Истории в паутине

Мы с Софочкой вместе снимались Мы с Софочкой вместе снимались. Софочка должна была внести страх и навести ужас. Но она оставалась чарующе мила и ласкова, а также вполне улыбчива, глазаста и бархатиста. Ночь шла ей, как юной велосипедистке - длинная белая (или в лёгкий горошек) юбка, которая прикрывает современный крутой байк и отсылает к винтажной романтической открытке... Если к Софочке на любой план можно было добавлять Чудо-женщину, карамельных пони и парящих феечек, то в мои ракурсы кооптировался только экзорцист. Причём не ради исцеляющей практики. Просто лишь он, шокированный природой зла стоик, подходил для гармонизации пространства. Я постоянно смотрела с закрытыми глазами не в тот угол, зачем-то поминутно лезла к волоскам на голове и искала любую опору - но лучше бы дверь. Мы боролись с искусством в полной темноте. Зато проект назывался "Последний белый день". Который, видимо, уже закончился. Пик Софочкиного обаяния включился как прожектор, хотя дверь приоткрыли всего на один световой луч. Она обворожительно метнулась куда-то высоко, выйдя в кадре отменно. А я побежала на свет, выйдя из кадра совсем. Софочка - летучая мышь. Я же - мышь обыкновенная. Я своих достоинств не умаляю, но тут конфликт для истинного драматурга, когда различий больше, чем сходства. Что мне с того, что Софочка снимается сытой? И даже её вибрирующее презрением заявление: "Я дома не развлекаюсь", - нисколько не утешает. Не будь за дверью кастинг-директора Сибирцева, я бы сроду в эту камеру пыток не вернулась! Однако он меня гипнозом своим уговорил. Теперь я символизирую всеобщее помешательство в "Последний белый день", а Софочка - трепетную красоту утерянного мира... Наконец зажглись боковые лампы. И тут же, кажется, потухли, но я уже сбежала под возвышенное фырканье Софочки. Безопасный Сибирцев истошно замяукал мне вслед, вырываясь из чьих-то рук. Мчусь, вроде не паникую: тыкнулась носиком в землю - и всё, чтоб не отвлекаться. Вдруг оглушительное шуршанье близко и крик надо мной: - Вот мышь сумасшедшая, прямо под велик бросается!! Тёплые пыльные ручки, пахнущие липовым цветом, меня убрали из-под колеса! Девочка на корточки присела, посадила на себя. Только юбка и мелькнула подо мной (белая или, может, в лёгкий горох), как всюду стало темно. Глянцевая тень Софочкиных крыльев легла на мой маленький мир, словно чёрное знамение... Я глубже зарылась в юбку. Я, конечно, обыкновенная, но я продлю этот последний белый день до длинной белой ночи! Вызывайте экзорциста к одержимой выживанием сущности! А там и утро - какое-никакое - не за горами.. Иногда родящими мышь. #сказкидлявзрослых #юмор #философияжизни

Детект и В. Под эхом дедукции Эжени не любила интрижек! И об этом надо сказать в самом начале. Еще Эжени была девушкой не обычной. (Именно так: НЕ ОБЫЧНОЙ, а… С подразумеваемым противопоставлением. Что тоже важно подчеркнуть в претексте этого повествования о роли социальных медиа в жизни современного общества.) Потому милая брюнеточка Евгения с неоконченным высшим образованием и парой классов вокала превратилась, измученная неостереотипами информационной среды, в платиновую блонди Эжени (с французским ударением на последнем слоге) и строкой в резюме типа «свободная певица, исполняющая всё в режиме импровизации». К двадцати в плюсе (не в квадрате!) у во всех отношениях вольной вокалистки была кучка фотографий и кучка же подписчиков в социальных сетях, громадный опыт уличного пения в любых погодных условиях, незначительный финансовый стержень по имени Дадик и значительные планы на НЕ ОБЫЧНУЮ, а… удивительную дальнейшую жизнь, подчеркиваемые регулярными постами о вере в земные чудеса. И тут ей вдруг стали приходить письма. Не электронные месседжи, а вполне себе человеческие, рукотворные эпистолы, положенные в почтовый ящик. Без обратного адреса. Писал милой Женечке не кто-то там, а испанский герцог, вполне сносно выражавшийся на русском. Нашел адрес по отметкам на карте соцсети, ранее впечатлился вокалом, внешними и внутренними данными – да и решил романтически сразить в самое сердце и жениться. Правда, конкретикой о себе, кроме титула и ведения «инновационного бизнеса в российской столице", не баловал: фото не прикладывал, возраст не уточнял. Зато звал замуж и приглашал прийти за помолвочным кольцом тогда-то и туда-то. Долготерпение герцога не имело границ. Лишь в пятом письме было сказано, что любовь дотерзала его до края, и теперь Эжени решает вопрос жизни и смерти. И кольцо ждет ее в заветном месте в заветный час. Эжени надо было подумать. Такими предложениями судьба не разбрасывается. Дадиком здесь и не пахнет, а вульгарной интрижкой? Попахивало – до третьего письма. Потом наступила зачарованность возможностями. Но передача кольца все же настораживала, и в девичьем поисковике появилась строка «частное детективное агентство изучающее письма». Ох, не до пунктуации сейчас!.. Агентство "Детект и В", в котором «буйный Валерик» (прозвище, отражающее причину увольнения отовсюду) отвечал за «детект» (подлец детектед и т.д.), а сдержанная, без прозвищ, Валерия Андреевна – за мозги (часть «и В» фирменного названия, которым гордился Валерик), функционировало неплохо. Маленький крепыш Валерик, практикующий сугубо порывистые движения и краткий сленговый язык, сутками носился на своем мотике, выслеживая неверных супругов и продажных партнеров. «Двуличных янчиков», как одинаково всех окрещивал бойкий агентурный частник. Валерия Андреевна, при достаточной внешней неприметности и в полной тени напарника, успевала трудиться на полставки на ниве науки, а также вести всю отчетность конторы, включая «бух и налог», оформлять досье, вести переписку и заниматься «спецпроектами» стиля дела Эжени. Кроме того, эффективный тандем арендовал презентабельный офис и трудился там под одной фамилией. Детект и В были женаты, и именно друг на друге, что составляло единственную клиентскую тайну обоих сотрудников учреждения. Анализ писем наследника родовитой фамилии дал лингвоэксперту и немного психологу Валерии Андреевне четкое понимание полной липы изложенного. О неземных чувствах к Эжени говорилось такими зевотными штампами, что даже прочтение одного «Робинзона Крузо» за всю жизнь требовало стыдливого прикрытия глаз и позволяло высказаться богаче. При этом «акцент» испанского дожа, все языковые огрехи, был подделкой, рассчитанной на примитив сознания певучей блонди. Валерик раскрутил пару фрилансеров и выяснил: за художественность «песен страсти» отвечает программатор одного из сайтов любовных признаний. Значит, цель у адресанта одна – прибытие девушки на встречу. Наводила на подозрения и осторожность влюбленного – давние связи и незначительная мзда доказали, что письма привозил некий велосипедист, явно не желавший светиться на камеры уличного наблюдения. Итак, Валерию Андреевну, ставшую выше, стройнее и белее, отправили на встречу. Валерик прибыл туда первым. У нужной витрины нужного магазина, на проспекте, полном народа, Валерии в руки сунули обычный пакет. Очень стремительно. После чего мужчина вскочил на свой мотик и помчался, преследуемый Валериком, к еще одной витрине. И так – пять раз, пять пакетов, пять женщин, преданно ждавших свое морганатическое счастье… В пакете Эжени кольцо было изумительным. Ажур форм, как сказали бы пиарщики, держал такие камешки, что Сизиф пожалел бы об уродстве своего проклятия. И о его нулевой стоимости... Конечно, содержимое всех пакетов было краденым. Безусловно, действовала группа лиц, отлично и не без креатива организованная. По совокупности улик, шестого письма полицейские решили не ждать… А женщины?! О них и не подумали… «Гады детектед», но как разгадать тайны разбитых дамских сердец? И понеслись, по крайней мере на пяти разных страничках, горькие публикации и отчаянные комменты о пропащей ныне настоящей Любви… Только Валерия Андреевна продолжала смотреть на своего Валерика с нескрываемой гордостью и чуть «нафталиновой» любовью, никакой молью-таки не траченной. #детектив #ирониясудьбы #чтопочитать

Протухший Франкенштейн, или Прометей без огонька (18+) Мы вернулись сюда на будущий сезон, как и договорились. Вшестером, снова на свою смену, к старшему заезду. У нас всё было по-прежнему - и всё стало по-другому, выжимаясь на максималках. Нам на год больше, аппетиты растут. Как и у здешних владельцев: у кого родители не поморщились, узнав свежий ценник?! (Просто отказать вышло бы куда дороже, мы их сразу честно предупредили.) Зато лагерь, срубив кэша, заблестел не только гибридами и "электричками" на парковке для персонала, но и общими новыми примочками. Добавился, например, астроглэмкемпинг "Под звёздным небом", раскинувшийся на уютной полянке с серьёзным телескопом в центре. Этот прибор виднелся издалека, как вздувшаяся мёртвая гусеница, висящая на распорках... Кемпинг нас полностью устраивал. Сбежать оттуда было ещё проще, чем выбираться из "корпуса" - почти отеля с отдельными комнатами, где дверные чипы фиксировали время входа и выхода. А телескоп позволял безошибочно сориентироваться: мы ведь выбирали разные тропинки, чтобы не вытаптывать всем стадом бизонов одни и те же. Хотя мы регулярно проверяли информацию, не выкупил ли кто интересующую нас территорию и не наставил ли там камер. Но нет - гектары запущенной земли с ветхими постройками не выставлялись ни на какие торги, оставаясь в ведении только местного лесничества. Заброшенная столовая от огромной базы отдыха относилась к детскому комплексу и была частью пионерского лагеря. Обособленная столовка, вся в сюрном кафеле про жизнь злаков, из которых готовятся блюда, съедаемые анимешными пионерами, теперь находилась в настоящем лесу. В прошлом году мы еле вышли на здание по подсказкам фетишного подкастера про тру-крайм (с копейками подписчиков). Здесь пятьдесят лет назад что-то отмечали пятеро сотрудников. Потом пришёл шестой участник: чей-то муж, тоже работник лагеря, приревновавший жену. Достал боевой пистолет, хранившийся с войны, с полной обоймой и застрелил