ЭТНОГЕНРИ

Вера умерла в январе. Просто не проснулась. Легла вечером — усталая, но весёлая, ещё смеялась над чем-то, над какой-то ерундой по телевизору. А утром Николай тронул её за плечо — и понял. Плечо было холодное. Скорая приехала через три часа — из райцентра по заметённым дорогам. Врач, молодой парень в очках, сказал что-то про сердце. Про тромб. Про то, что она не мучилась. Николай слушал и не слышал. Он смотрел на Верино лицо — спокойное, будто она просто заснула. И не мог поверить. Не мог. Ей было сорок восемь. Ему — пятьдесят. Хоронили в метель. Вера лежала в гробу — маленькая, сухонькая, в своём любимом синем платье. Николай стоял у края могилы, и снег залеплял ему глаза. Кто-то говорил слова. Кто-то плакал. Он не плакал. Он смотрел на гроб и думал: «Как же так? Мы ж только собрались жить. Дети выросли. Внуки пошли. Мы ж хотели съездить на юг. Ты ж хотела море увидеть. Как же так?» Потом были поминки. Соседи, родня, говор, звяканье стаканов. Николай сидел в углу и молчал. Ему наливали

Мать держала коз. Не потому, что любила. А потому, что с них был толк. Молоко, сыр, шерсть. Пять коз — пять кормилиц. В глухой деревне на севере Коми, где работы нет, где магазин закрыли, где почту возят раз в неделю, — пять коз это жизнь. Это не разбогатеешь, но и не пропадёшь. Звали мать Зинаидой Васильевной. Было ей семьдесят два. Жила одна в старом доме — том самом, где родилась, где вышла замуж, где родила дочь, где схоронила мужа. Дом стоял на отшибе, у реки. Летом вокруг буйствовала трава по пояс. Зимой заметало до окон. Дочь звали Алиной. Алина уехала из деревни в семнадцать. Поступила в институт, выучилась на экономиста, вышла замуж, родила сына, развелась, снова вышла, снова развелась. И пошла в политику. Сначала — помощником депутата городского совета. Потом — сама баллотировалась. Проиграла. Баллотировалась снова. Выиграла. Стала депутатом районного собрания. К сорока годам Алина Сергеевна была женщиной, которых показывают по местному телевидению: строгий костюм, уложенные

Егор Иванович жил у реки шестьдесят три года. Дом построил сам — ещё в пятьдесят девятом, когда вернулся из армии. Брёвна возил на лошади, мох для конопатки собирал в лесу, печь клал своими руками. Жена, Анна, тогда ещё живая была — бегала с вёдрами, глину месила, улыбалась. Хорошее время. Дом получился крепкий, на высоком фундаменте, окнами к реке. Река была кормилицей, дорогой, соседкой — всем. Егор знал её как живое существо. Знал, когда она просыпается, когда засыпает, когда сердится, когда ластится. Дети выросли и уехали. Сергей — в областной центр, ещё в восьмидесятых. Да так и остался. Выучился на инженера, женился на городской, получил квартиру. Людмила — за ним, чуть позже. Вышла замуж за военного, помоталась по гарнизонам, а после развода осела в городе, работала в школе. Анна умерла двенадцать лет назад. Егор остался один. Дети звали его в город. Сначала — осторожно. Потом — настойчивей. Потом — почти требовали. — Пап, ну сколько можно? Тебе восьмой десяток. А вдруг что случ

Анна Степановна ждала дочь каждую субботу. Это началось давно — так давно, что соседи уже сбились со счёта. Каждую субботу, в любую погоду — в дождь, в снег, в слякоть, — Анна Степановна надевала своё лучшее пальто, повязывала платок и шла к остановке. К старой, ещё советской остановке из бетонных плит, покрашенных когда-то синей краской. Краска давно облупилась, и теперь остановка напоминала старуху в лохмотьях. Автобус из райцентра приходил в полдень. Один раз в день. Анна Степановна приходила за полчаса. Садилась на скамейку, если скамейка была не занята. Если занята — стояла. Ждала. Автобус подъезжал, дребезжа и кашляя старым двигателем. Открывалась дверь. Выходили люди. Анна Степановна всматривалась в каждого. В каждое лицо. В каждую женскую фигуру. И каждый раз — безуспешно. Автобус уезжал. Анна Степановна ещё некоторое время стояла. Потом поворачивалась и шла обратно — через всю деревню, мимо соседских домов, мимо старого клуба, мимо покосившихся заборов. Шла и думала одно и то

Светлана ушла в ноябре. Ушла не тайком, не ночью, не с чужим чемоданом. Ушла днём, при детях. Стояла посреди кухни в новом пальто — ещё пахнущем магазином, — вертела в руках ключи от машины и говорила Ивану слова. Ровные. Холодные. Как будто заготовленные заранее. — Ты пойми, Ваня. Я так больше не могу. Я устала. Я хочу жить, а не выживать. У тебя тут — дыра. Ни денег, ни перспектив. Дети? Дети вырастут и скажут мне спасибо, что я не осталась. А ты... Ты хороший, Ваня. Только нищий. А нищие хорошие никому не нужны. Иван сидел за столом. Молчал. Смотрел на свои руки — большие, в мозолях, с въевшейся в трещины мазутной чернотой. Руки механизатора. Только механизатором он уже не был — совхоз развалился год назад, технику распродали, а его сократили. С тех пор перебивался случайными заработками. Где дров наколоть, где забор поправить, где крышу подлатать. Денег это приносило — кот наплакал. — И куда ты? — спросил он. — К Вадиму. — К какому Вадиму? — К Вадиму Сергеевичу. У него бизнес в рай

