ЭТНОГЕНРИ

Виктор Сергеевич был ревнив. Не так, как бывают ревнивы обычные мужики — ну, нахмурится, если жена с кем-то заговорилась, буркнет что-нибудь под нос и забудет. Нет. У Виктора Сергеевича ревность была особого свойства — въедливая, как ржавчина, разъедающая всё, к чему прикасалась. Она не вспыхивала и гасла — она тлела постоянно. Днём и ночью. В будни и праздники. На работе и дома. Марина, его жена, знала это с самого начала. Когда они только поженились, ей даже нравилось — ревнует, значит, любит. Думала: пройдёт. Оботрётся. Успокоится. Не прошло. Не обтёрлось. Не успокоилось. Через двадцать три года совместной жизни Виктор Сергеевич по-прежнему провожал взглядом каждого мужика, с которым Марина перекидывалась парой слов. Каждого. Продавец в магазине — почему улыбалась? Сосед через забор — о чём разговаривали? Коллега с работы позвонил в восемь вечера — по какому делу? Марина работала бухгалтером в небольшой фирме. Коллектив женский, но директор мужчина. Один-единственный мужчина на всю

Анна Степановна запомнила тот день на всю оставшуюся жизнь. Был ноябрь. Мокрый снег падал на мёрзлую землю, ветер задувал в щели старого дома. Она только-только растопила печь, поставила варить картошку в мундире — на большее денег не хватало, пенсия задерживалась уже вторую неделю. В дверь постучали. На пороге стояла дочь — Наталья. Лицо белое, губы дрожат. За ней, в сером предзимнем сумраке, маячили двое полицейских. — Мама, — сказала Наталья, и голос у неё сорвался. — Забери детей. Меня забирают. — Куда забирают? — Анна Степановна схватилась за косяк. — В тюрьму, мама. Суд был. Шесть лет дали. Сегодня пришли. Сказали — собираться. У Анны Степановны подкосились ноги. Она знала, что у дочери неприятности. Знала, что Наталья взяла деньги из кассы магазина, где работала продавцом, — по-глупому взяла, от отчаяния, когда очередной сожитель бросил её с долгами. Знала, что будет суд. Но шесть лет? За кражу? Это как же так? — А дети? — только и смогла выговорить Анна Степановна. — У тебя. Бо

Вера Петровна потеряла шестерых детей. Не в войну, не в голод — в мирное время, в районной больнице, под капельницами и уколами. Шесть выкидышей за одиннадцать лет. Первый — на третьем месяце, даже не поняла толком, что случилось. Второй — на пятом, уже покупала распашонки. Третий — на четвёртом, после него она неделю не разговаривала с мужем. Четвёртый, пятый, шестой — она уже и не плакала. Просто лежала и смотрела в потолок. Врач, пожилая женщина с усталыми глазами, сказала Николаю, её мужу: — Не мучайте жену. Больше пробовать нельзя. Седьмого раза она может не пережить. Николай пришёл домой, сел рядом с Верой на кровать и долго молчал. Потом сказал: — Хватит, Вер. Не надо больше. Проживём как-нибудь. — Как? — спросила она. — Не знаю. Но проживём. Ей было тридцать три. Самое бабье время — рожать да растить. А она уже была пустая внутри, как выжатый колодец. По хозяйству хлопотала, на работе числилась — в сельской администрации бумажки перебирала. Но по ночам, когда Николай засыпал, о

Антонина вышла из ворот колонии ранним утром. Был апрель. Пахло талой водой, мокрой землёй и чем-то ещё — неуловимым, давно забытым. Свободой, наверное. Антонина постояла у ворот, щурясь на бледное солнце, поправила сумку на плече. В сумке лежали справка об освобождении, потрёпанный молитвослов да пара писем — тех, что она перечитывала все пять лет. Писем от сына. Всего их было три. Три письма за пять лет. Первое — короткое: «Мама, прости». Второе — подлиннее: «Мама, я устроился на работу, всё хорошо, не переживай». И третье, последнее, трёхлетней давности: «Мама, я женюсь. Её зовут Оксана. Ты не обижайся, но на свадьбу я тебя позвать не могу. Сама же понимаешь». Она понимала. Она всё понимала. Пять лет назад, в ноябре, её сын Денис сбил человека. Был пьяный. Молодой, горячий, только-только получил права. Поспорил с друзьями, что домчит от райцентра до деревни за двадцать минут. И домчал бы, если бы не старик на обочине. Старик шёл в тёмной одежде, без светоотражателя. Денис даже не за

