучка, каких-то привечаете, а с родной не хотите посидеть. -Ирина, да как же так? Сама не пускаешь Олесю... -Пусть у вас побудет, я хоть отдохну... И ведь именно тогда ей отдых понадобился, когда Олег собрался приехать, а как она с двумя подростками здесь будет, никто не хочет знать... Приволокла Олеську, та вещи побросала, унеслась к подружкам... Дочка Татьянина, Нина, позвонила, узнала, что Ирина Олесю привезла, в слёзы, мама других детей привечает, вон у Олега вообще, Олеська здоровая, вторая чужая девчонка, а своих родных не берёт... Да никому не отказывала Татьяна Егоровна, просто никто и не спрашивал привезла и дочка своих близнят, а они, шебутные непослушные. Что за дети сейчас пошли? Стыдно Татьяне, родные внуки, а такие...не воспитанные, все трое. Да ещё и чужая девочка, а что она сыну откажет что ли? Позвонил, попросил, редко о чём просит, собрались с Ольгой с женой, поехать отдохнуть на две недели, девочку одну не оставишь, Ольгины родители далеко на севере, оба работают ещё... Конечно, она согласилась. Вот и ждёт с волнением как будет справляться? Всю жизнь в школе проработала, ученики любили и любят её, а поди ж ты, со своими родными внучатами и боится не справится. Олег приехали к вечеру. Ольга в жизни оказалась не такой, как на фото, чуть выше Олега, на каблуках ещё, подумала Татьяна Егоровна рост-то не маленький, без каблуков бы, как раз вместе выглядели. Неужели и в жизни так ходит? Брючный костюм, видно не из дешёвой ткани, туфли опять же, не привычно такое наблюдать, девчонки -то в кроссовках всё бегают, да в тапочках без каблуков. Суровая видно, ну вот, Олежке понравилась, лишь бы не от тоски и одиночества сунулся, словно в омут... Очень уж хочется, чтобы в любви и согласии сын жил, как она, Татьяна с мужем своим, Михаилом, отцом Олежкиным и Ниночки... Пожала руку сноха новая, по - мужски прям, никаких тебе объятий, это Ирка, хоть и шебутная, но душевная, прибежит, слово мам, с языка не слазит, а ведь уже давно, два года как с другим живёт, мальчишку родила от того, а всё мамкает... А эта нет, эта суровая, сухая какая -то. Но, красивая да, на артистку похожа, неужто Олежка на красоту повёлся? А как же душевность? Не красота главное, ну да ладно, бог с ней главное, чтобы хорошо жили. А вот и внучка новоявленная, ну видно, что в мать тоненькая высокая, одно лицо с матерью. Яной представилась, не капризничает, сумку свою сама взяла, стоит ждёт, смотрит выжидающе... Проводила в дом, с сыном обнялись, он вроде застеснялся, наверно перед женой неудобно, она-то вон какая, строгая, серьёзная. Побыли немного, отдохнули и собрались обратно, ночью самолёт. -Олежек, не побыли даже. -Мам, мы из отпуска приедем и побудем, не переживай Ольга с работы прям, мы её забрали с Янкой, она даже не переоделась, ну всё, мам...Если денег не хватит напишешь, я ещё переведу. -Да ты что? Как не хватит, ты что... А Нина с Ириной и не подумали, что детей кормить надо, кольнула мысль, Олежка молодец, позаботился, видимо Ольга его так решила, ишь ты, всё продумано у неё. Отчего-то Татьяна искала изъяны в новой снохе. Остаток дня и вечер прошли вроде бы неплохо. Девочки познакомились, но не проявили друг к другу интереса. Олеська показывала всем видом, что она здесь главная, близнецы баловались, Яна сидела тихонько в телефоне. -Бабушка, - Татьяна вздрогнула, услышав чужой голос, - давайте я посуду вымою, вы скажите, что ещё помочь. -Нет, не надо отдыхай. -От чего? – удивилась Яна, - я не устала. Девочка оказывалась всегда рядом, что бы не начала Татьяна делать, новоиспечённая внучка была тут, как тут. Вот привязалась назойливая какая, - думает Татьяна Егоровна, пошла бы хоть вон на речку бы сходила. А Яна уже собирает смородину быстро и ловко, стараясь не стрясти ягоду. увидела Олеська, тоже пришла, выпросила баночку мол, собирать буду. Да не хватит у неё терпения собирать, такая егоза, нет собирает, даже с Яной о чём-то говорят. Близнецы тоже прибежали просят банки, собирать ягоды… Ты гляди – ка, а? Руки все помыли перед едой, Олеська не замолкает такая же болтушка, как и мать, близнецы тоже трещат. -А давайте в игру поиграем – говорит Яна. - Ещё не лучше, игры