ДАВАЙТЕ ПОЧИТАЕМ!

ВОТ И ВСЁ, ДО ЗАВТРА! ВОЛШЕБНЫХ СНОВ!

ОСЕНЬ ПУШКИНА *** 12 сентября 1830 года Александр Пушкин отправился в имение своего отца Болдино принимать во владение свою часть наследства. Другу Петру Плетневу поэт писал в тот день: «Осень подходит. Это любимое мое время — здоровье мое обыкновенно крепнет — пора моих литературных трудов настает — а я должен хлопотать о приданом да о свадьбе, которую сыграем Бог весть когда. Все это не очень утешно. Еду в деревню, Бог весть, буду ли там иметь время заниматься и душевное спокойствие, без которого ничего не произведешь…» Болдино, находившееся в Нижегородской губернии, с конца XVI века принадлежало Пушкиным. Теперь отец передавал в дар сыну для поправки его дел 200 душ из деревни Кистеневка, в десяти верстах от Болдино. Пока поэт оформлял все бумаги, разразилась эпидемия холеры, вынудившая власть выставить карантинные посты и запретить выезд. Пушкин на три месяца оказался заперт в деревне, больше беспокоясь о невесте, не успевшей покинуть Москву, чем о себе. «Болдинской осенью» назвали этот период взлета творческих сил поэта. За эти месяцы поэт закончил работу над «Евгением Онегиным», написал «Повести Белкина», «Маленькие трагедии», поэму «Домик в Коломне», около 30 стихотворений. Три года спустя здесь же осенью Пушкин сочинил «Медного всадника», «Пиковую даму», сказки. Пушкин остался в полном одиночестве. Усадьба была запущена: на 11 комнат приходилось 24 стула, 6 кресел, 4 стола и дивана. Зато через сад тянулась липовая аллея, в конце которой стояла полюбившаяся поэту скамейка. В сочиненной здесь «Элегии» Пушкин написал: Безумных лет угасшее веселье Мне тяжело, как смутное похмелье. Но как вино — печаль минувших дней В моей душе чем старе, тем сильней. Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе Грядущего волнуемое море. Но не хочу, о други, умирать; Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать, И ведаю, мне будут наслажденья Меж горестей, забот и треволненья: Порой опять гармонией упьюсь, Над вымыслом слезами обольюсь, И, может быть, на мой закат печальный Блеснет любовь улыбкою прощальной.

НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ "ОСЕННЕЕ УТРО" *** Обрываются речи влюбленных, Улетает последний скворец. Целый день осыпаются с кленов Силуэты багровых сердец. Что ты, осень, наделала с нами! В красном золоте стынет земля. Пламя скорби свистит под ногами, Ворохами листвы шевеля. *** Облетают последние маки, Журавли улетают, трубя, И природа в болезненном мраке Не похожа сама на себя. По пустынной и голой аллее Шелестя облетевшей листвой, Отчего ты, себя не жалея, С непокрытой бредёшь головой? Жизнь растений теперь затаилась В этих странных обрубках ветвей, Ну, а что же с тобой приключилось, Что с душой приключилось твоей? Как посмел ты красавицу эту, Драгоценную душу твою, Отпустить, чтоб скиталась по свету, Чтоб погибла в далёком краю? Пусть непрочны домашние стены, Пусть дорога уводит во тьму, - Нет на свете печальней измены, Чем измена себе самому.

