Мишкины рассказы

– Продай машину. Маме не хватает ста пятидесяти тысяч, – сказал Олег, даже не подняв глаза от телефона. Нина поставила сковородку на плиту и медленно повернулась. Ей показалось, что она ослышалась. Но по его лицу, спокойному и чуть скучающему, стало ясно: он не шутит. – Какую машину? – спросила она тихо. – Ну а какую. Твою. Она всё равно старая, расход большой. Продашь, поможем матери, потом что-нибудь придумаем. Он произнёс это так, будто речь шла о сломанном зонте. Продай. Помоги. Потом придумаем. Три глагола, за которыми стояла её машина, её свобода, три года выплат, каждая из которых далась потом и экономией на всём. Нина купила этот автомобиль сама. Серебристый Hyundai Solaris, не новый, но ухоженный. Нашла объявление, проверила у механика, торговалась с продавцом, сама оформила страховку. Олег тогда только хмыкнул: «Ну, если тебе надо». Он вообще не участвовал. Ни рублём, ни советом. А теперь «продай». – Олег, это моя машина. – Мы семья, Нина. Какая разница, чья? Мать болеет, ей

– Нина, мы тут посовещались, – сказала Валентина Григорьевна, промокнув губы салфеткой. – Твои двести тысяч нам нужнее, чем тебе. За столом сидели восемь человек. День рождения свёкра, семьдесят лет. Салаты, холодец, запотевшие рюмки. Я резала хлеб и думала, что ослышалась. Но нет. Валентина Григорьевна говорила ровно, как диктовала список покупок. У Серёжиного брата Кости долг по автокредиту, сорок тысяч. У золовки Лены потёк бойлер на даче, замена стоит восемьдесят. А оставшееся, по мнению свекрови, разумно отложить Артёмке на репетитора. Артёмка — сын Кости, племянник мужа. Я положила нож на стол и посмотрела на Серёжу. Он намазывал масло на кусок батона. Спокойно, методично, будто рядом обсуждали прогноз погоды. – Серёж, – сказала я тихо. – Мам дело говорит, – ответил он, не подняв глаз. Вот так. Без паузы, без сомнения. Мам дело говорит. Эти двести тысяч я копила полтора года. Работала бухгалтером в строительной фирме на окраине Твери. Зарплата сорок две тысячи. Каждый месяц откла

– Я взял ключи от своей квартиры. Мама будет там жить, – сказал Геннадий так спокойно, будто просил передать соль. Нина стояла у плиты с лопаткой в руке. Котлеты шипели на сковородке, и первые секунды ей казалось, что она ослышалась. – Что? – Ключи, говорю. От однушки на Волоколамке. Мама больше не может жить с Ларисой, они каждый день ругаются. Я уже часть вещей перевёз, завтра докину остальное. Он произнёс это, не поднимая глаз от телефона. Как будто решение принято, обсуждать нечего, и Нина тут вообще лишняя деталь. Она выключила плиту. Котлеты подождут. – Подожди. Ты уже перевёз вещи? В мою квартиру? – В нашу квартиру, – поправил Геннадий. – Мы женаты девять лет, Нин. Хватит делить на моё и твоё. Нина села на табуретку. Руки стали влажными. Не от страха, скорее от злости, которую она пока не могла себе разрешить. Квартиру на Волоколамке ей оставила бабушка. Бабушка Тамара, которая сорок лет проработала учительницей математики в школе номер четырнадцать, всю жизнь откладывала и купи

– Ты серьёзно собираешься жаловаться? Моя мать еле ходит после операции, а тебе лень стакан воды принести? Слова Андрея ударили больнее, чем бессонная ночь. Третья подряд. Наталья стояла посреди кухни в половине шестого утра, с мокрым полотенцем в руках, и чувствовала, как внутри что-то сдвигается. Не ломается. Именно сдвигается, будто тяжёлый шкаф, который годами стоял не на своём месте. Она промолчала. Как обычно. История началась шесть недель назад, в середине октября. Галина Петровна, мать Андрея, сломала шейку бедра. Упала на даче, на мокром крыльце. Операцию сделали быстро, в областной больнице в Твери, поставили штифт, через десять дней выписали. – Мам, поживёшь пока у нас, – сказал Андрей по телефону, даже не обернувшись к Наталье. Она не возражала. Свекровь после операции, куда ей одной в свою однушку на пятом этаже без лифта. Конечно, пусть поживёт. Недели две, может три. Пока окрепнет. Их двушка на улице Софьи Перовской была небольшой, но уютной. Спальня, зал, кухня-восьмёрк