жену, закрывшую другого мужчину. Положил соперника и пытавшихся остановить бойню: замначальника лагеря и двух женщин, завхоза и повара. Закончил вечеринку собой. Внутри скучных разборок имелась темка, на которую мы запали. И нашли то, что они отмечали. Повод, скрытый в кафельной мозаике.. В самые жёлтые и зернистые, во всех смыслах, части панно были вделаны настоящие самородки. В бригаде по отделке лагеря трудились арестованные после массового конфликта на приисках. Об их поножовщине и болтовне "кто сколько вывез" знали здешние сотрудники. Скидывать же имевшееся при себе заключённым пришлось экстренно: мирно существовать друг с другом они не могли, поэтому их разделили и перевели кого куда без церемоний. Вроде кто-то из бригады раскололся доверенному персоналу за долю в золотишке - такие слухи ходили по базе. Осторожно ковыряясь в мозаичных пшенице, ржи, просе, рисе, мы тем летом нашли целую колею, выложенную самородками. Теперь, в первую же ночь нового заезда, убедились - колеи больше не было. Значит, кто-то из нашей шестёрки приезжал сюда в течение года. Первый из нас достал похожее на травмат и пальнул в стену, не убирая угрозу обратно. Вторая швырнула в панно большой фонарь и жёстко разоралась. Третий мелким кайлом не переставал долбить мозаику без разбора, одержимо тюкая в выбранную точку, пока от её центра не разошлись трещины и не повалили куски. Под диким изображением, кстати, проявлялась не стена с вырванной шпатлёвкой, а какое-то безобразное граффити - но нам было, конечно, не до того, чтобы разглядывать очередной шедевр соцреализма. В общем запале - и в момент перезарядки - в зале отвратно завоняло падалью, перебивая душок склоки, крысятничания и золотой лихорадки. Запах пёр со стороны кухни. И пёр он не в одиночку, но вместе с тушей громадного бурого медведя! Медведь показался на задних лапах, крича на репите нечеловечьим голосом: - Кто ел из моей мисочки? Кто спал в моей кроватке? Он достигал метров трёх в высоту, доходя до поперечин барельефов на потолке... Его жуткая шкура была сшита из волосатых кусков, типа из старых зимних шапок. К этим шерстяным лоскутам прикреплялись разных размеров лапы и бешеная морда, скроенная наперекосяк. Два мелких глаза, налитые кровью, совсем завалились внутрь, в свои отверстия. Язык выпадал грязной обувной стелькой из открытой голосящей пасти, где вразнобой торчали жёлто-чёрные клыки. Двое наших, Пятая и Шестая, стрессанули и сбежали, их никто не тормозил. За них никто не переживал, нас и так было слишком много. (Коротко посовещавшись, мы отправили за ними Вторую с тем, что так походило на травмат. Опасаться её возвращения тоже стоило, но она знала, что в одиночку тут не разгребёт. К тому же Первый чётко контролировал магазин.) Однако остальные быстро просекли, что медведь просто движется вперёд, чуя человечину, но ничего не видя из-за наших мощных фонарей. Такой шатун, разбуженный невовремя. Только вот вонь от него, пропитанная тухлой сластью, травила, как ядовитый газ. Будто помещение захватил огромный гнилой гриб с отваливающимися от него червями. Отсутствие стёкол в окнах помогало слабо - из этого восставшего морга надо на воздух, но как уйти? Да и куда потом возвращаться, если не устранить эту меховую помеху, каким бы существом она ни являлась? Мы отошли к самой двери столовой, закрыли рты и носы чем смогли и поплотней. Третий неплохо метнул своё кайло в медведя, целясь тому в морду. Штуковина отскочила от переносицы: зверь тяжело задышал и прервал свой репит, встав где стоял. Тогда Первый бросил в стену крутую стальную флягу ручной сварки. От панно звезданулись крупные ломти. Кафель раскололся и посыпался - медведь с протяжным стоном опустился на четыре разноуровневые лапы и втопил так, что мы чуть не заблудились в лесу! Но нас никто не преследовал, просто мы поняли это не сразу. И Вторая, самая истеричная из нас и по уши в долгах, сказала, что она идёт обратно. Разодранный зверь, будто очень уродский плюшевый, только наполненный метаном и с вываленной требухой, окончательно сдыхал у стены с мозаикой. Скуля жалобно и тонко про "мисочку" и "кроватку". Только мозаики уже не было. Под ней на слоях штукатурки сидел какой-то великий медведь, шикарно нарисованный, в рэперской цепи на шее: плетение с руку, медальон с тарелку. Перед ним лежали горы золотые, изображённые так-сяк, навалом колёсиков-монет. А окружала и пересекала картинку с медведем толстая пентаграмма, основательно нарушенная нашими действиями. Ещё часы мы копались в осколках. Сменяя друг друга, выбегая на улицу, мучаясь тошнотой и головокружениями. Применяя все приблуды, приложения и сканеры, в которые немерено вложились, чтобы найти даже песчинки. По нулям. Время же утекало, важно было ещё прибраться за Второй, вернуться в корпус, отмыться и валить в долбаный кемпинг.. И тут Четвёртый, самый мелкий из нас и самый въедливый, пропищал сквозь рукав, отодранный на маску: - Есть! Стало светлее. Столовку будто вырвало потрохами и кафелем. Медведь рыгал дёргающимся и визжащим Четвёртым, поглощая его открытой требухой. Пока не смог скоординировать лапу, навести курсор и не замереть когтями на его голове, продолжительно нудно и скрипуче снимая скальп. Рассвело окончательно. Франкенштейн утух. Нас осталось трое. Всё прозрачнее и проще, чем было: придём днём по-любому, выгрузим и переберём мозаику, проверим каждую крошку.. Да, и наконец ясно, кто полакомился Седьмым в прошлом году. Третий увидел телефон во внутренностях демонической животины - его нужно извлечь и раскрошить до щепок, потому что билета на межгород самому себе Седьмой не искал и не покупал. *** В названии рассказа использована отсылку к знаковому оригинальному роману Мэри Уолстонкрафт Шелли "Франкенштейн, или Современный Прометей" (опубл. 1818), где прорывной актуальный учёный сравнивается с персонажем античного мифа, который дал людям огонь. #ужасы #каникулы #чтопочитать

Крем-сода (16+) Шаурмичная рядом, очень неплохая по готовке и прямо стерильная. Опрятная женщина руководит кухней, чистюля сама — и остальной персонал гоняет. Мы всё уже знаем, кушаем тут четвёртый год, учимся рядом. Окна в окна фактически; да они начинку делают у нас на глазах! И тут сокурсник, который видюх насмотрелся про проверку еды, на самостоятельном занятии принёс в лабораторию их шаурму. И лимонад "Крем-сода", мы его не брали почти никогда — недешёвый, типа бренд. Вкус детства по ГОСТам... Вот он сначала катализатор в шаурму накапал, лаваш посинел резко и запах уксусом. Потом лимонад этот поджёг в ванночке. Напиток горел волшебно, ровным кругом с зелёной каёмкой. После опытов он что-то записал и убежал с листками. Торжествуя, вроде того, что "я ж говорил, это жрать нельзя"! Ещё до конца пары к нам прибыл народ: ребята из профкома, какие-то активисты, пара преподов, декан и проректор. И все начали у нас спрашивать про шаурмичную эту. Кое-кто, девчонки особенно, стали ломаться: да-а, замечали, там как-то не очень по качеству. У нас бывали претензии (хотя еду берём там регулярно). Кто и возражал, как мы. Едим годами, всё в норме; да весь филиал там кушает, чего нас одних опрашивать. Тут новый заход: пришла полиция, наш сокурсник с записями опытов и плачущая женщина из шаурмичной. Её посадили за стол — как на допросе — а этот дебил над ней стоит, рассказывает, чем качество продукции проверял. Она всё выслушала и ему объясняет: реакции правильные. Уксус выделился, но он же добавляется немного в маринад для капусты. "Ситро" (это она так лимонад называла) газированное, а вот эта добавка, на этикетке указана, в газированной среде нужна и безопасна. А бутылку раскупорь, соедини с кислородом и подожги — конечно, оно загорится! Я же, объясняет, пищевой технолог. Училась где? Так как же — в Армянской ССР институт кончила... И глазами мокрыми хлопает. Проректор тоже как хлопнет — ладонью по столу — общественность, говорит, требует вас проверить. Вдруг молодёжь травите, наживаетесь на блатном месте? Заявления в инстанции сейчас активисты оформят, а я также попрошу присутствующих сотрудников правопорядка наши опасения взять под протокол. Сгноили, понятно, шаурмичную. Остановили деятельность для проверок, а дальше всё на месяцы растянулось.. Выходим как-то вечером с занятий с ребятами. Около шаурмичной (со двора, где задний вход) зеленоватый костёр полыхает. Женщина эта крем-соду выливает, звенит стеклом. Не видя нас, причитает что-то в зелёный огонь. Бросает туда колечко с руки.. Я даже спросил у неё, что это значит. Помешал её горю, но она меня узнала. Э, да пустое, отвечает. Поверье есть, если камень-змеевик огню отдать, то змея правду утвердит. Больше средств нету, никаких уже, ни в душе, ни в карманах. И что? Наш сокурсник, который всё это устроил, застрял ногой в рытвине. Он ведь даже не химик (и мы все — не химики!), а профильный агроном, вот где-то в полях оценивал озимые и в какую-то яму провалился. Наступил там на змеиное гнездо, разбудив местных гадюк. И получил такой кусь в щиколотку даже от полуанабиозной змеи, что еле выжил. (Он, кстати, ещё угрожал в транспорте пожилой женщине-еврейке. За то, что она якобы к нему прислонялась... Этот случай был с последствиями для его имиджа, да и у полиции он вызвал уже другой интерес.) Я хотел бы рассказать всё это женщине из шаурмичной, да где её найдёшь.. Так, бутылки от ситра собрал от пустого киоска и сдал на стеклодувный наш комбинат. Пусть хоть они реинкарнируют "Крем-соду" во что-нибудь красивое. #правдажизни #поверья #опасныеличности