за столом ой, что сейчас будет. Только рот открыла, чтобы пресечь все эти игрища, как девочка продолжает. - Когда я ем, я глух и нем, кто первый заговорит за столом, тот за всеми посуду весь день моет. -А если не заговорит никто? - спрашивает Олеська. -Нууу, тогда каждый за себя. -А мы не умеем, - говорят близнецы, да и Татьяна хотела сказать, что это ещё, кого там они намоют, а ей потом перемывай, да эта девочка опять за своё, - а мы научим, правда Олеся. И Олеська, смотрите – ка, кивает, учительница тоже, хоть бы за собой научилась со стола убирать, ну ни к чему Ирина не приучает ребёнка. Дети молча ели, да ещё и на перегонки, близнецы -то, смотри как стараются, то приходится уговаривать, с ложечки кормить, а то смотри, всё под чистую съели, да в голос сказали, что они первые. Смеются девчонки, вот кто посуду будет мыть. Татьяна попробовала было прогнать их всех с кухни, пошутили мол и хватит, да куда там, эти вцепились, мыть сами будем. Внутренне содрогаясь от того, что сейчас будет с её кухней, Татьяна вышла на улицу, чтобы перевести дух. Хохот, выкрики. Заходит кухня блестит, посуда скрипит. -Бабуль, мы пол помыли, что ещё сделать? – Это Олеська, которая палец о палец... которая… Не ожидала Татьяна Егоровна, что будет гордиться внуками, а ведь это Яна, девочка эт, внучка не родная. -Бабушка, а можно я блинчики пожарю утром? Олеся хочет научиться. Татьяна чуть не икнула от неожиданности кивнула молча, надеясь, что забудут до утра, а утром проспят до обеда… Проснулась Татьяна от сдавленного хихиканья и запаха блинчиков. Бегом на кухню сидят, счастливые. -Бабушк, мы тебя заждались, – пищат близнецы, - мы уже блинов нажарили, девочки нам разрешили тоже мешать тесто, мы вот так вилками, дррр, делали, потом ещё будем. -Бабуля, идём пить чай… Что с детьми творится? Огород вечером поливают, сами моются, весь день заняты, то одно спросят поделать, то другое… Нина позвонила спрашивает, как ребята? -Да книжку вон читают. -Чего? -Девочки им по очереди читают, приключения Тома Сойера, а они слушают затаив дыхание. -Мам…а ты точно про наших детей говоришь? -Точно, – смеётся Татьяна Егоровна. Нина с мужем приехали вечером за ребятами, те в слёзы, с сёстрами весело. А дома опять сидеть в четырёх стенах. -Тётя Нина, оставьте ребят, они такие классные – просит Яна, Олеська поддакивает. Олеська? Которая терпеть не может их? Обзывает головастиками, она стоит в обнимку с одним из близнецов и просит оставить… -Это всё Яночка, – шепчет Татьяна Егоровна. – Нина ты бы видела они же ей в рот заглядывают, они всё делают вместе. Чудо, а не дети. -Может…может на речку их всех свозить? – спрашивает неуверенно муж Нины, он просто не узнаёт своих мальчишек. И все дружной толпой бегут в машину и едут на речку, и даже там, даже на реке, не надо бегать и кричать до хрипоты, дети ведут себя прекрасно… -Как вы так приучили своих деток, все такие воспитанные, – говорит нервная женщина, которая не может справиться с одним мальчиком, - правду говорят, чем больше детей, тем лучше. Что они сами себя воспитывают. Нина с мужем улыбаются…Все думают, все четверо - это их дети. -А я рано одна начала дома оставаться, - рассказывает вечером Яна Татьяне Егоровне, - мама же на работе, командировки были, как тоже откажется она? Карьеру строила, чтобы меня кормить, папа женился на другой, уменьшили алименты, потому, что там ребёнок родился, жена его подала на алименты. Меня к себе не брал, да я сама справилась. Мама плакала, а что делать? Я бы и в этот раз сама справилась, да дядя Олег сказал, что ему совесть не позволит отдыхать, зная, что ребёнок то есть я, в жару, в квартире сидит…Они меня с собой хотели взять, но что это за свадебное путешествие получилось бы? С ребёнком, что смеяться. Какая рассудительная, -думает Татьяна Егоровна, - а не оттуда ли сухость Ольгина, что одна тянула лямку, не может пока расслабиться… Перед сном обняла всех бабушка Таня, Яну тоже, прильнула девочка к ней на секундочку… Ах ты ж батюшки, да ребёнку тепла хочется… Мама -то, видимо аскет, то-то она смотрела, как близнецы Нину обнимали… Вскоре и Яна привыкла, что бабушка обнимает ребят, сядут, облепят бабушку