РОСТРОПОВИЧ И ВИШНЕВСКАЯ *** Они стали мужем и женой через четыре дня после знакомства и душа в душу прожили долгую и счастливую жизнь. Любовь гениального виолончелиста, интеллигентнейшего человека, трепетного возлюбленного, заботливого мужа и отца Мстислава РОСТРОПОВИЧА и звезды мировой оперной сцены, первой красавицы Галины ВИШНЕВСКОЙ была такой светлой и прекрасной, что её, наверное, хватило бы не на одну, а на десять жизней. Впервые они увидели друг друга в ресторане «Метрополь». Восходящая звезда Большого театра и молодой виолончелист были в числе гостей на приёме иностранной делегации. Мстислав Леопольдович вспоминал: «Поднимаю я глаза, а ко мне с лестницы снисходит богиня… Я даже дар речи потерял. И в ту же минуту решил, что эта женщина будет моей».Когда Вишневская собралась уходить, Ростропович настойчиво предложил проводить её. «Между прочим, я замужем!» — предупредила его Вишневская. «Между прочим, это мы ещё посмотрим!» — ответил он ей. Потом был фестиваль «Пражская весна», где и произошло всё самое главное. Там Вишневская, наконец, его разглядела: «Худущий, в очках, очень характерное интеллигентное лицо, молодой, но уже лысеет, элегантный, — вспоминала она. — Как потом выяснилось, узнав, что я лечу в Прагу, он взял с собой все свои пиджаки и галстуки и менял их утром и вечером, надеясь произвести впечатление».На ужине в пражском ресторане Ростропович заметил, что его дама «более всего налегала на соленые огурцы». Готовясь к решающему разговору, виолончелист пробрался в комнату певицы и поставил в её шкаф хрустальную вазу, наполнил её огромным количеством ландышей и… солеными огурцами. Ко всему этому приложил пояснительную записочку: дескать, не знаю, как вы отнесётесь к такому букету, и поэтому я, чтобы гарантировать успех предприятия, решил добавить к нему солёный огурец, вы их так любите!..Вспоминает Галина Вишневская: «В ход шло всё что только можно, — до последней копейки своих суточных он бросил мне под ноги. В буквальном смысле слова. В один из дней мы пошли гулять в сад в верхней Праге. И вдруг — высокая стена. Ростропович говорит: “Давайте перелезем через забор”. Я в ответ: “Вы что, с ума сошли? Я, примадонна Большого театра, через забор?”. А он — мне: “Я сейчас вас подсажу, потом перепрыгну и вас там поймаю”. Ростропович меня подсадил, перемахнул через стену и кричит: “Давайте сюда!” — “Посмотрите, какие лужи тут! Дождь же только что прошёл!”. Тогда он снимает с себя светлый плащ и бросает на землю. И я по этому плащу прошлась. Он кинулся меня завоёвывать. И он меня завоевал».«Каждый раз, когда я смотрю на Галю, я снова женюсь на ней». Роман развивался стремительно. Через четыре дня они вернулись в Москву, и Ростропович поставил вопрос ребром: «Или ты сейчас же придёшь жить ко мне — или ты меня не любишь, и всё между нами кончено». А у Вишневской — 10-летний надёжный брак, верный и заботливый муж Марк Ильич Рубин, директор Ленинградского театра оперетты. Они через многое прошли вместе — он не спал день и ночь, пытаясь достать лекарство, которое помогло спасти её от туберкулеза, их единственный сын умер вскоре после рождения. Ситуация складывалась непростая, и тогда она просто убежала. Отправила мужа за клубникой, а сама покидала в чемоданчик халат, тапочки, что попало и — бегом. «А куда бежать? Я даже адреса не знаю, — вспоминала Галина Павловна. — Звоню Славе из коридора: “Слава! Я иду к тебе!”. Он кричит: “Я тебя жду!”. А я ему ору: “Не знаю, куда ехать!”. Он диктует: улица Немировича-Данченко, дом такой-то. Я по лестнице вниз бегу, как сумасшедшая, ноги подкашиваются, не знаю, как я себе голову не разбила. Села и кричу: “Улица Немировича-Данченко!” А таксист уставился на меня и говорит: “Да вы пешком дойдёте — это рядом, вон там, за углом”. А я кричу: “Я не знаю, вы меня везите, пожалуйста, я вам заплачу!”».