Переплывая аквариум (18+) В скверике за парикмахерской "Юность", где бабушка заведовала, а мама трудилась мастером в зале, стояли, как обычно, несколько старичков. (Я называл этот почти не переменчивый в лицах скульптурный ансамбль "Вечная молодость".) Они пришли задолго до открытия заведения и не за тем, понятно, чтобы успеть на льготную стрижку до обеда. Мужчины, в светлых рубашках и выглаженных брюках, деловито курили и кашляли про новости, нарядные женщины щебетали о здоровущих ценах, поправляя отличные причёски и поглядывая на мужчин. А все вместе они просто грелись на солнышке, общались, забывали об одиночестве, болячках и возрасте. Я к ним привык: за долгие годы, что мои дамы работали в "Юности", я не видел в крохотных ванильных залах, отделённых фанерными перегородками, никого моложе не только мамы, но и бабушки. И точно не помню ни одного клиента, который соответствовал бы возрастом, а не душой названию старейшего в районе салона. Но в этот раз за пожилыми людьми, в хвосте очереди, прятался кто-то необыкновенный. Кто-то по-настоящему юный... Девушка, конечно же, видная мне пока широкими полями шляпки, отложным мягким воротничком, свежим росчерком тени от силуэта на пломбирном фасаде ближайшей трёхэтажки. Я был тогда ещё по-детски испорчен любовью к мороженому и хорошим книгам, оттого часто то подмораживал, то подслащивал в голове действительность. Однако сейчас фантазия неожиданно разгорячилась и помогла. Секреты неполной картинки пришпорили воображение - и я, уже сдавший сессию и подрабатывавший на десерты уборкой родных улиц, подлетел к таинственной барышне на казённом помеле. Её звали потрясающе: Аксинья! (Тогда самыми оригинальными именами среди моих знакомых гордились Снежана, Марианна и Анджела через "д", записанная так по безграмотности папеньки, ушедшего жить к регистраторше в залог, наверное, оформления документов. Напрасно молодого отца не предупредили, что можно обойтись уплатой пошлины..) Удивительная Аксинья жила через дорогу в Аквариуме, близко к карьеру, а здесь рассчитывала сделать укладку по-быстрому. У неё сегодня ожидалось раннее (и чрезвычайно волнительное) прослушивание на курсы при местном драмтеатре. Срочную укладку я ей обеспечил, выдержав изобретательные семейные подковырки. А потом как-то сразу перестал ощущать время, даже предрассветный будильник воспринимая лишь переходом к булочке с маслом и кофе. Я потерял твердь под ногами и счёт часам, дням, исполняя нормы зачистки дворов на мощностях автомата молодости и силе притяжения земли... Мы гуляли - будто плыли - все тёплые вечера напролёт и романтически расставались перед полуночью. Романтическое облагораживание ситуации исходило, разумеется, от меня - я ненавидел её общежитие, закрывавшееся изнутри на засов в одну минуту первого. И не знал, как скрыть свою ненависть, лезшую наружу помимо моей воли. Древний безобразный Аквариум - здание с выпуклыми окнами перед глубоким карьером - носил текучий цвет крем-брюле, заляпавшего асфальт. Тут всегда бурлила крышуемая кем-то серая общага, с помещениями-малосемейками, с комнатами вечных студентов и углами на перекантоваться для беспаспортных квартирантов. Но вдруг центральный подъезд, который сохранился получше и выглядел относительно прилично, заарендовали под хостел. (Бабушки в сквере за парикмахерской боялись произносить это слово, путая его с хосписом.) Интерес внешних инвесторов не пропал даром: боковые подъезды расшуровали кто следует, расселив законно только собственников, каких осталось с гулькин нос, и разогнав остальной сброд. В итоге беспроблемную постройку снял кооператив риелторов, подшаманил метраж по-своему и стал сдавать его жильцам на долгосрок. Аксинья рассказывала, что въехала последней в гипсокартонное пространство на четыре, громко говоря, хозяина. Зато её соседями были: Пров, Федул и Варвара! Вместе они для меня составляли обнаруженную пьесу Островского, созданную где-то между "Бедность - не порок" и "Не в свои сани не садись", и я на самом деле ожидал вселения к ним Бовы-королевича. Прямо на надувной матрас, в минималистичную столовую с плодово-ягодными стенками и несмываемыми разводами на полу. Все ребята, как и моя девушка, да и я сам, получали разные специальности, пока подрабатывая где возьмут. Только я был здешний и жил дома, а они собрались из разных областных пунктиков, мелких иногда до того, что и старшие классы не везде имелись. Вскладчину же потянуть квартиру было вполне реально.. Эти аргументы я снисходительно принимал, однако к своеобразным отношениям внутри их коммуны притерпеться никак не мог. Даже главное правило о возвращении к полуночи бесило страшно! - Как ты не понимаешь, - увещевала меня Аксинья, - это же очень мудро и справедливо, когда для всех одинаково! Входная дверь-то общая. Скрипит до жути, закрывается тяжело, а Федулу, например, на комбинат, на смену, к пяти утра. А Варя в лето в своём магазинчике только в одиннадцать заканчивает.. Если у нас не будет порядка, то и дружбы не будет. - Вот было бы прекрасно! - кричало всё во мне. - И вообще, давай жить вместе... Только вдвоём, - хотелось бы мне сказать, но язык отсыхал. Потому что сейчас жить и мне-то одному, сидящему на шеях у мамы с бабушкой, было не на что. От бытового бессилия эти словечки про равенство злили ещё сильней. Принадлежали они, конечно, сливочным устам Федула - надутого трепача, чьи полные ноги вызывающе обтягивали лосины. (Такие штанишки с лайкрой несколько лет назад девчонки называли "тресами", надевая "тресики" поголовно.) Впервые увидев тресики на индюшачьих мужских икрах, я спросил у Аксиньи, не упражняется ли Федул в балете.. Она долго смеялась. Жаль, не над колкостью, а над моей отсталостью. Парень - спортсмен. ("Ха-ха", - это уже моя реплика.) Занимается велоспортом. Его блестящие штанишки - часть экипировки! Хорошо.. Неохотно, но допустим. Только, во-первых, зачем носить лосины дома, да ещё с маечкой выше пупка?! А во-вторых и далее: где его велосипед, куда этот пухлый гардемарин ставит своего коня и когда на нём ездит??? Пров, самый богатенький мальчик в братско-сестринском коллективе, сынок зажиточных фермеров из пограничной с лесами глухомани, казался мне вообще аномалией века. Бородатый старовер, обожавший пожрать на деньги неправедников, за лакомство типа "Мисс Дыни" (вкуснейшего мороженого, покупка которого опускала меня на неделю до фруктового льда) был готов говорить обо всём, кроме своей религии. И очень удачно: его мировоззрение меня не тревожило совершенно... Унялся я с кормлением капризного дитяти лишь тогда, когда Пров, наконец объевшись дынной поливкой и маясь животом, признался в чувствах к Варваре. Варя, самая обыкновенная здесь, была вроде славной и работящей. С какой-то приятной дерзинкой, устоявшейся в ней как способность, а не желание нахамить. Впрочем, с этой соседкой из-за её графика мы пересекались хоть метко, да редко. Мне с лихвой хватало и того, что я видел постоянно! Все подлазы Федула к Аксинье с дружескими обнимашками, бесконечные речёвки об их уникальной общине, его противная рука, хлопающая меня по плечу перед тем, как выпроводить из квартиры и задвинуть за мной засов.. Эта рука решала и сообщала - вали давай, чужак, без тебя здесь начинается настоящая жизнь, о которой ты ничего не знаешь. Однажды я малодушно спрятался под кроватью у Аксиньи, со всеми распрощавшись и сделав вид, что ухожу. Так он нашёл меня, уже почти в полночь, запросто войдя в комнату моей девушки и шаря там всюду!.. Не поленился поползать по полу. Обнаружив меня, глянул только на часы и позвал: - Пров! Бегом сюда! - Тот ввалился, доедая что-то. Я валяюсь, где был, а Федул дальше командует. - Времени нет, давай выносить его. Я дрался, будто дикарь, бил чем ни попадя и куда придётся. Оборонялся тумбой, стоящей у кровати. Расчёской, лежащей на тумбе, разодрал этому социалисту-лисапедисту всю морду, испытывая необъяснимый в нашем раскладе приступ классовой вражды. Уже в коридоре я всё ещё трясся в дикой ярости и орал, как оглашенный: - Люди! Кто-нибудь! Убивают!! На помощь!!! Аксинья.. Ксюш, ты хоть слышишь, как твоего парня убивают?! Или тебе без разницы? Она в ответ надрывно рыдала за запертой дверью. Актриса! При том выдающаяся. Не зря её не на курсы приняли, а сразу в театр взяли.. Чему ж тут учить - только портить. Через три дня, когда в скверике за "Юностью" всё было по-прежнему, от пломбирного фасада трёхэтажной сталинки отделилась порхающая тень в крапчатом болеро и летней вязаной беретке... Даже одевалась она артистически-броско, как шоколадно-ореховое эскимо. Носила стиль вне времени, балуя меня неслыханными названиями предметов гардероба - и отсутствием модных вульгарных топов с леггинсами, сменившими "тресики", вроде шила на мыло. Я бросил свой инвентарь, держа прямую спину и подозрительно шмаркая носом. - Андрюша, миленький, - нежно позвала Аксинья. Я так и обмер. Никого, даже самых дорогих в жизни - бабушку, маму, я не любил так, как эту трескуче-лживую девчонку. До колик в сердце, господи.. - Андрюша, - она стояла за мной, и её дыхание грело, будто сказка на ночь, - только не говори ничего и не вспоминай, бога ради, бабулиных поговорок! Я их сейчас не вынесу. Просто выслушай и поверь.. И прости так, как я себя не прощаю. Я хотел выпендриться и спросить: из какой пьески монолог играем? Но не смог ничего этого, по капле собрался и сказал главное: - Слушаю тебя. - Андрюша, очень давно в нашей квартире погибли люди. От трагедии, - Ксюша вдруг начала жевать слова, - остались, м-м, как же тяжело, те разводы на полу в столовой. Которые не вытираются. Мы вчетвером тоже там были... На меня с порывом жаркого ветра налетел психоз: что за байки она травит в такой момент?! Она же не трусиха, не шалава и не дура. Можно нормально сказать: ты - пустая невыгодная интрижка, развлечение на лето? Даже не уточняя про постоянку шашней с Федулом и их идиотскую общину.. - Ксень, ты мне хочешь про путешествия во времени задвинуть? Знаешь, сколько я читал про такое? Что там у тебя получается: я вас всех убил в прошлом? Теперь я, на крутящемся моменте, смотрел ей в глаза. Они были чудесны, как васильки на свалке, а ещё - глубоко непознанны. Аксинья вздохнула, но как-то мертво, ледяно и чужеродно. - Да нет же, дорогой мой, тебя там не было. Но мы вчетвером вернулись туда потом, ночью. Чтобы сплясать фокстрот по контурам обведённых тел. Я сел на жэковское ведро. И перевернул его не сразу.. Странно ещё было искать на себе сигареты: после хреновой пробы в пятнадцать я так и не