и сидят, слушают её рассказы о работе, об учениках, кто кем стал. Ирина позвонила, за Олеськой приехать, та в слёзы, остаться просит. -Поди устали там, я же знаю какая она… -Хорошая, Ирин, я тебе сейчас расскажу… -Уедете, а я скучать буду, -говорит Татьяна Егоровна. -А мы у тебя бабушка жить останемся – говорят близнецы. -Не угрожайте бабушке, - шутят девочки, весело, спокойно у них. Приехали Олег с Ольгой радостные, загорелые. Ольга даже вроде немного мягче стала. Татьяна заметила, как несмело обняла Яна мать и как Ольга неумело прижала к себе дочку. -Научится, она научится, подумала Татьяна Егоровна и…обняла Ольгу… -Сестричка моя, я буду скучать, - плачет Олеся, пап, тёть Оля, а можно к вам приезжать в гости. -Конечно, в голос говорят Ольга с Олегом. -И мы, и мы, - заявляют близнецы. На следующий год, наблюдала Татьяна Егоровна, как свободно и тепло обнимает Ольга Яну, ребятишек, Олеську. Оттаяла, с удовольствием думает Татьяна. -Мам, представляете, мы ей с Олежкой говорим поехали с нами, а она нет упёрлась, к бабушке в деревню, - и это та Ольга, сухарь, да нееет... Улыбается Татьяна Егоровна, прижимая к себе внучку Яночку вспоминает, как боялась год назад этой встречи… -Ба, а Олеся когда приедут? -Выехали, Нина звонила… -Всё родители, пока…я пошла, мне надо вещи разложить, да и вообще… Улыбаются взрослые, глядя на маленькую хозяюшку, аблюдая, как Яна схватив тряпку вытирает невидимую пыль...Бабушкина помощница. -Спасибо за внучку, – шепчет Татьяна Егоровна Ольге. (Автор Мавридика д.)

Лера только вздохнула в ответ, кивая. А Лидия Алексеевна чуть скуксилась, повела плечиком, но промолчала. Не захотела себе праздник портить. Именины, как-никак. Вот и нечего растрачивать хорошее настроение на лишних людей, ничего не понимающих в поэзии. Лишней на празднике была, конечно, Лера. Свекровь всегда умела дать ей понять, что литературный язык не чужд семейству Некрасовых, да и вообще образование – это основа всего. Вот только у Леры его нет и не предвидится. И вообще, Павлику Лера не пара. Павел Сергеевич Некрасов, сын Лидии, человеком был мягким, конфликтов на дух не переносил, а потому, всегда пугался, когда Лидия Алексеевна вдруг начинала «воспитывать» невестку. - Мамочка, ангел мой, не нужно! Ведь Лера ничего плохого сказать или сделать не хотела! Давайте жить дружно, а? Что нам делить? Ведь мы семья! Лера всякий раз порывалась сказать, что делить полагается его, Павла. Внимание, доброту и желание угодить всем и каждому в маленьком семействе. Но она прекрасно понимала, что никакого толку от этих бесед не будет. Павел любил мать, но и жену свою любил не меньше. А потому, все конфликты заканчивались, как правило, одинаково. Высоченная температура валила с ног Павла, и Лере не оставалось ничего другого, как только вежливо отвечать на многочисленные вопросы свекрови, которыми та сыпала исключительно по телефону, так как страх заразиться от сына был всегда сильнее желания его проведать лично. Выражался ли так стресс у Павла, или же это были просто совпадения, но Лера мужа своего любила, волновать не хотела, а потому терпела, стараясь как можно реже встречаться с его матерью. Отношения Леры и Лидии Алексеевны были мало похожи на не раз описанные в анекдотах свары свекрови и невестки. Не было такого. Было просто тихое презрение со стороны одной, считавшей девушку «без роду и племени» выскочкой и приживалой, и, как бы это ни прозвучало странно, жалость, со стороны другой. Да, Лера свою свекровь жалела. Потому, что никак не могла понять, почему количество прочитанных книг и умение правильно выбрать вилку во время «парадного» обеда, позволяет сделать вывод – хороший человек или не очень. У нее насчет этого были свои понятия. Лера выросла в спальном районе одного из крупных промышленных городов. Родители ее были работягами, которые лучшим отдыхом считали рюмочку под хорошую закуску и компанию, в которой никогда не вели бесед о книгах или музыке. Здесь в ходу были другие разговоры. И пусть Лера ничего в них не понимала, она выходила вместе с родителями на субботники весной и осенью, приводила в порядок двор и детскую площадку, красила качели и турники, на