Личная История

А Надя боролась. Одна. Моталась по обследованиям, проходила химию, реабилитацию… — Я верю в тебя. Ты сможешь, — врал я. Я поддерживал её как мог, на словах. Понимаете, я не люблю больницы. Меня мутит от запаха лекарств и от вида белых медсестринских халатиков, я не люблю эту холодную чистоту больничных коридоров и аскетичную унылость палат. — Ничего не бойся, ты справишься, — говорил я и отпускал её одну в мир шприцов, капельниц и стеклянных колб. Мы с сыном редко её навещали. Хорошо, что сын уже подросший пацан, ему девять лет… Я справлюсь с ним и один, без неё… Без неё даже будет проще. Когда в доме есть человек, который очень долго и тяжело болеет, это выматывает, истощает, отнимает много сил у тех, кто находится с ним рядом. А мне работать надо, я всех содержу. Мой запас энергии не бесконечен. После выслушивания жалоб Нади о её самочувствии я и сам начинал казаться себе больным, мне передавалось мрачное состояние её духа, мысли тянулись в депрессивный уклон и тоска одолевала жгучая, вязкая, неотступная — как жвачка, намертво прилипшая к джинсам. Даже словесная поддержка, которую я оказывал ей, выливалась для меня в моральное истощение, словно она высасывала из меня силы, чтобы жить дальше самой. За счёт меня. И я абстрагировался ещё больше. Плотнее взялся за работу, чтобы были объективные причины моего отсутствия дома. Оставался ночевать у матери, прикрываясь тем, что не придётся утром ехать на работу по пробкам. В общем, свёл свою помощь до минимума. У Нади была опухоль в мозге. Она прошла химию, ей сделали операцию по квоте. Долгое восстановление, ремиссия, а потом… Потом всё вернулось в более осложнённом виде. В нашем городе не было технологий, позволяющих произвести точное обследование. В тот день я вёз её в Москву. Мы выехали на заре. На чистейшей заре… Снег лежал на полях и он был цвета сакуры — так на нём отражались розовые лучи рассвета. Надя заснула, сын на заднем сиденье тоже задремал… Мы со Стёпой решили сходить в планетарий, пока Надя будет проходить обследование. Когда Надя проснулась, начал срываться мелкий снег и подул ветер. Утреннее небо затянуло серой простынью непогоды. Она нашла в сумочке таблетку, запила минералкой. Я понял, что у неё болит голова. Уточнять не стал. Она расстегнула куртку, потянулась и сняла парик. — Жарко в машине. Кожа взопрела, словно под шапкой. — Угу. — Где мы едем, Юр? — спросила она, разглаживая на парике искусственные волосы. На этом участке трассы не было указателей и Надя беспомощно оглянулась на поля. — Скоро подъедем к тем местам, где я жил в детстве. — Да? Это где? Ты не рассказывал. — Молчаново. Выедем через эту деревню на М-2, чтобы не платить за платную дорогу. Надя промолчала. Она знала, что я старался сэкономить на всём, где можно. Квоту на первую операцию она ждала полтора месяца. Повезло ещё. Хочешь сразу — плати 250 тысяч. Случай сложный и цены соответствующие. Денег таких у нас не было. Надя не заводила разговора о том, что нужно влезать в долги или брать кредит. Кто это всё будет отдавать? Я. Надя не заикалась о платной операции, надеялась дожить до бесплатной по очереди. Она держалась ради сына, еле ползала… Я тоже молчал. Она умрёт, а мне потом одному тянуть Стёпку и отдавать долги? — Смотри как погода портится. Ох и завывает… — Это называется метель, — ответил сын. На подъезде к Молчаново снег становился гуще с каждой секундой. За каких-то пять минут стало мести так, что пришлось сбавить скорость до минимальной — ни зги не видать. Как зачарованные, мы смотрели на поле: ветер поднимал на нём пласты снега, взвивал в воздух и гнал, гнал, гнал… Показались первые домики деревни, но резко исчезли за снежной стеной. Ветер выл, наша машина трещала… Настоящее светопредставление. Мне пришлось резко съехать на обочину — за пару секунд наше лобовое стекло оказалось сплошь залеплено снегом. Дворники вышли из строя, не выдержав натиска стихии. — Выйду, посмотрю что с ними. Я открыл дверь и тут же снег обжёг мне лицо, мелкие кристаллы льда впились в каждый сантиметр кожи. — Тебе помочь? — крикнула Надя. — Нет, оставайся в машине! — не менее громко ответил я. Выло и скрежетало так, что приходилось только кричать. — Мама, мне в туалет надо срочно, я уже еле терплю, — признался Стёпа и, не дожидаясь разрешения, сразу выбежал. Надя — за ним. В машину тут же ворвался снег и ей пришлось закрыть дверь. Она накинула капюшон, закуталась поплотнее в куртку. В руках у неё остался трепаться по ветру парик. — Стёпа, далеко не отходи! Ну что тут у тебя? — спросила она, прикрывая рукой лицо. — Вернись в машину ради Бога! — вспылил я, еле разбирая что и как. — Плохо всё. Буду чистить. Надя попыталась открыть дверь, но она оказалась запертой. — Юра, дай ключи, двери заблокировались. — В смысле, блин?! — Ну не знаю, блокировка почему-то сработала. Я бросил дворники и подошёл к своей двери. Она тоже не открывалась. Ключи остались в замке зажигания. — Обалдеть! Ситуация просто бинго! И что теперь делать? Мы тупо столпились втроём у машины. Нервы мои сдались и я орал. Я понимал, что в такую метель ни одно такси не приедет в эту дырищу. — Какого чёрта вы оба вышли из машины? Что ты с ней сделала, что заблокировались двери?! — Я не знаю, не знаю! — испугалась Надя. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