Дед Афанасий помирал долго. Неделю лежал на печи — не ел, не пил, только смотрел в потолок выцветшими голубыми глазами. Внук, Сергей, сидел рядом. То воду подаст, то одеяло поправит, то просто молча посидит. Говорить деду было трудно — воздух со свистом выходил из груди, слова путались. Сергею шёл двадцать шестой год. Высокий, худой, с вечно растрёпанными русыми волосами, он работал ветеринаром в соседнем селе. Дед Афанасий вырастил его один — мать умерла при родах, отца парень не знал вовсе. Дед заменил ему всех. На восьмой день дед вдруг заговорил — ясно, твёрдо, будто и не болел вовсе: — Серёга. — Я здесь, дед. — Слушай сюда. Я помираю. — Да брось ты, дед… — Не перебивай. Времени мало, — дед закашлялся, отдышался. — Слушай мою волю. Хоронить меня будешь не на кладбище. Под липой. Той, что за околицей. Знаешь? Сергей замер. — Под какой липой, дед? Ты о чём? — Той самой, что я мальцом посадил. В сорок шестом. Мне тогда девять лет было. Батя с войны не вернулся, мать с голоду помирала.

Андрей Лобанов ушёл в декрет, когда младшим, двойняшкам, исполнилось по четыре месяца. Жена его, Марина, к тому времени уже год как работала в столице республики — устроилась в крупную фирму, сначала простым менеджером, потом доросла до начальника отдела. Когда родились двойняшки, встал вопрос: кто сидит с детьми? Старшему, Егору, было три года. Двойняшки, Катя и Паша, орали по ночам так, что стены дрожали. Марина металась между работой и домом, худела, чернела лицом. И однажды Андрей сказал: — Всё. Хватит. Я ухожу в декрет. Марина сперва не поверила. Потом долго молчала. Потом спросила: — А работа? Ты же на пилораме. Мужики же скажут… — А что мужики? — Андрей пожал плечами. — Мужики пусть говорят что хотят. У тебя зарплата втрое больше моей. Ты карьеру строишь. А я… я что? Доски всю жизнь строгал. Может, хоть детей на ноги поставлю. Марина заплакала. Андрей обнял её, прижал к себе. — Не реви. Прорвёмся. На следующий день Андрей пошёл на пилораму и написал заявление. Бригадир, дядя Кол

Павел Крутов в тот вечер был пьян. Не так, чтобы лыка не вязал, а так — зло, отчаянно, до чёрной мути в глазах. Жена ушла неделю назад, забрала детей, уехала в город к матери. С работы выгнали — сократили, сказали, кризис. А тут ещё сосед, дед Игнат, снова завёл свою шарманку про пенсию: дескать, пришла, лежит, а толку-то. Павел сидел на кухне, глядел в тёмное окно и думал. Думал про то, как всё развалилось. Как жена кричала ему в спину: «Ничего у тебя нет, Паш, ни кола ни двора!» Как начальник отводил глаза: «Ты пойми, у нас сокращение…» Как дети смотрели на него — не зло, а устало, как на пустое место. И тут в голову пришла мысль. Простая, гадкая, липкая. Дед Игнат живёт один. Пенсия у него хорошая — стаж большой, он всю жизнь на лесопункте отработал. Копит деньги, в банк не носит, держит под половицей — сам хвастался как-то по пьяни. Возьмёшь — никто не узнает. Старик, может, и не заметит. А если заметит — на кого скажет? На него, Пашку, соседа, которого знает с детства? Павел отогн

Тамара Петровна Кораблёва всю жизнь проработала учительницей начальных классов в деревне. Муж погиб двадцать лет назад — перевернулся на тракторе в лесу. Осталась одна с дочкой на руках. Ксюше тогда было семь. Поднимала сама. Отказывала себе во всём. Зимой носила пальто, которому стукнуло десять лет, — но дочке покупала новые сапожки и тёплые варежки. Сама недоедала — но у Ксюши всегда был полдник: молоко с хлебом, творог со сметаной. Выучила, выходила, вытянула. Ксюша росла боевой девчонкой. В садике — главная заводила. В школе — первая на лыжах, первая в беге, первая на турслётах. Мальчишек задирала, если тех заносило. Соседи качали головами: «Ох, Тома, не девочка у тебя растёт, а разбойник». Тамара Петровна отмахивалась: «Ничего, пройдёт, перерастёт». Не прошло. Не переросло. В семнадцать лет Ксюша заявила: — Мам, я хочу права получить. На машину. Тамара Петровна даже чай пролила. — Какие права? Какую машину? Ты что, доча? У нас и машины-то нет! — Купим. Я накоплю. Ты же сама говори

Данила Ветошев уехал из деревни в семнадцать лет. Уехал с одним рюкзаком и сотней рублей в кармане — мать сунла на дрогу, перекрестила и заплакала. Отец стял на крыльце молча, курил. Нет, не курил — просто стоял и смотрел, как сын уходит по пыльной дороге к автобусной остановке. В городе Данила поступил в техникум, потом в университет, потом ударился в программирование. Оказалось — талант. К