которых потом болталась с подружками вниз головой, радуясь, что мама позволила надеть новенький спортивный костюм, привезенный отцом из Москвы, куда он мотался по каким-то своим делам, а после неслась к одной бабушке, которая жила на соседней улице, чтобы помочь, и тут же, снабженная каким-нибудь гостинчиком, к другой. И там, и там ее ждали. И не только для того, чтобы вручить тряпку и попросить протереть полы или сбегать в магазин. Нет! Ее ждали теплые руки и, пусть и скупое, не слишком правильное, как сказала бы Лидия, но участие. Бабушки Леры не знали красивых слов, и не читали наизусть стихов, но они умели с ходу определить, что у внучки смутно и тоскливо на душе, а совет, данный ими вовремя и по делу, всегда находил отклик в ее сердце. Лера знала, что ее любят. - Ты почему раздетая?! – упирала руки в боки бабушка со стороны отца. – Что это за вид?! - Ба, там тепло! – Лера одергивала модную юбочку, купленную накануне мамой, которая считала, что девочка должна быть одета не хуже других. - С носу потекло! Чтобы я тебя без теплых штанов больше не видала! Так матери и передай! Застудишься – как рожать будем?! Лера чмокала в подставленную щеку бабушку и вылетала из ее квартиры с рублем в кармане, выданном на кино-мороженное, и напутствием: - Блюди себя-то, детка! Это главное в жизни! Другая бабушка первым делом усаживала Леру за стол и не успокаивалась, пока та не выкатывалась шариком в коридор, так как время поджимало, и пора было на тренировку или заняться уроками. - Ох, заездили ребенка… - Бабуленька, мне нравится танцами заниматься! - Ну, ладно! Иди! Погоди-ка, на вот тебе! Полакомишься чем-нибудь, а то худая, как щепка! - Мне бабушка уже дала рубль. - И я дам! Нельзя, что ли? Иди уже! И передай привет баловнице! Скажи, что я ее на чай жду! - Передам! Этот мир был совершенно не похож на тот, в котором вырос Павел, с театральными постановками, расписанными по графику, с книгами в тиши библиотеки, под которую в большой квартире была выделена отдельная комната, и роялем, на котором никто не играл с тех пор, как не стало отца Лидии, который был известным композитором. С рояля полагалось смахивать пыль специальной метелочкой и не дышать на его клавиши, которые, по уверениям хозяйки, еще хранили тепло рук прежнего владельца. Лера с Павлом никогда бы не встретились и не имели бы даже шанса познакомиться, если бы не случай. Родители Леры, которые мечтали о том, чтобы девочка получила приличное образование, отправили ее после школы в Москву. Поступать. Чего им это стоило, Лере даже подумать было страшно. Родители об этом молчали, а Лера спросить боялась. - Учись! Ты у нас одна. Помогли бабушки, которые съехались и сдали одну из своих квартир, родители влезли в кредит, и Лера, снабженная таким количеством напутствий, что не помнила и половины от их обилия, отправилась покорять столицу. Поступила она с первого раза, что было сродни чуду. Нет, училась она всегда хорошо, но уровень подготовки все-таки оставлял желать лучшего. Но Лера не привыкла отступать. Просидев за учебниками все время, которое оставалось до экзамена, она собралась и вполне прилично сдала экзамены. И, увидев себя в списках, так обрадовалась, что пулей вылетела из университета, мечтая, наконец, увидеть столицу, но на ступеньках оступилась и сбила с ног полноватого, но очень симпатичного парня в очках. Очки приказали долго жить, а парень помогая подняться на ноги Лере, неожиданно даже для самого себя, выдал: - Вы такая красивая! Как солнце! Боже, что я несу! Позвольте пригласить вас на свидание?! Умоляю! Не отказывайте мне сразу! Хотя бы минутку подумайте! - Я… - Милая девушка, поверьте, я не всегда такой смелый! И вообще, я с девушками как-то не умею общаться. А с вами почему-то хочется. Почему? - Не знаю, - отмерла, наконец, Лера. – Но бабушка говорит, что если чего-то очень хочется, то немножко можно. Правда, это она про мороженое, когда горло болит. - Интересный пример, - Павел спохватился и убрал руки с талии Леры. – Простите… - А вы точно меня хорошо разглядели? – рассмеялась Лера, глядя на его смущение и алевшие щеки. – Очки-то тю-тю! - Для того, чтобы понять, насколько вы красивы, они