Талант у Саши открылся в шесть лет. Деревенский клуб. Вечер художественной самодеятельности. Кто-то пел, кто-то плясал, кто-то читал стихи про Ленина. А потом на сцену вышел маленький Саша с гармошкой — старенькой, ещё дедовой, с порванным мехом, которую Мария хранила в шкафу как память. Он сел на табурет и заиграл. Это невозможно было объяснить. Пальцы у него были кривоватые, детские. Гармошка — разбитая, еле дышала. Но когда он заиграл, в зале замолчали. Даже выпивший баянист дядя Коля, который пришёл на концерт исключительно ради буфета, перестал жевать бутерброд. Саша играл «Очи чёрные». Играл так, будто прожил уже три жизни. Будто у него за плечами — цыганский табор, разбитая любовь и дальняя дорога. Хотя за плечами у него были только шесть лет, курица Брошка и три класса сельской школы. Мария стояла в углу, у кулис, и смотрела на сына. И видела не просто сына. Видела музыканта. Настоящего. Большого. Когда Саша закончил, в зале захлопали. А дядя Коля подошёл к Марии и сказал: — Сл

Надежда выучила первое английское слово в двадцать пять лет. Слово было «mother» (мать). Мать. Она нашла его в старом самоучителе английского языка, который валялся в сельской библиотеке — потрёпанный, без обложки, пожелтевший, с чьими-то карандашными пометками на полях. Самоучитель 1956 года издания. Автор — некто Бонк. Надежда тогда ещё не знала, кто такая Бонк, и знать не могла, что эта фамилия станет для неё почти родной. Библиотека — громко сказано. Маленькая комната в старом клубе, три шкафа с книгами, половину из которых никто не читал. Надежда работала там библиотекарем. Ну как работала — сидела, принимала книги, выдавала книги, подклеивала страницы, вытирала пыль. Читателей было мало. В деревне жило от силы сто человек, и большинство из них читали разве что программу телепередач. Но Надежда любила книги. Они заменяли ей всё — и путешествия, и людей, и даже семью, которой у неё толком не было: мать умерла, когда Наде было девятнадцать, отец — ещё раньше, братья разъехались по г

Ногу Косте раздробило в феврале. Февраль в тот год стоял лютый. Мороз под сорок, ветер с реки, снегу навалило — по пояс. Делянка была на дальнем участке, возили туда мужиков на стареньком трелёвочном тракторе. Костя работал на валке — первый год после того, как перебрался из райцентра в деревню. Перебрался не от хорошей жизни: там, в райцентре, закрыли леспромхоз, а здесь хоть какая-то работа. Жена, двое пацанов — шесть лет и три года. Крутись как хочешь. Бригадиром был мужик по фамилии Терентьев — здоровенный, с ручищами, как совковые лопаты, вечно хмурый, но дело знал. Терентьев Костю уважал: молодой, а не ленится. Не пьёт. Руки на месте. Таких на лесоповале ценили. В тот день валили старую сосну. Сосна была косая, тяжёлая, с двойной кроной — такие самые коварные, никогда не знаешь, куда она ляжет. Костя сделал подпил. Крикнул: «Поберегись!» Сосна дрогнула. Пошла. И вдруг — треск. Ствол развернуло, Костю швырнуло назад. Он упал. Хотел вскочить — не смог. Посмотрел вниз и увидел, что

Сергей Петрович вышел на пенсию в октябре. Провожали хорошо. На подстанции накрыли стол — не в диспетчерской, конечно, а в комнате отдыха, той самой, где он пил чай между вызовами тридцать лет. Коллеги говорили речи. Молодой фельдшер, Костик, рыжий и восторженный, подарил коньяк. Врач со станционара, грузная женщина по имени Людмила, обняла и сказала: «Отдыхай теперь, Петрович. Заслужил». И он кивал, и улыбался, и старался не думать о том, что будет дальше. Дом встретил его тишиной. Он пришёл, поставил пакет с коньяком на стол, сел на старый диван и долго смотрел в стену. Часы тикали. На холодильнике висела фотография жены — Веры. Пять лет как не стало. Дочь — в областном центре, звонит раз в неделю, спрашивает: «Пап, как ты?» А что отвечать? «Нормально». Все так отвечают. Первая ночь прошла спокойно. Вторая — тоже. А на третью, ровно в три часа, он открыл глаза. Сам. Без будильника. Без звонка. Без сирены. Просто проснулся — как будто кто-то толкнул. Сел на кровати. Прислушался. Тишин

В тот год Николаю было тридцать четыре. Крепкий мужик, работящий, руки — что клещи. В колхозе держался до последнего, а когда колхоз развалился, поехал в город — торговать. Сначала возил картошку со своего огорода. Потом — ширпотреб: китайские куртки, кроссовки, кассеты. Деньги в доме появились. Жена, Зинаида, радовалась — впервые за много лет на столе было мясо не только по праздникам. Двое детей, Витька и Алёнка, ходили в школу не в обносках. Он уезжал на неделю, на две, приезжал — усталый, но с деньгами, и обязательно с гостинцами. Жене — платок. Детям — шоколадки. Всё как положено. В тот ноябрьский день девяносто четвёртого он сказал: — Зина, я на три дня. В соседнюю область. Там, говорят, обувь дешёвая. Возьму партию, здесь продадим. Если получится. — Может, не надо? — сказала она. — Дороги плохие. Снег обещали. Да и неспокойно сейчас. — Прорвёмся. Не впервой. Он поцеловал её в щёку, потрепал Витьку по голове, обнял Алёнку. Вышел за калитку. Сел в старенький автобус до райцентра.