И вот машина подъехала к дому Ростроповича. Вишневскую встретила его сестра Вероника. Сам он пошёл в магазин. Поднялись в квартиру, открывают дверь, а там — мама, Софья Николаевна, стоит в ночной рубашке, с вечным «Беломором» в углу рта, седая коса до колена, одна рука её уже в халате, другая никак в рукав попасть не может от волнения... Сын три минуты назад объявил: «Сейчас приедет моя жена!». «Села она так неловко на стул, — рассказывала Галина Павловна, — а я села на свой чемодан. И все вдруг расплакались, заревели. В голос заголосили!!! Тут открывается дверь — входит Ростропович. Из авоськи у него торчат какие-то рыбьи хвосты и бутылки шампанского. Орёт: “Ну, вот и познакомились!”».Когда Ростропович регистрировал в районном загсе по месту прописки Вишневскую свой брак, регистраторша сразу узнала знаменитую солистку Большого театра и поинтересовалась, за кого же она выходит замуж. Увидев довольно-таки невзрачного жениха, регистраторша сочувственно улыбнулась , а с трудом прочитав фамилию «Ро... стро... по... вич», сказала ему: «Ну, товарищ, у вас сейчас есть последняя возможность сменить свою фамилию». Мстислав Леопольдович вежливо поблагодарил её за участие, но фамилию менять отказался. «Когда я сообщила Славе, что у нас будет ребёнок, счастью его не было предела. Он немедленно схватил томик сонетов Шекспира и с упоением стал мне их читать, чтобы я, не теряя ни минуты, прониклась прекрасным и стала создавать в себе что-то столь же возвышенное и прекрасное. С тех пор эта книга лежала на ночном столике, и как соловей над соловьихой поёт по ночам, когда она высиживает птенцов, так и мой муж всегда перед сном читал мне прекрасные сонеты».«Подошло время разрешаться от бремени. Слава в это время был на гастролях в Англии. И он просил, настаивал, требовал, умолял, чтобы я непременно дождалась его. “Без меня не рожать!” — кричал он мне в телефонную трубку. И, что самое смешное, требовал этого и от остальных представительниц “бабьего царства” — от матери и сестры, словно они могли по щучьему велению остановить схватки, начнись они у меня. И я дождалась! Вечером 17 марта он вернулся домой, окрылённый успехом гастролей, счастливый и гордый тем, что домашнее бабье царство выполнило все его приказы: жена, еле шевелясь, сидит в кресле в ожидании своего повелителя. И вот как у фокусника из волшебного ящика появляются всевозможные чудеса, так и из Славиного чемодана полетели на меня фантастические шелка, шали, духи и ещё какие-то невероятно красивые вещи, которые я не успевала и рассмотреть, и, наконец, вывалилась оттуда роскошная шуба и упала мне на колени. Я только ахала и от изумления не могла произнести ни слова, а сияющий Слава ходил вокруг и объяснял:— Вот это пойдёт к твоим глазам... Из этого ты закажи концертное платье. А вот эту материю только я увидел, мне стало ясно, что это специально для тебя. Вот видишь, как хорошо, что дождалась меня, — я всегда бываю прав. Теперь у тебя будет хорошее настроение и тебе легче будет рожать. Как только станет очень больно, ты вспомни про какое-нибудь красивое платье, и всё пройдёт.Его просто распирало от гордости и удовольствия, что он такой замечательный, такой богатый муж, что смог преподнести мне такие красивые вещи, каких нет ни у одной артистки театра. А я-то знала, что мой “богатый” муж и, как уже тогда писали английские газеты, “гениальный Ростропович”, чтобы иметь возможность купить для меня все эти подарки, наверняка за две недели гастролей ни разу не пообедал, потому что получал за концерт 80 фунтов, а остальные деньги... сдавал в советское посольство». 