мне не нужны! – тихо ответил Павел и протянул Лере руку. – Идем? - Куда?! - А куда угодно! Лишь бы вместе! Они бродили по Москве до самого утра. О чем-то говорили, чем-то делились, и никак не могли понять, как так получилось, что встреча была дана им именно в тот момент, ведь казалось, что знают они друг друга всю жизнь, настолько легко и просто им было. Встречались они почти год. Лера просто летала все это время. Она уже понимала, что не просто влюбилась в Павла. Они буквально дышали друг другом. И все это спокойно, размеренно, в полной уверенности, что так и будет до конца дней. Больше всего они хотели узаконить свои отношения и начать жить вместе. Но эту мечту пришлось отложить. Лера вынуждена была оставить учебу и уехать домой. Сначала ушел из жизни ее отец, внезапно, неожиданно для всех. Он никогда не жаловался на сердце, но именно оно стало причиной того, что Лера вмиг осиротела. Потому, что мама ее не перенесла такого удара. Сначала она легла, отвернувшись к стенке и отказавшись разговаривать даже с дочерью. А через пару недель после того, как Лера вернулась домой, ее маму хватил инсульт. И, конечно, ни о каком возвращении в Москву речи уже не шло. Теперь на Лере была мама и две бабушки, которые разом сдали, но старались держаться ради внучки. Уезжая из Москвы, Лера попыталась было вернуть тоненькое золотое колечко, которое подарил ей Павел, прося ее руки. - Паша, я вряд ли вернусь. Сам понимаешь. Я нужна дома. А ты… Ты умный, красивый и очень-очень хороший! Ты найдешь еще ту, которая станет тебе хорошей женой! – Лера старалась не плакать, но слезы-предательницы катились и катились по щекам. - Я уже нашел, - спокойно ответил Павел, надевая колечко обратно на тонкий Лерин палец. – Другая мне не нужна! - Но мы же не сможем быть вместе! – Лера была в отчаянии. - Кто это сказал? – все так же спокойно отвечал ей Павел. – Просто нужно все обдумать и решить, как дальше. Лера тогда подумала, что это был просто благородный порыв. Ее Павел и не мог поступить иначе. Но оказалось, что слова у этого, молодого еще, человека, с делом не расходятся. Не прошло и месяца, как на пороге родительского дома Леры появился Павел. - Я приехал. - Проведать? - Нет. Остаться с тобой. - Паша, ты же понимаешь, что моя жизнь совершенно не похожа на твою? - А наша? Какой она будет? – Павел обнял свою невесту. – Пусть будет хорошей? Попробуем? - Да… Его поступок Лера оценила по достоинству. Павел оставил хорошую должность в столице, попросив перевода в филиал фирмы, в которой работал, и через пару месяцев они с Лерой тихо расписались и зажили одной семьей. Свадьбу играть не стали. Не до того было, а потому со свекровью своей Лера познакомилась только через год, когда не стало мамы и пришлось ехать в Москву, чтобы забрать документы из университета. Оставить бабушек Лера не могла, да и к тому же ждала ребенка. До учебы ли ей было? Лера решила отложить этот вопрос и получить образование позже. Работа у нее уже была. Мамина подруга устроила ее в свой салон красоты неподалеку от дома, администратором. А увидев, как хорошо справляется Лера со своими обязанностями, доверила ей управлять сетью своих салонов. - Девочка ты толковая. Подучим тебя, на курсы отправим, и будешь моей правой рукой. Я тебе полностью доверяю, Лерочка. Мама твоя, Царствие ей Небесное, очень гордилась бы тобой! Я знаю… Союз Леры и Павла оказался на редкость удачным. Она старалась сделать все, чтобы мужу было тепло и спокойно, а он – помогал ей, как мог, в уходе и за мамой, и за бабушками. И только одному человеку все происходящее не нравилось категорически. Разумеется, Лидии Алексеевне. Она давно уже присмотрела для сына невесту и строила далеко идущие планы, которые в одночасье рухнули, благодаря какой-то странной, неведомо откуда взявшейся девице без роду и племени. Лидию Алексеевну сложившаяся ситуация бесила, словно волос в супе. Как?! Как мог ее мальчик, прекрасно образованный, знающий три языка и имеющий высшее образование, связаться с такой женщиной?! Что держит его возле ее юбки?! Какими такими чарами может владеть эта невзрачная девица, когда вокруг Павлика всегда был целый цветник из