закурил, однако искать продолжил. - Видно, мы совершили тяжкий проступок, отринули человеческое уважение к чему-то навеки устоявшемуся. Как с иконой или на могиле станцевали... И вот совесть, которой мы отказали в правах, придумала всё за нас. Так мы и застряли в людях. Только не знаем, зачем именно, как искупить-то, и когда это кончится. - Она вся дёрнулась. - Каждую ночь мы ложимся в те линии на полу - будто в саркофаги - и принимаем утрату. Становится легче, можно даже поспать. Иначе спать нельзя, до рассвета ездит пластинка с фокстротом. Мне стало неважно, верю ли я ей. Она отвратила меня тем, что именно рассказала. Кощунством было бы даже сочинить такое. - Долго вы так маетесь? - кажется, спросил я, как-то быстро разменяв воодушевление на безразличие. - Долго. Вспомни, как нас зовут, - она тускло улыбнулась. - Андрюша, я пришла к тебе без позволения ребят.. К нам никто не прибивался уже очень давно. Вдруг ты ключ к разгадке? - К какой разгадке?! Вашему поступку нет оправдания, - я не пытался говорить мягче, сейчас мне были действительно безразличны её чувства. - Вы - компания выродков, нашедших друг друга. - Ты не осознаёшь вертикали наших исканий! Мы тогда отрицали всё, даже смерть и уважение к смерти. Пров - исключительно сложный случай - и тот перерождался.. - Аксинья оборвала высокий тон и перестала доказывать, продолжив спокойно и уверенно. - Я думаю, ты всё-таки что-то значишь в нашей истории. Ты же знаешь Ксению Витальевну? Она махнула широким рукавом, показавшись мне впервые хищной совой, и с этими донцами глаз, и с аккуратным носиком, чуть подслеповатой, правда, при солнечном свете... Небесную старушку из общества в скверике, в оттенённой синькой "химии" маминой завивки, я знал всю жизнь. Ей было под девяносто. - Так вот это тоже я. Та Аксинья, которая не пошла со своим кружком на альтернативные танцы.. Остальные также знают себя другими. Может быть, когда их сердца остановятся, то и нас отпустят, как ты считаешь? - Не трогай её! Не смей! - закричал я и запулил в молодую Аксинью ведром. Она увернулась и побежала от меня, будто врезавшись в пломбирный фасад. И, пройдя его насквозь, махнула через дорогу. У меня следом возникло новое впечатление: из аквариума сливают воду. Я задыхаюсь в оставшейся толще, плывя вольным стилем, не ставя рекордов - лишь выживая. - Что же вы, юноша, переутомились? - Синие лёгкие кудри трепыхались где-то в облаках. Ксения Витальевна обтирала мою голову влажной салфеточкой под надзором прочих старичков. Аквариум тут треснул. Или по нему ударили? И я впервые умер. Или заново родился? - Ба! Ты же сто лет знаешь Ксению Витальевну? - влетел я в кабинет заведующей "Юностью". - Что у неё за чернильная рыбка на руке? Это тайна, и она мормонка? - Да, мы знакомы где-то около того. - Бабушка дважды подняла и опустила очки, таким образом не скрывая разочарования моим безумным видом. - Она не мормонка, и это не тайна для здешних старожилов. Рыбка во времена её молодости на тюремном языке обозначала уплывшую юность. Ксения Витальевна отбывала срок за соучастие в... тяжёлом криминале. Но впоследствии была реабилитирована за устранение общественной угрозы. Те люди оказались ячейкой интервентов, засланных из заграницы. Шпионами, следящими тут, у нас, за комбинатом, за творческой интеллигенцией. А также вербовщиками сторонников в духовно-религиозной среде и устроителями бунтов среди маргиналов, через сферу общепита. - Ба, ты как рапорт зачитываешь, - поражённо сказал я. - Не рапорт, а протокол. И почему это тебя удивляет? Я состояла в народных заседателях по делу о реабилитации Ксении Витальевны. - Она же по паспорту Аксинья? - Рот закрой! - рявкнула вдруг бабушка. - Кто тебе только наплёл? Да, как твоя девица. Я тоже размышляла об этом редкостном совпадении.. Раздался грохот - и всё задрожало и посыпалось, как при землетрясении. Мы выскочили на улицу, где мама с ножницами и недостриженный дедушка доложили нам, что карьер через дорогу обвалился. Над Аквариумом стояли густые клубы пыли и песка, словно в хаосе пред сотворением ещё не мира, но уже воды. А на изумрудной травке, в скверике за парикмахерской, с оторвавшимся тромбом лежала новопреставленная раба Аксинья. Тело её, естественно преданное земле, имело необводимый контур, органически исчезающий вместе с навсегда уходящим летом. #чтопочитать #мистика #перваялюбовь

Болотные леденцы (18+) На открытой веранде старого ресторана было патриархально, не ярко от всюду, буде в массовом безумии слепцов, навешиваемых теперь огней и очень просто.. Очень хорошо. Веяло уютом отхлопотавшейся кухни, остывающим вечером и прохладными подлунными цветами, общей мирной полудрёмой. Мы сумерничали, допивая вкуснейшее ситро с вишнёвой кислинкой, когда приятель мой, Николай Иваныч Курносов, неожиданно разговорился. Да так, что я не помню, как нас попросили из ресторана.. Хватился я (времени и себя) уже на свежей до зябкости прогулке по глубокой аллее под плафонами остриженных лип, прелестно подсвеченных в кронах ромбами серебряных звёзд. Но Николай Иваныч всё говорил, всё распалялся. И события дней минувших вставали предо мной живыми картинками из волшебного фонаря, которым управлял вот этот педантичный именитый господин, владелец нескольких мануфактур и галерей готового платья... Никоим образом тот, кто переводил картинки, не совпадал с героем самого рассказа! А меж тем всё это был один человек - с коим мы искренне приятельствовали более пяти лет. Кажется, даже не тема (весьма порожняя, по верхам последних газетных сенсаций, что-то об изучении мозга да правде и фальши памяти) нашего разговора побудила Николая Иваныча к монологу. Думаю, что ему надобно было высказаться: хоть перед какой живой душой. Слушать же я умел, тем паче истории завораживающие. Однако здесь более всего, поверьте, слушателя поражала не столь острота фабулы, сколь перемена в рассказчике - как менялись его говор и настроения по ходу повести... Для удобства я передаю воспоминание от первого лица, не нарушая единства и подлинности ни лишними ремарками, ни вопросами, которые я изредка задавал Курносову. Принимайте его рассказ за чистую монету - ею вы расплатитесь в конце. Итак, как говорят сплошь резонёры да пишут публицисты, на читательский суд вызывается произведение: "Похождения г-на Курносова, рассказанные им самим" Носил я тогда жидкие прилизанные полубачки, щеголил в смазанных полсапожках и в косоворотке отменного льна с пояском-кисточкой. Франтил напропалую, прикупив ещё лаковую фуражку с веточкой белой сирени, и нравился себе тем горячим маем ужасно! Заглядывался в зеркала и витрины с убеждением, что и все глазеют туда - на меня. Толкуют, молодость так взоры застит, я же был далеко не юн. Но отчего-то совершенно не понимал, что смотрюсь подделкой. Что слишком дорог лён ручного отруба с померанцевой стёжкой, на мне надетый; чрезвычайно нова и обувка. Очень уж чисты и холёны руки, не знавшие грязной работы, и справна фигура, не надломленная трудом. А разуверили меня в себе не стайки весёлых горничных. (Это было время, когда барышни наперебой гонялись за жестянкам от монпансье, какие я девушкам с охотой поставлял, а они делали из них сумочки с секретиками, очень смешные...) Пускавшие такого красавца в лучшие комнаты под видом ресторанного разносчика, не проверяя, конечно, моей торбы под суконкой. Не усачи-коридорные, сновавшие, словно тараканы на бегах, в своих винных ливреях с кантом, не стоившие мне скопом и целкового - так, горсть мелочи на беспокойство! И даже не швейцары и лифтёры, в тот сезон, по завезённой с курортов моде, все как один похожие на распутных бретёров... Расколол меня, будто облизанный леденец, последний негодяй, гаже которого я в жизни не видал. В нумерах бельэтажа я наткнулся на приотворённую дверь. Ведь ужо уходил, полный доверху, и не удержался - стяжательство сгубило! Знал, что все господа сейчас в салоне внизу, лирические дуэли слушают. Вот и решил, что дамочка какая устремилась к поэтам златокудрым и позабыла, в сборах да в спешке, нумер затворить. Я заглянул внутрь, носом, словно бы хорёк, рыская воздух. Красивый нумер, светлый и округлый - чистый зефир, розовое с белым! Муслины по окошкам бьются пышные, как невестины юбки. В таких помещениях не заблудишься, девиц да картёжников сюда не поведёшь. Трубкой лишний раз не накуришь - на балкончик резной подымить пожалуйте! - чтоб цвету да духу не спортить. Стоят здесь всё больше счастливые молодожёны в медовый месяц... Грех и не зайти сюда было, выходит, при моём-то ремесле! Из прихожей крадусь в маленькую гостиную, обставленную жеманно, по-дворянски, украшенную свежей сиренью, и сразу ходом в спальню. Тут-то ведь и ждёшь самого соку: откинутых шкатулок, незащёлкнутых несессеров да раскиданных ожерелий... Двери вполовину приотворены, движусь по левой стене, скрываясь за створкой. Вижу катучий ломберный столик, устроенный как кофейный, на колёсиках в белёных кожухах. На столике чашечка с ноготок - не дышит от тонкости. Вздрагивает золотая ложечка с хрусталиком и молчком выстроены фигурки из хлебного мякиша - много, да страшные! Все вроде человечки с раздавленными туловищами. Нешто не заладился у пары медовый месяц?! Просовываю голову в спальню - и у меня останавливается сердце. Ледяным колом всего пронзает, до пят! Часы перестают тикать, ложечка не звенькает, только в голове шумит: плоти холодно, душе смрадно... Спиной ко мне, в одной батистовой рубашке, стоит здоровенный мужчина. Вепрь на двух ногах! Он возвышается над сидящей на кровати женщиной, которую держит за горло. Другой рукой он опускает ей в насильно раскрытый рот нитку жемчуга. - Вот жду, подавится аль нет. Эксперимент провожу, так сказать, в интересах науки, - произнёс он вдруг совершенно чётко и спокойно. - Хочешь, мазурик, на тебе науку с чем побольше испробуем? - и разворачивается ко мне, выдёргивая жемчуг, словно тебе леску из рыбы.. Ещё напевает при этом ехидно да слащаво, как бы по-дворовому, старинную песенку: "Научить ли те, Ванюша...". Женщина