18 марта 1956 года родилась их первая дочь. Галина Павловна вспоминает: «Я хотела назвать её Екатериной, но получила от Славы жалобную записку. “Умоляю тебя не делать этого. Мы не можем назвать её Екатериной по серьёзным техническим причинам — ведь я буквы “р” не выговариваю, и она ещё будет меня дразнить. Давай назовём её Ольгой». А через два года на свет появилась и вторая девочка, которую назвали Еленой.«Отцом он был необыкновенно нежным и заботливым, и вместе с тем — очень строгим. Доходило до трагикомедий: Слава очень много гастролировал, и я всё пыталась его урезонить, объясняла, как он нужен своим подрастающим дочерям. “Да, ты права!” — соглашался он… и начиналось стихийное занятие музыкой. Он звал девочек. У Лены глаза заранее были на мокром месте — так, на всякий случай. А вот Оля была его коллегой-виолончелисткой, очень бойкой девочкой, всегда готовой дать отпор. Вся тройка торжественно исчезала в кабинете, а через четверть часа оттуда уже неслись крики, вылетал Ростропович, хватающийся за сердце, и следом за ним ревущие дети. Он обожал своих дочерей, ревновал их и, чтобы к ним на даче не лазили мальчики через забор, посадил вокруг него кустарник с большими шипами. Занимался он столь важным вопросом со всей серьёзностью, и даже консультировался у специалистов, пока, наконец, не нашёл надёжный сорт, чтобы, как он мне объяснил, все кавалеры клочки своих штанов на шипах оставляли.Он совершенно не мог видеть джинсы на девочках: не нравилось, что зады им обтягивают, соблазняют мальчишек; и мне выговаривал, зачем привезла их из-за границы. И вот, приехав как-то после дневного спектакля на дачу, я застала там полный мрак и траур. По земле стелился густой черный дым, на открытой веранде нашего деревянного дома догорал костёр. На полу лежала кучка пепла, а над нею стояли трое — торжественный Слава и зарёванные Ольга и Лена. Горстка пепла — вот всё, что осталось от джинсов. И всё-таки, несмотря на всю его строгость, девочки боготворили отца».Впереди у них было счастливое, но очень тяжёлое время: дружба с опальным Солженицыным, лишение гражданства СССР, скитания, успех и востребованность на мировой музыкальной сцене, прилёт Мстислава Леопольдовича в Москву во время августовского путча 1991 года, возвращение в уже новую Россию. Ростропович никогда не боялся показать своё отношение к власти. Однажды после триумфальных гастролей в Соединенных Штатах его пригласили в советское посольство и объяснили, что львиную долю гонорара он должен сдать в посольство. Ростропович возражать не стал, он только попросил своего импресарио купить на весь гонорар фарфоровую вазу и вечером доставить её в посольство, где был назначен приём. Доставили немыслимой красоты вазу, Ростропович взял её, полюбовался и... разжал руки. Ваза, ударившись о мраморный пол, разлетелась на кусочки. Подобрав один из них и аккуратно завернув в носовой платок, он сказал послу: «Это — моё, а остальное — ваше». Другой случай — Мстислав Леопольдович всегда хотел, чтобы на гастролях его сопровождала жена. Однако Министерство культуры ему в этой просьбе неизменно отказывало. Тогда друзья посоветовали написать ходатайство: мол, ввиду моего плохого здоровья прошу разрешить, чтобы меня в поездке сопровождала жена. Ростропович письмо написал: «Ввиду моего безукоризненного здоровья прошу, чтоб меня в зарубежной поездке сопровождала жена Галина Вишневская».… Золотую свадьбу звёздная чета праздновала в том самом ресторане «Метрополь», где Вячеслав Леопольдович впервые увидел свою богиню. Ростропович показывал гостям чек на 40 долларов, который ему вручил журнал «Ридерз дайджест». Корреспондент, когда брал у него интервью, спросил: «Правда, что вы женились на Вишневской через четыре дня после того, как впервые её увидели? Что вы думаете по этому поводу?». Ростропович ответил: «Я очень жалею, что потерял эти четыре дня».

ПРОСТО ТАК...ПОНРАВИЛОСЬ...