красавиц! Почему же именно она?! Этого Лидия Алексеевна постичь была не в состоянии. Но сын у нее был один, его решения она, воспитывающая Павла мужчиной, вынуждена была уважать, и ей пришлось смириться на время. Лидия рассчитывала на то, что пыл первой влюбленности когда-то пройдет, и у Павла откроются глаза. Но ее надежды все никак не хотели себя оправдывать. Павел продолжал жить с женой, навещая мать лишь изредка и на очень короткий срок. - Прости, мама, мне пора. Лера там одна, а ей сложно. Все-таки, она у меня очень хрупкая. Лидия Алексеевна поджимала губы, но молчала, понимая, что отношение к жене – показатель. Если Павел так бережет свою девчонку, то не сможет отвернуться и от матери, когда придет время. Узнав о беременности Леры, Лидия кусала локти и рыдала в подушку неделями, но и тут смогла себя уговорить, что алименты никто не отменял, а ребенок может стать хорошим триггером для развода. Однако, и тут просчиталась. Дочь Павел обожал. Для него появление на свет этой крохи с его глазами стало настоящим откровением. - Она такая маленькая, Лерочка… Я боюсь ее на руки взять… - Не бойся, Паша! Она же твоя! Как ты можешь ей навредить? Маленькая Дашенька росла в такой же любви и заботе, как когда-то Лера, став настоящим лучиком счастья, буквально возродившим семейство. Даже бабушки воспряли и на перебой предлагали помощь с малышкой. К сожалению, продлилось все это недолго. Даше исполнилось три, когда Павел и Лера вернулись в Москву. Лера, потерявшая за короткий период маму и обеих бабушек, очень тяжело перенесла переезд. С одной стороны, она понимала, что оставаться там, где больше не было людей, которые ее любили, будет невыносимо, но с другой – это было прощанием со всем тем, что она знала раньше, чем жила и дышала. Прощание с родным домом… К счастью, жить с Лидией Алексеевной ей не пришлось ни дня. Павел, понимая, что когда-то этот день настанет, позаботился о том, чтобы небольшая трехкомнатная квартира, которая досталась ему от бабушки со стороны отца, была отремонтирована и готова принять его семью. Со свекровью Лера пересекалась только по праздникам. С внучкой Лидия Алексеевна общаться желанием не горела, а вот за Павла взялась со всей серьезностью, прекрасно понимая, что чем дольше ячейка общества, созданная сыном, существует, тем сложнее будет ее ликвидировать. Лидия Алексеевна быстро поняла, что нахрапом уладить этот вопрос у нее не получится. А потому, посоветовавшись с подругами, решила брать измором. Она не травила Леру в открытую, но не упускала возможности немного поддеть ее, указав на ошибки, которые та допускала за столом или в речи. Мелкие колкости, которые и вредностью-то назвать было нельзя, задевали Леру, но она старалась не показывать этого мужу. У нее был совершенно иной пример перед глазами. Ее бабушка со стороны отца очень уважительно относилась к Лериной маме. Там не было реверансов, а возникающее недопонимание могло быть разрешено под час крутым и очень непростым разговором, но в любой момент, когда нужна была помощь или поддержка – мать Леры ее получала в таких объемах, что от обиды не оставалось и следа. А любовь к Лере со стороны бабушки компенсировала вообще все. Мать не раз говорила Лере: - Если твоего ребенка любят – лучше для тебя и быть ничего не может! За это я все, что угодно простить готова! Тем более, что и прощать-то нечего. Так, мелочи жизни. У кого их нет?! Как же я хочу, Лерочка, чтобы тебе досталась такая же свекровь! Чтобы любила тебя и поддерживала во всем. Не слушай злые языки! Постарайся найти общий язык с той, с кем сведет тебя судьба. И помни – если муж у тебя хороший, то его кто-то таким сделал. А кто, если не мама? Она же воспитывала. Лера помнила мамины наставления и старалась, как могла, найти общий язык со свекровью. Выбирала подарки, предварительно согласовав это с мужем, узнала, какие цветы любит Лидия, и регулярно дарила свекрови билеты в театр. Но все это нисколько не радовало мать Павла. Она вежливо принимала подношение, но тут же находила какой-нибудь повод, чтобы уколоть невестку. Мимоходом, даже не думая о том, что ее слова могут задеть чувства Леры. Какие чувства?! Откуда они могут взяться