вскакивает, ужасно хрипя, сгибаясь пополам, но силясь разогнуться. Она такая синяя, лохматая, с размазанным лицом и в располосованном платье, что я уж смотрю на неё одну. Отступая, с грохотом падаю на столик и достаю верный братец-ножик из сапога. - Хе-хе, - полуголый мужчина, весь в поту, сводя глаза в щёлки, косоротит в усмешке квадратное лицо и что-то ловко вынимает из манжеты.. - Нагнись! - с сиплым свистом командует мне женщина. Я кидаюсь ничком. Надо мной пролетает нечто близкое и опасное, уходя в стену, прорезая её. - Беги счас же! - шипит она, сложив для громкости синюшные руки лодочкой у грязно-красных губ. - Закрой гнилую пасть, ведьма! - бросает он ей, застревая, однако, и дёргаясь. Наш мучитель запутался со второй манжетой - оттуда только проклюнулись острые лучи металлической звёздочки. Я бросился на него стремглав прямо по полу, сковав ноги и свалив его. - Уходи!! - закричал я женщине, хватая зверину за голову, оттягивая его волосьями к полу в надежде либо расшибить затылок, либо по-грязному переломить кадык.. И не зная, сколько сдюжу супротив такого медведя. Нож-то мой где, а? Как же сейчас-то можно было выронить?? Фатум ты мой лихой... Сподвёл, видать, напоследок. - Вот твой нож, - шепчет мне несчастная, бледнея, будто бумага вымаранная, и вынимая моего дружку-служку из уха этого ирода. - Ослобони, слышь? Отпусти его! И секанула зачем-то ножом ухо тому... Так оно и шлёпнулось, словно с борова. А она ухо схватила, не чураясь, и за поясок, в прогнутую сумочку-монпансье, бросила. Я сползаю с мертвяка. Жмуром он ещё огромнее кажется... Прямо чудище-гора. - Сказал мне, что из самого ада вернулся. В болоте, куда жена неверная столкнула, помер как прежний человек. Тварью-нежитью вышел - людями питаться.. - Она говорила всё внятней, отходя помаленьку и прибирая себя. - Прикрой меня чем-ничем и пошли отсюда через крайний нумер. Пребывая вне разума, вроде во мгле какой, я отворил шкап. А там женского полно! Капоры, шали, тюрнюры, но и модерна много. Хорошего полотна вещи, только размеры, кажись, разные. Ушли, ни на что не глядя. Ничего не взяв. По лесенке пожарной из крайней комнаты спустились - у ней ключ был, бегала туда чуть не всякий вечер. Хипесом промышляла, но когда и так, просто вечерок скоротать за деньги, выгодней выходило. И риску меньше, если сами-то пригласят.. Она красивая была, воистину! Как пелена с неё сошла пережитая, так я рассмотрел. Статная, дерзкая, гибкая; глаз с зеленью, волос - медный с ореховым. Кость тонкая, белая, прожилки нежные, лазоревые. - Как же ты попала-то к нему? - Да как и ты! Нумер незапертой увидела. На том и разбежались. Где схорониться, знали, у каждого из нас такое место на особый случай припрятано. И держится, в срок оплачивается, как бы работа ни шла. Всякого я повидал - такая профессия. Много и смешного! Купец один первостатейный, что старым порядком всё жил, гнался за мной, да и заблукал! В собственном доме потерялся, дом-то каменный, о сорока палатах... Выл-выл, а кто придёт, прислуга ко всенощной ушла. Так сам ещё заплатил мне, чтобы я вывел его хоть до залы какой. И не тронул, и краденого назад не спросил. Чаще же горькое случалось. Либо иное, о чём и говорить неохота.. В усадьбе богатой намедни видал, как господин из себя "энтих" гнал. По пчёлам ходил: ульи рушил и пятками голыми туда наступал. Только себе покрикивал: о, ещё один сбежал, не выдержал! А другой головой зеркало бодал - выходи, следующий, посмотрю на личину твою! Вот это образина показалась, на ж тебе - и челом отражение ударяет... И люди-то всё знатные, представительные, на трезвый манер живущие. В гостиных у них картины, музон да чеблашки стекольные; публика ввечеру чистоплюйная собирается, об просвещении народа рассуждает.. И всё им кажется, хоть и про общее дело гутарят, что кружок их особенный сидит - один такой на целом свете, умненький да гладенький. Да и гостиная такая единственная.. Я же скажу, что по комнатам их без света бродил: одинаково там было. Пустое всё, сытого форсу больше. Тьфу, противно! Но только это цветочки оказались. А тут дело мокрое, непривычное, злонравное. Вот и чудился он мне, медведь этот, под каждым фонарём. В любой туман или серость какую, в дождь и в снег. То в крылатке и цилиндре, вроде из прошлого, то по-нынешнему: пальто, шляпа или сюртук с ботфортами. То и просто вынырнет - манкое облачко передо мной - и всё косоротится, ухмыляется. Понял я уж после: шрам у него ото рта наверх рваный шёл, кривой. (Полагал я себе оченно хорошо, кто и где такие шрамы оставляет. Не мог только отчёта отдать, как столкнулся он, богатенький злыдень, с теми татями, что рты рвут, и какой ценой от них ноги унёс.) Отсиживаясь укромно, пережидая в тиши и проедая пока запасы, в люди ходить я стал меньше, зато выпивать больше. Вот и опять в трактир подался, но то хорошо, что старого приятеля встретил. Стал он тогда молодцом, гордостью моего сердца.. Курс по праву кончил, давно в законниках служил, женился на порядочной. Но не презирал меня, всё помнил и от памяти не отрекался, как по юности нагольной довелось нам поколобродить... По бильярдным тогда мы с ним купоны стригли, с маркёрами двуликими водились, пьяненьким купчикам да приказчикам мазики тупенькие подсовывали. Он, видя моё состояние, развлечь задумал, развеять меня, и говорит: - Какая инсинуация недавно вышла, слыхал ты? Ну да, откуда, раз в норе кротовьей пока вместо бани паришься.. Бабёнка одна беспутная, Ярь-медянка, подельничка укокошила. Работали вдвоём по хорошим нумерам и не поделили товар. Уж как она его сработала, вообразить нельзя! Он здоров был, гулок - истый колодец. Лютый - страх! Чикал по горлышкам-то и не сумневался в себе. - Он замолчал вдруг, застучал штофом по столу. - Годами мирились как-то, значит, а тут не сошлись, хотя оба звери скорей, чем люди. Следов никогда по себе не оставляли. - Что ж они, постой брали в отелях-то? - Да, въезжали вроде молодожёнами. Нарядные, в нумер получше. Деньгами сыпали. И копались по соседям без спешки.. Ты куда вскочил-то? - А меня тут что-то нервы прихватили, усидеть не мог. - Тут такой русский сказ, друже, что зачин слаще конца выходит... Он из каторжан был, беглых. Из тех, кто смерти только боится, а не греха. Удрал с пути тобольской "красной речкой" - по всему Сибирскому тракту кровью текло, во как бёг! Ждали, тут отправят его сурьёзные люди поплавать - с Цепного моста головою вниз. Но он и их опередил. Многих старых друзей, кто выдал его однажды, нашёл и подрезал. - Откуда же женщина взялась? - Что, зацепило тебя? То-то, ещё не так проймёт! Он её с собой привёз. Когда бёг, в болота попал. Один же остался, не пощадил помощников. А она, ну так люди языками чешут, ему навстречу вышла. Говорят, страшная ведьма эта, Ярь-медянка, померла на болотах. Но вернулась, питаясь всеми, кто к ней попадёт... Чужие души на свою плоть, кость и молодость меняла. Да хватит тебе бледнеть! Не всякий звонарь в благовест умеет.. Из беглых она тоже, Ефросинья Андреевна Кузнецова. - Он помолчал ещё. - Правда, преступления за ней числятся ужасные, даже с похищением органов. Человеку с предрассудками, как тебе, лучше на ночь дела её не читать. - Почему прозвище у ней такое? Приятель мой раскашлялся, опустив глаза, и смешался. - Ладно, доскажу уж. Но только одно! С этого и началось всё. Наладила она, ещё с детства, болтать (разные свидетели подтверждали), что похитили её и умыслом при себе держат чужие люди, не родители. Никто не слушал, а она в отрочестве их и сгубила. Использовала медные вещи из утвари Кузнецовых: мундштук да мерный стаканчик для капель отравой крысиной промазала... На следствии вины с себя не снимала, не волнуясь про то. Батюшку тюремного, смиренника, обсмеяла с речами про покаяние, веру принять отказалась - так и записана у нас некрещёной. Про другое она ярилась: требовала узнать, кто её настоящие родители. И ведь, понимаешь ты, права она оказалась! Нашли тётку их какую-то, из мордвы. Она и сказала, что девочка у Кузнецовых появилась неведомо откуда - и не младенцем. То ли папаша прижил на стороне и в дом после привёл, то ли подобрал где-то сироту по дороге (служил он по ревизиям, ездил много). Или подбросили им ребёнка, оставили от нужды у хорошей калитки.. Тут неизвестно, семьи её не нашли, да и как сыщешь-то? Дальше он завёл обычную свою шарманку: когда я с "делишками" завязать думаю и чем бы он желал мне помочь. Я уж не слушал, в тёмном оконце узнавая свой новый главный страх - на долгую мучительную годину. Свидетелей-то они об себе сроду не оставляли... Теперь под каждым фонарём у меня она стояла. Ярь-медянка. Щерила пёсью пасть, высоко взнуздывая скулы, и ножик на меня об зубы свои длинные точила.. Мой верный ножик. Хотя вру, мой-то нашёлся после: он в торбу с добром завалился. Свой у неё имелся. Просто схожий. От общих мастеров нам изделия достались... Конец похождений г-на Курносова Мы сошли с Курносовым с аллеи в кромешную темень - и я снова не заметил, когда это произошло. Помню только громадный дуб под настоящими мелко-рассыпчатыми звёздами, какой хватал руками. После вороватого удара лезвием снизу вверх в левый бок. И разбойного гремучего шёпота: "Привет тебе от Кольки Курноса! Забудь навеки всё, что я сказал!". Я бы и забыл. Но пока с того света возвращался, моего собеседника на этом не стало. Он шёл к первому гудку в свою мануфактуру и в молоках густого тумана оступился на обрыве в том же парке. Ухватился за новый фонарный столб, ещё не притянутый, и упал в лог. Нашли его, правда, ночью: лежащий на земле обломанный фонарь ярко горел! Сей феномен объяснили популярно - путаницей в памяти нашедших. Иначе говоря, с пьяных глаз на студенческом пикнике привиделось... Одновременно чёртовой дюжине гулявших. Исчезновение у Курносова носа и вовсе обозвали какой-то "гоголевщиной", без прочих пояснений. А эффектную рыжую женщину я в полусмертном своём сне видел. Интересное вышло знакомство. И обмен, я считаю, позволительный: моя нога, заражённая гангреной, против вполне здорового носа. Мне достались костыль, горб и каламбуры, ей - остальное. Что ж поделаешь, если всё так дорого? Да если сам ни на что не годен. Я ведь и ножи-то в жизни перекрещивал только над жжёнкой...* Так разве не у всякого из нас была - за время существования - своя сумочка из коробки с леденцами? (С личными секретиками, с бесценными сувенирами в ней.) Своё чудачество, как глупое признание Кольки Курноса? Как моё израненное доверие его рассказу и как её долгая охота за теми, кто думает покинуть своё болото.. Даже провалившись из вязких топей на твёрдое дно. * Жжёнка - крепкий горячий напиток, приготовляемый из рома, фруктов, белого вина и проч. Над серебряной кастрюлькой с жжёнкой плавили сахар, используя перекрещенные ножи. #триллер #мистика #чтопочитать