СЕРГЕЙ ЕСЕНИН *** Мало кому из поэтов на свете выпадала такая судьба: стихи до того срослись с народной душой, что растворились в ней без остатка, имя потерялось где-то по дороге. Рязанский мальчишка, какому, в лучшем случае, прочили карьеру сельского учителя, за десяток лет стал самым любимым поэтом России. И держит это звание уже сотню лет. .................................................................................................................................Весной 1915 года он приезжает в Петроград и отправляется прямиком к Александру Блоку. К первому поэту эпохи, ни больше ни меньше. С тетрадкой стихов. И добивается встречи. Блок стихи прочел и отозвался о них как о свежих и чистых. «С добрым утром!» Задремали звёзды золотые, Задрожало зеркало затона, Брезжит свет на заводи речные И румянит сетку небосклона. Улыбнулись сонные берёзки, Растрепали шёлковые косы. Шелестят зелёные серёжки, И горят серебряные росы. У плетня заросшая крапива Обрядилась ярким перламутром И, качаясь, шепчет шаловливо: *** Устал я жить в родном краю В тоске по гречневым просторам, Покину хижину мою, Уйду бродягою и вором. Пойду по белым кудрям дня Искать убогое жилище. И друг любимый на меня Наточит нож за голенище. Весной и солнцем на лугу Обвита желтая дорога, И та, чье имя берегу, Меня прогонит от порога. И вновь вернуся в отчий дом, Чужою радостью утешусь, В зеленый вечер под окном На рукаве своем повешусь. Седые вербы у плетня Нежнее головы наклонят. И необмытого меня Под лай собачий похоронят. А месяц будет плыть и плыть, Роняя весла по озерам... И Русь все так же будет жить, Плясать и плакать у забора. Дальше все завертелось. Блоковские рекомендации открыли редакции, и столица сдалась почти без боя. Золотые волосы, голубые глаза, косоворотка, распевное чтение про деревню. Петрограду показалось, что с ним заговорила сама Россия. ... Самая известная глава личной жизни Есенина похожа на придуманный сюжет, но она настоящая. Москва, осень 1921 года: на одном из вечеров поэт встречает Айседору Дункан, танцовщицу с мировым именем, что старше его на восемнадцать лет. Русского она не знала, английского не знал он, и разговаривали эти двое взглядами, жестами да горсткой общих слов. Следующей весной они обвенчались браком по-новому, расписались, и Есенин отправился с женой в долгий вояж по Европе и Америке. Поют Есенина уже век, и чего только не поют. «Клен ты мой опавший». «Отговорила роща золотая». «Не жалею, не зову, не плачу». «Письмо матери», то самое, к живой еще старушке. Половину этого репертуара люди числят народным, искренне, без задней мысли. Для поэта это, если вдуматься, награда выше всех премий: слова перестали быть литературой. Стали просто жизнью. Самое поразительное в этой биографии ее финальный аккорд. 1924 и 1925 годы, всего-то два года, а написано за них едва ли не все главное: оба «Письма», к матери и к женщине, поэма «Анна Снегина», «Персидские мотивы», выросшие из кавказских поездок. Читаешь стихи тех месяцев и не веришь, что автору нет тридцати...Столько в них итога, прощания, примирения. Столько нежности к жизни, которую человеку дают однажды. В декабре 1925 года жизнь поэта трагически оборвалась в Ленинграде. Тридцать... Любят Есенина так, как у нас любят разве что Пушкина: не умом. сердцем. Отговорила роща золотая Берёзовым, весёлым языком, И журавли, печально пролетая, Уж не жалеют больше ни о ком. Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник — Пройдёт, зайдёт и вновь оставит дом. О всех ушедших грезит конопляник С широким месяцем над голубым прудом. Стою один среди равнины голой, А журавлей относит ветер в даль, Я полон дум о юности весёлой, Но ничего в прошедшем мне не жаль. Не жаль мне лет, растраченных напрасно, Не жаль души сиреневую цветь. В саду горит костёр рябины красной, Но никого не может он согреть. Не обгорят рябиновые кисти, От желтизны не пропадёт трава, Как дерево роняет тихо листья, Так я роняю грустные слова. И если время, ветром разметая, Сгребёт их все в один ненужный ком... Скажите так... что роща золотая