у этой простушки?! Лера же молчала, понимая, что свекровь ей все равно не переделать, а мужа волновать – затея не из лучших. У Павла не все ладно было со здоровьем. Лера уговорила его пройти обследование и четко следовала рекомендациям врачей, держа мужа на диете и стараясь хотя бы в дома избавить его от стресса. Лидия Алексеевна же все эти действия называла не иначе, чем «глупости». - Лерочка, вы слишком впечатлительны! Нельзя же все сказанное принимать на веру! Павлик совершенно здоров! У него в детстве не было никаких проблем со здоровьем. Он хорошо питался, много времени проводил на свежем воздухе, занимался спортом. Откуда, в таком случае, могут взяться эти мифические сбои в организме?! Чушь! - Но ведь врачи… - Врачи – тоже люди! И им нужно зарабатывать. Вот они и рады стараться! Павел, а ты никого не слушай! С тобой все в порядке! Ешь торт! - Мама, мне нельзя столько сладкого. - Глупости, я сказала! Обидеть меня хочешь?! Тут уже Лера не выдерживала и прыскала тихонько от смеха. - Что смешного? – хмурилась Лидия Алексеевна. - Я это выражение слышала лишь однажды. Когда во дворе нашем выпивали два соседа и весьма усердно пытались доказать друг другу, что нужно уважать собеседника. - Ну, конечно! Что еще от вас, милая, можно было услышать?! Я все время забываю, в каких условиях вы росли! - Мама! – Павел начинал сердиться не на шутку, и Лидия Алексеевна умолкала, понимая, что ссориться с невесткой при сыне не лучшая затея. Мелкие стычки, впрочем, ни разу не переросли в мало-мальски серьезный конфликт. Лера умело держала дистанцию, а Лидия Алексеевна все никак не могла найти достаточно веский повод, чтобы положить конец этому затянувшемуся противостоянию. Решил все случай. В тот вечер, когда все случилось, Лидия Алексеевна приняла решение брать быка за рога. В конце концов, сколько можно терпеть?! Того и гляди, ушлая девица надумает рожать второго ребенка, и тогда Павлика точно уже никак не оторвать будет от этой пигалицы. Он всегда был ответственным мальчиком, а тут – дети… Большей привязи природа пока не придумала. Значит, нужно что-то решать сейчас, пока не стало слишком поздно! И Лидия Алексеевна взяла в руки телефон. - Павлуша, что-то нехорошо мне… Сердце, наверное… - Мама, скорую! - Приезжай! Я же даже до двери дойти не могу… Павел не приехал ни через час, ни через два… Лидия Алексеевна приготовила ужин, рассчитывая на долгую беседу с сыном без «лишних ушей», несколько раз набирала номер Павла, но он был недоступен. А ближе к полуночи ей позвонила Лера. - Паша в реанимации. Приезжайте. Не слушая расспросов, она наскоро продиктовала адрес клиники и еще раз попросила: - Приезжайте… Лидия Алексеевна схватилась за сердце. Теперь уже по-настоящему. Что случилось с ее мальчиком?! Почему все так?! К счастью, сосед-таксист, услугами которого Лидия Алексеевна иногда пользовалась, оказался дома. - Саша, срочно! Мне нужно к сыну! - Не вопрос. Свезем! – не стал тратить лишних слов Александр. В дороге он не тревожил расспросами свою пассажирку, понимая, что не до того Лидии. Но, припарковавшись у больницы, подхватил ее под локоток и направил к входу. - Саша, спасибо! Я сама… - Ага! Как же! – отрезал Александр. – Шагай шустрей. А я рядом побуду пока. Леру они нашли быстро. Она сидела в коридоре, держа на коленях уснувшую дочь. - Что случилось?! Как Павлик! – закричала было Лидия Алексеевна, но Лера, впервые за все время их знакомства, шикнула на нее, призывая к порядку. - Тише! Здесь нельзя шуметь. Да и Дашу разбудите… Александр усадил рядом с Лерой побелевшую от страха Лидию и протянул руки: - Давай, кроху-то! Поди все руки оттянула уже себе? Поговорите пока, а я покачаю. Лера подняла на Александра глаза и без слов протянула ему ребенка. - Вот так! Умница! А я тебе сейчас водички принесу. Что-то не нравишься ты мне. Больно бледная. Глядя, как Александр шагает по коридору с маленькой Дашей на руках, Лера заговорила. - Ему плохо стало за рулем. Начался приступ. Паша не справился с управлением… - Господи, да почему?! – Лидия Алексеевна вскочила было, готовая уже бежать и узнать новости из первых уст, от врачей, но Лера остановила ее. - Не мешайте! Пусть