Проектное бюро "Кресты" (16+) Парочка, двигавшая под ручку мне наперерез, была пранком для зрения. Повернули-то они от магазина, тут другого способа зайти во двор нет. Сомнения вызывал магазин... Казалось, что знакомый до травинки поворот нынче вёл в прошлое, начинаясь от последнего в городе "комка" или от первого во всей области гипермаркета, куда ходили больше гостеваться и на смотрины. У женщины до коленок тянулись дырчатые сапоги. Обмотки на ногах из бабулиных салфеток, не знавших крючка, красили, видно, в ягодной давильне, добившись такого колера долгой пыткой оттенка "фуксия". Обувь, избавляющая только летальным исходом от необходимости на неё смотреть, упиралась сразу в сарафан - тяжёлый хит облегчённого плюшевого периода. Это был густой и вращающийся, как в стробоскопе, "леопард", который заболел ветрянкой. По мере нашего сближения тандем всё вернее напоминал креативных проходимцев. Победителей костюмированной вечеринки от сети "лохоразводящих". Мужчина, в бриджах-рейтузах, футболке и гладкой жилетке, предавшей остальной костюм, носил блестящую чёлку, закрывающую анфас до подбородка. С другой стороны - устрицей в раковине - на его остроносом загорелом лице жил своей жизнью круглый глаз с бельмом на зрачке. Бельмо мутнело, как старинное серебро.. У неё, после губ объёма розового куста, начинались заросли начёсанных против ветра волос, уже жёлтых от вытравливания. Заросли сходились к рассыпчатому пучку на макушке, похожему на закиданную прядками шишку от фатального ушиба. Пучок напрасно старалась подсечь длинная спица с зазубринами - в виде покосившейся кости с головой удушенной рыбёшки. Наконец-то парочка выросла рядом и перегородила мне узкую тропинку. Их улыбки синхронизировались. - Здравствуйте! - проурчала женщина, окончательно показав поп-диву, осевшую не просто в семье и в провинции, но и в баре: с запасом мартини, банок с оливками и собственных клипов. Я, ну даже не знаю, в ответ моргнула, наверное. Стоя оборванной космической бродяжкой перед разодетыми здешними элитами. Мужчина втёрся в моё недоумение, заставив посмотреть на себя. - Добрый день, как удачно, что вот так встретились! - Думаю, я как-то отреагировала, потому что он заговорил быстро, откидывая на меня слова.. Не лопатой, не помногу, а как бы отделяя совочком лишь нужное. - Мы представляем проектное бюро "Кресты". Видели вас на встрече местных жителей с новыми застройщиками. У нас тут копия проекта по рискам первого от стройки дома. Его просила ваша контактная группа. Возьмите, пожалуйста. Он протянул мне бумажную трубку, извлечённую из внутреннего кармана белой жилетки с кровавым подбоем. Подбой на солнце горел ярче фуксии - так, что от него покалывало и лихорадило где-то в требухе. - До свидания! - она почти пропела эту строчку на какой-то попсовый мотивчик, я уверена. А вот мужчина, смолкший после передачи документов, так и не попрощался. Они зашли за забор стройплощадки, а я почти рухнула на этот забор... Развернула свиток. Куча крестов на доках, откуда и зачем? А-а, "Кресты" же! Тэк-с, ладно, оставим проблемы нейминга в покое. Схемы-схемы.. Ага, "начало работ - 2005 год"; ещё калечка, от руки рисованная, приложена. Дальше: "Работы ведутся - 2010 год, 2015, 2020"... Плановое окончание-то где? Вот же. "Ожидаемое выполнение: июнь 2026 года". И привычный цифровой макет после конечной даты. Дом, рядом с которым стоим мы с забором, по всему фасаду разрезан безжалостным выводом алгоритма - крестом трещины. В 2005-м продольная трещина только появилась. Затем увеличивалась и углублялась. Теперь же пора, значит.. Начавшаяся рядом застройка добьёт дом! Поставит поперечную перекладину, выражаясь фигурально. Не зря жильцы-то встрепенулись в первый же момент, когда на пустыре только начали окапываться рабочие. Активный старкомитет, чей оперштаб ежедневно заседает в хоккейной коробке, поднял на уши окрестности. Но действуя разумно, нажимая не на собственные опасения и не на туманные рельеф с грунтом, а на эгоизм соседей. На районе и так народу битком, а не хватает ничего. Не то что парковок, например, но и дорог. Моё плечо царапнула кисть с леденцовым маникюром в сахарных стразах. Поверх чёрной жидкой грязи под ногтями! Я подпрыгнула было, но сжалась от головы, казавшейся так близко копёнкой прелой соломы и уже лежащей на другом моём плече. Женщина с кукольными глазами, в которых читалась исключительно разметка по квадратам, словно в рисунке по клеточкам в школьной тетрадке, зашлёпала губами. Рот открывался у неё по программе, говорило же со мной что-то ещё... - Мы всех можем забрать обратно, к началу работ. И дать ход сигналам о состоянии дома, которые стали поступать сразу же. Но тебе придётся перезапустить проект: спасти ту пару на корпоративе. Их сын нужен будущему, чтобы у будущего имелось больше вариантов. Вместо "той пары", которая вела конкурсы с пирса, должна была выйти я с оглашением списка лучших в компании. Однако ведущие сами попросили пропустить их вперёд. Начальство не возражало. Не успели они поздороваться с народом, как в пирс врезался частный катер с пьяной гулянкой на борту. Я, бумажная душонка, документами, мне доверенными, разбрасываюсь редко. Тогда, от экстрима на корпоративе, бросила листы с именами "золотых манагеров" прямо в речную воду. И сейчас вот разжала руки и выронила свёрток с судьбой чужого мне дома в открытый люк, загороженный верёвкой с одиноким поникшим флажком. Направилась к повороту и оказалась в толпе странно одетых людей. Этот поток ряженых вынес меня к огромной парковке с тучей машин и к длинному зданию гипермаркета с широкоугольными витринами, откуда на всю улицу гремела попса. Замешанная в звуках и смыслах на сое и пальмовом масле, но всё-таки лучше обезжиренной сегодняшней.. Я повернула назад, рассекая поток, держась неизменных ориентиров, и упала в исстари открытый люк, предупреждающий об опасности таким же унылым флажком. Пролетая эмалированную вывеску "Проектное бюро", я напомнила некоторым, что меня уже просили уступить пирс - генеральному директору, прилетевшему со своей заокеанской виллы на эту компанейскую сходку. Не знаю, что ещё переменилось в сценарии вечера, кому и чем помешали ведущие, но я отвечала только за нанятый прогулочный катер. Он прибыл вовремя. Кто ж виноват, что в таком состоянии! А крест на доме - с таким-то планированием процессов даже в серьёзной конторе - ставить ещё рано. По другому проекту он наверняка нас всех перестоит! Второй трещины, вон, и не видно даже, я же мимо дома теперь лечу.. А июнь-то уже на носу, а до настоящей стройки пока далековато. Если повезёт, узнаем, какое бюро оказалось право! Не задев меня, вяло парящей рядом с домом в каком-то анаэробном тоннеле, на огромной скорости просвистела рабочая каска. Я посмотрела наверх - с вечно ремонтируемой крыши дома вниз (прямо на меня) взирало несколько человек в одинаковых фирменных спецовках. Один точно был без каски. Услышав стук, я опустила глаза: чё там? Каска задела разрогатившуюся внешнюю антенну. После интересно сменила траекторию и дальше ударила по сетке, вывешенной из окна с гимнастической гирей... И просто закреплённой на железном штыре, торчащем из стены. Продирающийся, крошащий звук живо резанул по ушам, зубам и сухожилиям. Штырь сместился, но не выпал, двигаясь вместе с гирей в поперечной панельной трещине, ставшей очень заметной... Я поправила платьице-джерси с люрексом (пьяная вишня в цвету), проверила бархотку и красивую саржевую заколку в тон. Подошла босиком по песку к куче-мале вещей, сваленных у пирса, за своей парой туфель для выхода в люди. За вещами, с другой стороны кучи, курили приглашённые ведущие. - Скоро здесь будет кладбище, - сказала женщина в леопардовом мини, тряся гривой-блонди. - Сбрызни мне ещё концы спреем, очень влажно. - Ну так мы на речке, - заметил загорелый мужчина в шёлковой жилетке, белой на алой подкладке. Он шмонал местность выпуклыми голубыми глазами из-под нагеленной чёлки. - Надо нам пораньше отстреляться и потусить в кабаке на пляже. - А ребят когда увидим? - вскипнула блонди. - Они же только из Крестов! Дело сделают - и на дно. - Через контору этих, инженеров, не, архитекторов, потом весточку передадим и увидимся. - Она, наверно, дёрнулась возражать, потому что он закрыл тему стальным голосом. - Успокойся, сказал! Перемоталось тогда время. Если кто и подъезжал после, то наткнуться мог только на мигалки. Приземлившись в стухшую вонь канализации, я ударилась до осенения: я ж не была на встрече жильцов с застройщиками! И не собиралась туда, живу в глубине района. Но под окном с гирей постараюсь больше не ходить.. Да мне и вообще там можно не ходить: это привычка глупая образовалась насквозь таскаться, а так, в обход другими дворами, получается на пятиминутку дольше. Всего-то. #чтопочитать #мистика #фэнтези