– Твою квартиру мы продадим, а ты пока поживёшь у мамы, – сказал Костя таким тоном, будто предлагал купить хлеб по дороге с работы. Я стояла у плиты, помешивая рагу. Ложка замерла в руке. Не потому что я испугалась. Потому что не сразу поняла, серьёзно он это или проверяет меня на прочность. – Я уже поговорил с риелтором, – продолжил он, доставая телефон. – Олег Палыч, нормальный мужик. Говорит, за двушку в нашем районе можно получить четыре двести. Может, четыре триста, если покупатель попадётся нормальный. Он говорил и листал переписку, показывая мне экран, как будто я должна была обрадоваться. Мы женаты семь лет. Дочке Полине пять. Живём в Твери, в двухкомнатной квартире на улице Скворцова-Степанова. Спальня, зал, кухня с балконом. Третий этаж, тихий двор, рядом садик. Эту квартиру мне оставила бабушка Зоя. Она умерла, когда мне было двадцать шесть, за год до свадьбы. Я вступила в наследство, оформила всё на себя. Костя тогда ещё жил в общежитии при заводе и ни разу не спросил, как

– Не нравится – собирай вещи и уходи, – Костя стоял посреди кухни, скрестив руки, и смотрел на Нину так, будто она была квартиранткой, задолжавшей за три месяца. Нина поставила чайник на плиту. Руки не дрожали. Пока не дрожали. – Ты слышала, что я сказал? – Слышала. Она повернулась к окну. За стеклом моросил октябрьский дождь, и фонарь во дворе качался на ветру, бросая жёлтые пятна на мокрый асфальт. Эту квартиру Нина получила от бабушки шесть лет назад, ещё до свадьбы. Двухкомнатная, на третьем этаже кирпичной пятиэтажки в Твери, рядом с набережной. Бабушка Зоя прожила здесь тридцать восемь лет. Умирая, сказала одно: «Никому не отдавай. Никому.» Нина тогда кивнула и подумала, что бабушка преувеличивает. Кому может понадобиться скромная двушка с потрескавшимся кафелем в ванной? А потом появился Костя. Они познакомились на дне рождения общей знакомой. Костя работал менеджером в строительной фирме, умел красиво говорить и ещё красивее молчать. Когда молчал, казалось, что он думает о чём-

– Сынок, объясни своей жене. Дача должна перейти Олечке. Это семейное решение. Галина стояла в дверном проёме кухни, держа в руках тарелку с нарезанными помидорами. Свекровь сидела за столом, прямая, как школьная линейка. Муж Костя смотрел в пол. Помидоры были со своего огорода. С той самой дачи, которую Галина купила за четыре года до свадьбы. На свои деньги. Со своей первой серьёзной работы в страховой компании в Кимрах. – Какое семейное решение, Валентина Петровна? – Галина поставила тарелку на стол. Спокойно, медленно. – Олечка выходит замуж. Им негде жить летом. А у тебя шесть соток простаивают. Олечка – дочь Костиной сестры Ларисы. Двадцать два года, учится на заочном, работает администратором в салоне красоты. Галина видела её раза четыре за всё время. – Они не простаивают. Я там каждые выходные. – Ну вот, каждые выходные. А Олечке жить негде. Костя, скажи ей. Костя поднял глаза. В них не было ни решимости, ни стыда. Просто усталость человека, который привык, что мать решает всё

– Ты серьёзно перевёл ей шестьдесят тысяч с моей карты? – я стояла в дверях кухни, ещё в куртке, с телефоном в руке. Слава даже не повернулся. Продолжал намазывать масло на хлеб, будто я спросила, какая на улице погода. – Мама попросила. У неё бойлер сломался. – Бойлер. За шестьдесят тысяч. – Ну, там ещё трубы, работа мастера. Ты же знаешь, как сейчас всё дорого. Я знала. Потому и работала на полторы ставки в поликлинике, дежурила через выходные, подменяла коллег. Я получала восемьдесят семь тысяч. И каждый месяц от этих денег к концу оставалось так мало, что приходилось считать, хватит ли на бензин. А у Славы, между прочим, зарплата была сто двадцать. Куда она девалась, я понимала смутно. Он оплачивал ипотеку и автостраховку. Всё остальное, по его словам, уходило «на жизнь». На какую именно жизнь, он никогда не уточнял. Меня зовут Нина. Мне тридцать четыре. Мы со Славой живём в Твери, в двушке, которую взяли в ипотеку три года назад. Дочке Полине пять лет. Я медсестра в городской поли