делают, что могут. Я же говорила, что ему нельзя нервничать… И Лидия Алексеевна вдруг замерла на месте. До нее начали доходить слова невестки и это осознание просто сразило ее. Это же она! Она во всем виновата! Она сказала Павлику, что ей плохо! А он всегда был хорошим мальчиком, которому небезразлична была чужая боль, вот и кинулся! - Что же я натворила? – вырвалось у Лидии хрипом. – Что я наделала… И чьи-то руки, тонкие, но сильные, подхватили ее, обнимая. - Тише… Не надо так! – Лера почти вырвала из рук Александра бутылку с водой и брызнула в лицо свекрови, приводя ее в чувство. – Он жив! Слышите?! Жив! А с остальным мы справимся! Эта ночь стала самой страшной в жизни обеих женщин. Они то ходили по коридору, пытаясь прогнать непрошенные страхи, то сидели, обнявшись, молча, боясь спугнуть тишину ненужными словами. Не было больше между ними обиды и непонимания. Было только одно – то, что билось, рвалось ввысь с каждым вздохом: - Господи, спаси и сохрани… Павел выжил. Врачи сделали все возможное и невозможное для того, чтобы свести последствия аварии к минимуму. - Я не знала, что ты так его любишь… - А вы не спрашивали… - Лера… - Не надо! Было и прошло! - Спасибо… - Дашу к себе возьмете на пару дней? Я пока здесь, в больнице побуду. Хочу быть рядом, когда Паша в себя придет. - Зачем ты спрашиваешь… Спустя год по дорожкам сквера, неподалеку от дома Леры и Павла, медленно пройдут с коляской две женщины. - И ты представляешь, она чуть с кулаками не кинулась на Карабаса-Барабаса! Я ее еле успокоила! – смеясь рассказывала Лидия Алексеевна Лере про поход с внучкой в кукольный театр. - Вся в Пашу! Он такой же добрый! – Лера поправила одеяльце сыну и глянула на часы. - Я мне кажется, что все-таки в маму больше, - покачала головой Лидия. - Почему? - А она в конце постановки Карабаса-Барабаса пожалела. Всем хорошо, говорит, а ему – плохо. Пожалеть надо! Лера ничего не ответила Лидии Алексеевне. Просто глянула на свекровь, и улыбнулась. Автор: Людмила Лаврова 💬 Это только малая часть того, что мы публикуем в группе. Подписывайтесь и читайте остальные рассказы ❤

Кофе с пирожными Поехала я в один монастырь на всенощную и на исповедь. Приехала к началу, но очень хотела есть. А там, недалёко от входа, монастырский ларёк с выпечкой, чаем-кофе и всякими другими вкусностями. Заняла очередь, и когда она как раз подошла, передо мной влезает мужик. "Я уже отстоял, брал только что, так что будьте добры" и т.д.“ Отвратительный мужик! Бритоголовый, на понтах. Кошелёк толще моей сумки, куда помещается абсолютно все. Шлейф одеколона… — Мне кофе! — Говорит. — Два! — Растворимый? — Спрашивает продавщица. — Мне натуральный и самый лучший, — понтуется мужик. А "бритый" ещё заказал каких-то пирогов, пирожных, ещё чего-то… "Что, жена не может испечь, или любовница? — думала я про себя. — И вообще, я на исповедь опаздываю." И бросаю на него такие взгляды, что он просто в пепел сгореть должен. Но на меня он даже внимания не обращал — не его полёта птица. Наконец, он взял все, что ему надо, и вышел. Пью чай, смотрю в окошко. И вижу, как этот наглый мужик свой "самый лучший натуральный кофе" бомжам отдает. Они там невдалеке расположились. И пироги свои с пирожными. Я аж поперхнулась. Не выдержала, подошла к ним. — Это вы для них все покупали? — Да! У меня сегодня день рождения. Угощаю вот. Принюхалась — вроде трезвый. — Поздравляю! Можно я тут постою с вами? (Интересно же). — Постойте, конечно. Уши навострила, а он бомжиков расспрашивает, что с ними случилось и т.д. Подтянулись к нашей "компании" две церковные старушки. Тоже в монастырь шли. И стали бомжикам говорить, что, типа, так жить нельзя, надо работать. Ну и я поддакиваю… А мужик этот, пока мы проповедовали, штанину одному бомжу поднял, а нога вся гнилая, вонючая. Он её ощупывает. Прямо голыми руками. Я аж не выдержала: — Вы не боитесь? — Я же ВРАЧ, — говорит. Осмотрел, написал на бумажке какое-то лекарство и денег бомжу дал на него. Смотрю я на дядьку, а ведь нормальный мужик. Глаза добрые. А чего я про него только не подумала. А бомжи — довольные. Пирожные с кофе лопают… И поплелась я на свою исповедь. Только толку-то…