Мамин хвостик (18+) От маминого крика наша новая кухня показалась мне стеклянной. Я так-то не мог привыкнуть к дому после ремонта, а старую кухню в обоях-цветочках, росших из чайников, похожих на садовые лейки, вообще обожал.. Теперь же завтракать приходилось будто сразу в школе, точно я из пижамы выпрыгивал в кабинет математики. Формы и грани идеальных шкафчиков, стойки, стола со стульями напоминали большие модели геометрических фигур, к которым хотелось приложить транспортир. Но сейчас все фигуры на кухне, включая красивую мамину в мелкий горошек, дрожали от ужаса. Мыши! Как проникли, наверно, когда вскрывали полы - так и остались. Кухня, эта спящая царевна в хрустальном гробу, впервые проснулась и звенела от ярости каждым уголком. Я внутренне очень обрадовался: и за то, что досадили родителям с этим их модным ремонтом, и самим мышам, подарившим мне возможность воплотить в жизнь очень интересную идею. Тем более я хотел побороть свой собственный страх перед грызунами, оставшийся с детских лет. Сейчас мне было почти пятнадцать, но всё ещё почти... Я оставался самым младшим в нашей параллели, где многим ребятам уже исполнилось по шестнадцать. Хотя когда-то сам, дурак, настаивал, что пойду в школу вместе со всеми друзьями с деревенских кварталов! Первые классы тогда набирались по тридцать с плюсом человек - вот меня плюсом и взяли. Кстати, я умел читать, считать и писать печатными буквами. В компании считался делягой, занудой и маминым хвостиком. К своим почти пятнадцати превратился в "бритву" за дерзкий язык, но прозвище "мамин хвостик" за собой удержал. И безопасная бритва тут спасала редко: слишком мелким уродился, чтобы вмазать когда надо, а не острить. Первую половину мыша (лучшую, с хвостом) я добавил в бутерброды Гале Семенихиной, противной девчонке, думающей, что у неё есть грудь. Галя визжала и носилась по классу, даже не замечая, как натянутая в обтяг блузка расстегнулась и показала всем скатанную белую майку, подложенную в бюстгальтер. Вторую гадкую половину (с раздробленной черепушкой) я положил на парту Зверю, главарю шайки местных отщепенцев Коле Васянову. Коля побледнел над чёрной водолазкой и косухой, словно маска с заставки телекомпании ВИД. А потом, принимая вызов, по-звериному сожрал подарочек. Кто говорил - реально сожрал, кто - что только вид сделал.. Но что он тогда блевал в школьном толчке, я подтверждаю лично. Кайф вышел куда круче пустого Галиного лифчика! Зверь был мерзким и опасным мудаком, вором и рэкетиром, будущим уголовником-рецидивистом. Его тупорылый "зверинец" не раз меня бил, хотя я был свой, знал ребят всю жизнь и не выдал их, когда они обнесли деревенский магазин. Особенный фрукт я припас для Андросова, красавчика, танцора и жиголо. Совершеннолетний Андросов позволял себе всерьёз флиртовать с моей мамой и обсуждать её "достоинства" со старшими пацанами так, как будто он их видел. Мне рассказали, и я попробовал с ним подраться. Но ничего не вышло. Этот лось задержал меня одной вытянутой рукой, называл "глупеньким пасынком" и уверял, что мне о маме надо думать. Она же у меня - настоящее золото: молодая, красивая, из хорошей состоятельной семьи. А папа уже давно для неё староват: ни удовлетворить, ни развлечь или потанцевать не годится... Андросову я подбросил связку мышей в пакет с танцевальным костюмом - точно перед большим школьным концертом. Мыши не переводились, как не заканчивались и мои идеи. Отомстить за обидные клички, за побои и унижения, за неуважение и посылы много кому нашлось! Но я умел выжидать, чтобы отдельные истории не сплелись в одну. Даже после (довольно безобидного, по-моему) розыгрыша с мышонком в кроссовке нашей огромной физкультурницы, задушившей всех трояками за нормативы, меня подозревал, кажется, только танцор. Если я проходил мимо, он смотрел в упор, потом вслед и вообще не моргал, пяля свои томные влажные очи. И провожая злым, будто шило ввинчивая, взглядом.. Однако усиленные по личному творческому проекту мышеловки стали сниться мне всё чаще в то короткое время, какое я мог позволить себе отвести на сон. Думаю, меня не собирал, а разлагал такой тяжёлый режим. Раскалывала двойная жизнь: обычная, какая-то полудетская и сонливо-апатичная, днями и охотничья, жестокая и энергичная, ночами. Я ловил мышей, заготавливал их, прятал, попутно разрабатывая всё более дикие планы и теряя берега. По жизни, вне охоты, я даже дерзить перестал, на что мне пеняли не только ребята, но и семья с учителями, привыкшие к моему пессимизму и сакраментальным выпадам. Просто слова перестали помогать - они не служили исправлению... Свои остроты я теперь конвертировал в куда более действенную тактику. Сравнили бы вы ту Галю, обзывавшую всех сплетницу, и эту, притихшую и в скромной одежде! Зверь - и тот теперь ходил и оглядывался, подозревая в каждом ближнем вовсе не открытого врага, а спящего предателя. Гигантская мышеловка захлопнулась, принеся нежданчик. Я устремился в ночи на странно-сладкий звук, теряя тапки, надеясь на крупную добычу. И не прогадал: в отмороженной кухне безумно, откровенно и горячо целовались мама и Андросов. Ненавистные шкафчики ржали надо мной, звеня всеми довешенными цацками. Хрустальный гроб вертелся каруселью, сбросив царевну в молодые жаркие объятья и мелькая оскалом старого облезлого осла - моего отца. Как можно было это закончить? Я не ждал больше озарений и нагрянул в берлогу к Зверю с оставшимися мышами. Меня даже не били, дали задание и взяли слово, что потом исчезну сам. Я закинул мышей в нашу лицемерную кухню, разукрасив тушками плитку и снова поразившись уродству отделки помещения. Во дворе у нового "папеньки" Андросова сбросил все свои усовершенствованные мышеловки, обагренные кровью успешной охоты. Дождался отца на остановке. На минутку зашёл в автобус, приставив канцелярский нож к шее водителя и забрав выручку по заданию Зверя. Выпрыгнул, взял отца за руку и повёл его к отделению милиции. По пути мы поговорили по душам первый раз в жизни. Мамин хвостик отрубило навсегда. И приставило к страшной колонии крыс, где половина выбритой головы обозначала не каторжника из прошлых времён, а принадлежность к группировке. Где не было кухонь, а мышей ловили не для грязных шуточек. И понятия возраста здесь не существовало. Все подростковые выходки назывались преступлениями, но совершались не против далёкого "дяди" - государства. Тут жили отдельной страной, а по-настоящему наказать могли только свои - если тронул своих. Этот длинный суровый хвост вилял мной до перевода в стройбат, в кладбищенские роты. Теперь я смог выкопать нору и доиграть в хоббита, не боясь мышей, как в раннем детстве. Никого не боясь. Только надеясь, что найдут и отомстят мне ненавидящие обозлённые они, а не воспитывающие добренькие люди. В такой же норе спрятался и отец, не вынесший плетей житейских перемен. Он часто писал мне, да я редко читал. Вы думаете, он двинулся, забузил и пошёл во все тяжкие? Нет, отец был слишком умным для устранения последствий. Он разобрался с причиной: выпустил всех мышей из лаборатории, где работал. В детстве я поступил также с клеткой-этажеркой, стоявшей на окне кладовки... Но отдельные пугающе изменённые особи, крупные и деформированные, как из своей мышиной кунсткамеры, не свободно растеклись по улицам, а покусали меня и остались на нашем участке и в доме. Через укусы я оказался привит несколькими экспериментальными препаратами. Чудо, что не скопытился даже от микродоз. Выдержал, изменился и победил. Видимо, поэтому перерос сородичей, истреблял слабейших и выжил среди крыс. Зверь со своим зверинцем мотают сроки по разным взрослым тюрягам, Андросов пляшет где-то в загранке (на Кипре, кажется). Галя Семенихина замужем в нашей деревне, живут семейной фермой. Деревня, рассказывают, всё та же. Мама тоже опять замужем и опять за стариком - за владельцем папиной лаборатории и ещё десятка фирм и предприятий. Живёт в Хорватии в сплошь стеклянном доме, насколько мне известно. От свиданий, встреч, переписки с ней я отказался сразу, как по возрасту разрешили. Этот первичный хвостик отпал сам, словно молочный зуб, отмеревший в спокойных иллюзиях: крепкой защиты его уязвимого обладателя. #страшныеистории #судьба #подростки

Подвальчик с мишурой (16+) Тогда, когда ещё существовали бумажные газеты (и их даже покупали офлайн за реальные деньги), эти живые истории были отложены для «подвала» – местечка в самом низу газетной страницы. Там, обычно под крашем всех олдов (под кроссвордами), печатались рассказы, основанные на ситуациях и происшествиях, доходивших до слуха редакции. Считалось так: что-нибудь когда-нибудь да сгодится из этих заготовок для дохлого на сюжеты выпуска. Поэтому время в них должно быть условно, а вот события – нет... Так, из отложенных историй, и накопился целый подвальчик с мишурой. Пыльный, но по-своему нарядный. 1. Любимый пИрсонаж Все мы задыхаемся в цепких объятьях прозвищ. Данных дома, в школе, во дворе, на работе… Присвоенных втихую в компании, торжественно объявленных друзьями, врученных соседями, как бандероль-сюрприз от родственника, о котором ты не знал. Прозвища живут с нами, становясь нами. Нашей второй личностью, иногда не вызывающей подозрений у первой. Прозвищ может быть несколько, много, самых разных. Одного и того же человека иногда называют так, что его самого трудно представить. Подъездная старожилка кличет «Иванушкой-дурачком» за вечно включенный на площадке свет, а богемная квартирка снизу – просто «утырком» за бесконечные подтеки в туалете… От того факта, что Дуню все звали одинаково, легче ей не становилось. Постоянные ли жильцы своих домишек, «элита» ли, понастроившая в поселке замков с портиками, местные ли пьянчуги или ребятня – все кричали ей вслед (да и в лицо) одно и то же, объединяясь в неразличимый хор и стирая классовые границы отсутствием нравственной эволюции. «ПИРСонаж» – так звучало Дунино проклятье. И она, бедняга, с и без того глупым (как казалось еще очень юной Дуне) для современной девушки именем, натурально задыхалась от стыда и гнева, когда слышала: «Привет, пИрсонаж!». Будучи очень светленькой, заливисто краснела, приобретая все сто пятьдесят оттенков доброго бурака, славящего эти земли и поныне своим полудиким и обильным произрастанием. До восьми лет она была Дунькой, Дуняшкой, Дунилом, Дуньчей-буньчей… Насколько ей досаждали такие варианты, девушка уже не помнила. Помнила только, как дедулька-рыбак, из лета в зиму