Отговорила милым языком. Я усталым таким ещё не был... Я усталым таким ещё не был. В эту серую морозь и слизь Мне приснилось рязанское небо И моя непутёвая жизнь. Много женщин меня любило, Да и сам я любил не одну, Не от этого ль тёмная сила Приучила меня к вину. Бесконечные пьяные ночи И в разгуле тоска не впервь! Не с того ли глаза мне точит Словно синие листья червь? Не больна мне ничья измена, И не радует лёгкость побед, — Тех волос золотое сено Превращается в серый цвет, Превращается в пепел и воды, Когда цедит осенняя муть. Мне не жаль вас, прошедшие годы, — Ничего не хочу вернуть. Я устал себя мучить бесцельно, И с улыбкою странной лица Полюбил я носить в лёгком теле Тихий свет и покой мертвеца... И теперь даже стало не тяжко Ковылять из притона в притон, Как в смирительную рубашку, Мы природу берём в бетон. И во мне, вот по тем же законам, Умиряется бешеный пыл. Но и всё ж отношусь я с поклоном К тем полям, что когда-то любил. В те края, где я рос под клёном, Где резвился на жёлтой траве, — Шлю привет воробьям, и воронам, И рыдающей в ночь сове. Я кричу им в весенние дали: «Птицы милые, в синюю дрожь Передайте, что я отскандалил, — Пусть хоть ветер теперь начинает Под микитки дубасить рожь».

ВЕРОНИКА ТУШНОВА *** I Знаешь ли ты, что такое горе, когда тугою петлей на горле? Когда на сердце глыбою в тонну, когда нельзя ни слезы, ни стона? Чтоб никто не увидел, избави боже, покрасневших глаз, потускневшей кожи, чтоб никто не заметил, как я устала, какая больная, старая стала... Знаешь ли ты, что такое горе? Его переплыть все равно что море, его перейти все равно что пустыню, а о нем говорят словами пустыми, говорят: «Вы знаете, он ее бросил...» А я без тебя как лодка без весел, как птица без крыльев, как растенье без корня... Знаешь ли ты, что такое горе? Я тебе не все еще рассказала, знаешь, как я хожу по вокзалам? Как расписания изучаю? Как поезда по ночам встречаю? Как на каждом почтамте молю я чуда: хоть строки, хоть слова оттуда... оттуда... II Мне казалось, нельзя, чтоб «Выхода нет». А вот оказалось, случается. На год, на два, на десять лет выхода нет! А жизнь не кончается. А жизнь не кончается все равно, а люди встречаются, пьют вино, смотрят кино, в автобусах ездят, ходят по улицам вместе... вместе... Называют друг друга: «Моя!» «Мой!» Говорят друг другу: «Пойдем домой!» Домой... А ты мне: «Куда пойдем?» У бездомных разве бывает дом? III Дом — четыре стены... Кто сказал, что четыре стены? Кто придумал, что люди на замок запираться должны? Разве ты позабыл, как еловые чащи темны и какие высокие звезды для нас зажжены? Разве ты позабыл, как трава луговая мягка, как лодчонку рыбачью качает большая река, разве ты позабыл полыханье и треск сушняка? Неужели так страшно, если нет над тобой потолка? Дом — четыре стены... Ну, а если у нас их нет? Если нету у нашего дома знакомых примет, ни окон, ни крыльца, ни печной трубы, если в доме у нас телеграфные стонут столбы, если в доме у нас, громыхая, летят поезда?.. Ни на что, никогда не сменяю я этой судьбы, в самый ласковый дом не войду без тебя никогда. IV Помню первую осень, когда ты ко мне постучал, обнимал мои плечи, гладил волосы мне и молчал... Я боялась тебя, я к тебе приручалась с трудом, я не знала, что ты мой родник, хлеб насущный мой, дом! Я не знала, что ты — воскресение, родина, свет!.. А теперь тебя нет, и на свете приюта мне нет! Ты не молод уже, мой любимый? А я молода? Ты устал, мой любимый?.. А я? — хоть бы день без труда, хоть бы час без забот... Все равно – в самый ласковый дом без тебя не войду... Дом мой – в сердце твоем! Ты не думай, я смелая, не боюсь ни обиды, ни горя, что захочешь – все сделаю, - слышишь, сердце мое дорогое? Только б ты улыбнулся, только б прежним собой становился, только б не ушибался, как пойманный сокол не бился... ...Знаешь ли ты, что такое горе? Его переплыть все равно что море, его перейти все равно что пустыню, да ведь нет другой дороги отныне, и нашла бы – так я не пойду другою... Знаешь ли ты, что такое горе? А знаешь ли ты, что такое счастье?