переходивший в резиновых ботфортах с ручными латками, давно теперь почивший, первым назвал ее «ПИРСонаж». За то, что она полюбила читать книжки, сидя (тоже круглогодично) на маленьком экспромтном пирсе у реки. Эти несколько досок всегда занимал маленький Дунин стульчик, приносимый из дома. В теплую погоду читающая на речке девочка никого не впечатляла. Но в пронзительную, с ветром, с дождем и снегом, народ стал поражаться картинке: ребенок, закутанный в пять одежек и пять платков по схеме «крест-накрест», в одеяле с головой, и с фонарем – чтобы не намочить книжку и читать прямо под одеялом, еле влезающий от такого «утеплителя» в свой стульчик с боковыми перильцами, сидит на холоде часами… Родители, измученные критикой доброжелателей, любящих воспитывать чужих детей, приходили забирать её, отбирали книжку, а Дуня шла с неохотой, плакала и требовала отдать книгу в руки, дабы спрятать под один из платков… Так маленькая упрямица и книголюбка и превратилась в пИрсонажа, возненавидев прозвище, поселок, её перекрестивший, и отсутствие возможностей уехать туда, где все читают без посторонних взглядов. С годами к пИрсонажной Дуне в поселке привыкли. Поскольку она никому не мешала, считали её блаженненькой и «чуть-чуть с недотолочкой». Пробовали, правда, по детству водить в церковь и «заговорить у бабушки» (это за неё взялись два радикально настроенных крыла женской поселковой общины), но тут вступились родители – и тогда от девочки отступились уже все. Задрипанный, гнилой и проросший всеми влажными зеленями, пирс никого не интересовал: местные рыбари обитались ниже по течению, «богачи» с пляжными зонтами отдыхали выше, немногочисленная молодежь «пикничила», спиваясь помаленьку, и вовсе в районе уже городских пляжей.. О ней бы, сохранив лишь прозвище и предание, и совсем позабыли – странная, тихушница и не красавица, наследств ждать неоткуда – только вот сама Дуня начала вдруг «отмачивать номера». То в сельпо (теперь «маркете», но с прежними деревянными счетами, на которых перепроверяется любой чек от недоверия к электронным кассам) чего-нибудь стянет, а дома отдаст, назвавшись «клептоманкой». То на дорогу выйдет с «одиночным пикетом», стоя столбом с плакатом «Даешь, ёж, эпатаж!!!». Или вот на родимом пирсе палатку поставила, открыв «кемпинг». Ночью отец, работавший сейчас садовником у богачей из замков, прокрался – убрать от греха и смеха соседей новоявленный «кемпинг» – и чуть не умер со страху. В древней палатке спал парень-турист, занимающийся пешим краеведением. Оказалось, он заплатил Дуне за постой и всерьез считал, что заселился в частный кемпинг, не обозначенный на специальных сайтах. Курьезы от «пИрсонажа» незамеченными не остались. Эра Интернета доделала остальное: «элитные» дети своими приколами над Дуней превратили девушку в мем из соцсетей, турист-пешеходник рассказал в своем блоге о ночном приключении, «одиночный пикет» засняли на мобильники и видеорегистраторы. Незадачливая Дуня стала полноценным пЕрсонажем, исправив оплошности не только грамматики. К ней приезжали телевизионщики – и именно они окончательно перевернули все поселковые настроения, создав военизированные «построения». С отказом «блажной» от дома, с приглашением на неприличные вечеринки, с показами пальцем, со своими подкустовными «папарацци», караулящими любой Дунин взбрык. В данную минуту нельзя сказать, с каким финалом будет эта «сказка». Да и быль, впрочем, тоже просвечивает слабо. Пока Дуню зовут на ток-шоу, на психологические дискурсы, на форумы «пострадавших от прозвищ» – всюду, где нужен ходовой персонаж. Пирс обвалился, дом родителей посвежел, поселок гудит… И пришедшая осень ничего не меняет, хлопая дверьми и крышками книжек, которые «пИрсонаж» многие лета хранила в подполе под старым причалом.. В глубокой ямке, устланной для сухости склеенными в толстенные стенки страницами других книжек, разорванных в обиде и ярости. Тогда, давно, в самый первый год её жизни под новым именем. 2. На полном обеспечении (Короткометражка-анекдот в попытке поймать логику) Вы ещё не знаете, что я продаю... Интрига, да?! Нет? Что «нет»? Ну-у-у, это Вы зря. И не хотите узнать? Как хотите, но я всё равно скажу. Предупреждаю, если Вы меня пошлёте, то будете жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Недолгую, кстати. Потому что жизнь продлевает позитив, а Вы весь на... негатив... изошли. Вы сейчас просто вздрогнёте! Я так для эффекта говорю «вздрогнёте!», с необычным ударением. Специально, да, чтобы удивить. Вы же удивлены? Молчание - знак согласия. А для меня - просто хороший знак... Я продаю пуговицы! ПУ-ГО-ВИ-ЦЫ!!! Уникальные, эксклюзивные, ручной работы. В единственном экземпляре. Каждая - в одном экземпляре. Как пришить, допустим, на пальто? Допустим, нитками. Вы по-другому пришиваете? А-а, Вы хотели бы одинаковые пришить... Прямо на всё пальто - и одинаковые? То есть, там, три, пять, десять штук - и одинаковых?! Какая скука, боже мой!!! Это же пуговицы! Такой простор для мысли, творчества, дизайна и стиля... (Умолкает на пару секунд, блестя глазами на слезе.) Просто Вы - скучный человек. Увы, но это факт. В таких ситуациях я развожу руками и даже, рискуя опасным сходством, умываю их. Я создаю авторские шедевры. Они - единичны, как дети. И неповторимы в той же степени... Все у меня спрашивают об одинаковых пуговицах. Но где, где, скажите, я найду материал на одинаковые?! Природа здесь бедновата: шишек - и тех нет. С твёрдыми породами типа каштанов работать не могу - инструмента не выделяют. Приходится обходиться бог знает чем. Вы разрыдаетесь, если я расскажу. Вы так развернулись сейчас активно, как будто спортом занимаетесь, что было бы сильным преувеличением. Поскольку я оторвал только вот эти две типовые и скучные пуговицы. Отвратительные! Труха, не пуговицы. Гляди вот - я их двумя пальцами в порошок растираю. А кто Вам виноват - надо было сразу останавливаться, Вы же не глухой! Так вот, эти два уродца - на моей совести, а остальные три, что в районе пупка, давно сами Вас покинули. Как же ты теперь, спортсмен, пойдёшь, нараспашку, что ли?! Там снег крутит, как в Воркуте, и с дождём, как в остальной России... Делаем так. Ты сейчас запахиваешься по максимуму, я тебя даже простынёй перепояшу по талии. Ну, где-то в её районе... И скоренько бежишь до угла со «стекляшкой». Ну, до магазина, господи!!! Берёшь там у Мани любой напиток нужной крепости, строго ближе к сорока. И строчишь обратно. Тут тебя уже будет ждать моя бригада. Все швеи, как один. Вставим тебе пять пуговиц самым эксклюзивным методом - и всё, и пойдёшь счастливый. Чем я тебе пришью, баран?! Рогом твоим? Мы в профилактории для алкоголиков! Тут всё только слюна берёт. Но как берёт, я тебе скажу, не отдерёшь! У нас слюна после выпивки Маниной бурды - твоя бабушка такого клейстера не варила! Окна на слюну заклеиваем... Вот, нормально перепоясали. Прямо запеленали. Только ты, как в «стекляшку» зайдёшь, Мане сразу деньги покажи. А то она от твоего вида... разочаруется и может сюда позвонить... Давай, цок-цок, скоренько! Погоди! Ты к нам кем поступаешь? Главврачом? Ну, повезло тебе. Пуговицами, считай, обеспечен. #ирониясудьбы #необычное #персонажи #узнайсебя

Суккуленты против (18+) Комнатные растения хмуро прижались к заготовленной противомоскитной сетке, сбившись в угол широкого подоконника. Весной и летом они всегда проигрывали буйству красок дикой природы... Окно, выходившее на цветущую до дальнего гаражного самостроя полянку, было отмыто и раскрыто настежь. Тёща, могучая женщина в чалме из вафельного полотенчика, теперь просто стояла у окна, побросав тазики и щётки. Отдыхала, наслаждаясь видом. - Перед смертью не надышишься! - весело сказал зять, проходя мимо с ручным пылесосом с длинной ручкой. - Идиот! - низко рыкнула тёща и бросила в зятя цветочным горшком. Зять хотел бы увернуться, но помешали габариты пылесоса. Встретившись сначала с молочаем, а потом с ручкой, высокий тощий мужчина, прозванный тёщей Борщевиком, прилёг на месте с терпимым уровнем громкости. Всё могло быть подольше шито-крыто, да шуму наделал молочай, кусками долетевший до другой стены. Со стороны санузла послышалась возня. Затем оттуда закричали: - Коля, ты чего там ворочаешь, а? Ты сетку выставил в окно, какое мама помыла? В ответ на молчание пришлёпали резиновые сланцы. Моложавая маленькая женщина в чалме, как у мамы, только из пеструшного ацетата, оглядела разбитый горшок, брошенный пылесос и спину в окне... - Выставил он сетку! И себя вместе с ней, - отрывисто произнесла мать, не поворачивая от окна багрового лица. Дочь вскрикнула и бросилась смотреть. Внизу, на ковре из одуванчиков, пирамидкой лежали: Коля, сетка и белое вафельное полотенце. Дочь обернулась назад, не веря своим глазам: да что же это?! Мать сдула чёлку со лба и нарядила пирамидку ярким платком, повысив её до первого этажа, проданного каким-то стекольщикам, их старенькой четырёхэтажки. Широко расставленного трёхподъездного дома, конечного в своём ряду типовой застройки спального района из шестидесятых... Умылась, позвонила в "Скорую" и подсобрала небольшой баул с документами, бельём, телефоном. Бухнула кулаком в дверь напротив, к соседке примерно её лет, но очень сдавшей по здоровью: - Ань, я в психушку уезжаю, понимаешь меня? - Соседка в пуховой кофте, Анна Никитична, была со времён работы на производстве глуховата, а за годы привыкла разбирать речь по губам. - Держи ключи, пригляди за цветами.. Молочай там у меня пострадал, пересади его куда-нибудь, если что осталось. Выйдя к подъезду, села на кривую лавочку. Затряслась, закатила глаза. Сжалась, обхватив себя руками, дёргая пальцами волосы, клокоча не поредевшую львиную гриву. Разжалась и свалилась на бок, воткнув стылый взгляд в кружевную рябину. Прилегла... Да, непросто, а весь этот концерт ещё повторять и повторять! Так вечнозелёные многолетники и выигрывают войны с нестойкими сезонниками: одного крупного сражения бывает достаточно. #ужасынашегогородка #рассказ #страшныеистории #прикидываются