ЛЮБИМОЕ... "БЕЛОЕ СОЛНЦЕ ПУСТЫНИ" *** Композиция имеет довольно непростую, но интересную историю, и началась она задолго до того, как советские зрители услышали её в знаменитой киноленте «Белое солнце пустыни». ................................................................ Была одержана Великая Победа над фашистской Германией, и на смену тоталитарному сталинскому режиму пришла «хрущёвская оттепель», приоткрывшая «железный занавес», отделявший социалистические государства от капиталистических стран Запада. Появилась некоторая свобода слова, а в советских кинотеатрах стали показывать американские боевики, например, такие, как «Великолепная семёрка». Успех этой картины был настолько ошеломительным, что её не упустил возможности посмотреть Никита Хрущёв. Фильм так зацепил генсека, что он порекомендовал и нашим кинематографистам снимать такие хорошие приключенческо- - патриотические фильмы. Pуководству киностудии пришлось обратиться к Владимиру Мотылю. Согласившись на данное предложение и, вникнув в сценарий, Владимир Яковлевич для музыкального оформления фильма, не задумываясь, пригласил композитора Исаака Шварца, с которым вместе работал над кинолентой «Женя, Женечка и «катюша». Режиссёр, ценивший Иссака Иосифовича за умение лирически осмысливать в музыке происходящее на экране, сразу поставил перед композитором задачу: для одного из главных героев, а именно таможенника Павла Верещагина, написать песню. С определением автора стихов к этой композиции тоже проблем не было. Вне всяких сомнений им должен стать Булат Окуджава. Булат Шалвович сочинил сразу пару вариантов. Один был написан белым стихом и повествовал о казаке, который уходя на войну прощался со своей невестой. Другой начинался словами: «Ваше благородие, госпожа…». Режиссёр безоговорочно выбрал последний, она и вошла в киноленту, впоследствии названую «Белое солнце пустыни». Фильм «Белое солнце пустыни» создавали почти три года, а по меркам кинематографа для картины такого формата – это очень долго. Владимира Мотыля даже обвинили в профессиональной непригодности, но вдруг спасительная помощь пришла откуда даже не ждали. Киноленту на специальном закрытом показе представили Леониду Ильичу Брежневу. Большой любитель вестернов, генсек по достоинству оценил не только картину, но и прозвучавшую в ней песню про «госпожу удачу». После такой солидной похвалы чинить препятствия выходу на экраны страны «Белого солнца пустыни» уже никто не рискнул. Фильм у зрителей сразу стал пользоваться огромным успехом, а песня приобрела не только колоссальную популярность, но и всенародную любовь. Б.Окуджава Ваше благородие, госпожа удача, для кого ты добрая, для кого иначе. Девять граммов в сердце постой — не зови... Не везёт мне в смерти, повезёт в любви. Ваше благородие, госпожа разлука, мы с тобой друзья давно,вот какая штука. Письмецо в конверте погоди — не рви... Не везёт мне в смерти, повезёт в любви. Ваше благородие, госпожа чужбина, жарко обнимала ты, да только не любила. В ласковые сети постой — не мани... Не везёт мне в смерти, повезёт в любви. Ваше благородие, госпожа победа, значит, моя песенка до конца не спета! Перестаньте,черти, клясться на крови... Не везёт мне в смерти, повезёт в любви.

БЕЗ СЛОВ....