— Добрый день, Людмила Петровна, — тихо сказала Кристина, понимая, что спорить сейчас бессмысленно. — У него зубы, больно ему. — Зубы, говоришь? А может, ты просто его балуешь? — она поставила на стол пакет с продуктами. — Вот, купила нормальную смесь, не за тысячу рублей, как ты любишь. Экономить надо, а не на мужа с ребёнком паразитировать. — У него аллергия на дешёвую, — сухо ответила Кристина, — помните, мы уже пробовали, потом скорую вызывали? — Ой, драматургия началась… — фыркнула свекровь. — Ты думаешь, Михаил будет всю жизнь вкалывать, чтобы ты могла жить как принцесса? В этот момент из спальни вышел Михаил, потянулся, как будто не в трёхкомнатной духоте живёт, а в пятизвёздочном отеле. — Ма, ну не заводись, — сказал он, зевая. — Но, кстати, да, Крис, реально, надо как-то включаться в жизнь. Мы же не можем вечно жить на мои доходы. — Миша, я в декрете, — напомнила она, укачивая сына. — Это не отпуск на Мальдивах. Я не могу пойти на работу и оставить трёхмесячного ребёнка одного. — Да ладно, — усмехнулся он, — вон у моей коллеги жена в полтора месяца ребёнка в сад сдала и вышла. Ничего, живы-здоровы. — Михаил, ты серьёзно? — голос Кристины дрогнул. — Ты правда считаешь, что я «сижу дома» просто так? — А что? — вмешалась свекровь. — Ты же даже обед нормальный приготовить не успеваешь! Мой сын с работы приходит голодный. — Потому что я кормлю грудью ребёнка, а не сорокалетнего мужика, — резко бросила Кристина. — И да, на минуточку, квартира моя, купленная до брака. Михаил закатил глаза. — Ну началось… Вот это «моя квартира», «мои стены». Если бы не я, ты бы здесь без ремонта жила. — Ремонт… — усмехнулась она, — я, между прочим, половину материалов сама из зарплаты платила, пока ты машину себе покупал. Людмила Петровна хлопнула ладонью по столу. — Всё! Я больше слушать не хочу! Кристина, ты обязана слушаться моего сына, он глава семьи. А кто приносит деньги в дом, тот и диктует условия. Кристина почувствовала, как внутри что-то треснуло. Она устала. От постоянных визитов, от упрёков, от того, что её материнство — повод для нападок. — Значит так, — её голос неожиданно стал спокойным и твёрдым, как сталь. — С этого момента вы сюда без приглашения не приходите. — Это что ещё за фокусы? — свекровь резко поднялась. — Ты мне тут условия не ставь! — Это моя квартира, — Кристина подошла к двери и распахнула её. — И я имею право решать, кто и когда сюда приходит. — Крис, ты перегибаешь, — нахмурился Михаил. — Ма просто хотела помочь. — Михаил, помогать — это не приходить и унижать каждый день. — Она смотрела на него прямо, без страха. — Семья не унижает друг друга каждый день. Людмила Петровна зашипела что-то себе под нос, но Кристина, держа ребёнка, буквально вытолкала её за дверь. Михаил стоял в коридоре, ошарашенный, словно кто-то выключил его привычный мир. — Если тебе так важно жить под маминым присмотром — можешь пойти к ней, — сказала Кристина тихо, но жёстко. — Ты ненормальная, — выдохнул он. — Это всё гормоны. — Нет, — улыбнулась она с горечью, — это всё самоуважение. Дверь захлопнулась. В квартире стало тише. Даже Артём перестал плакать — словно тоже почувствовал, что воздух стал чище. Кристина опустилась на диван, прижимая сына к себе. Впервые за долгое время она почувствовала, что хоть чуть-чуть, но снова хозяйка в своём доме. Но впереди… впереди был Михаил. И разговор, который уже невозможно будет отложить. Прошла неделя после того, как Кристина выставила свекровь за дверь. Дни тянулись вязко, как варенье, в котором застрял комар. Михаил молчал, но молчание у него было особенное — с металлическим привкусом. Так он обычно готовил почву перед скандалом. Вечером он вернулся с работы. Не сказал «привет», не поцеловал сына, просто снял кроссовки и прошёл на кухню. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Странно. Галина Ивановна обещала, что они будут дома. Я тихонько открыла дверь. В нос ударил резкий, въедливый запах хлорки. Такой густой, что перехватило дыхание. Не пахло ни бабушкиными пирожками, ни ужином, только едкой химией, как в больничном санузле. — Яна? — позвала я. Тишина. Я бросила сумку на пуфик и прошла в кухню. И тут меня словно ледяной водой окатили. Моя девятилетняя дочь стояла на коленях возле плиты. На ней была старая футболка мужа, которая висела на ней мешком, а в руках — жесткая губка. Рядом стоял таз с мутной серой водой. Яна терла межплиточные швы с усердием. Она не услышала, как я вошла. Только когда моя тень упала на пол, она вздрогнула, сжалась в комок и закрыла голову руками, будто ожидая удара. — Не надо! Я домою, честно! Я просто воду меняла... — Яна! — я бросилась к ней, схватила за запястья. Руки дочери были красными, воспаленными, кожа на подушечках пальцев сильно пострадала. Перчаток не было. Она подняла на меня глаза. В них не было радости от встречи. Только липкий, животный страх. — Мама? — выдохнула она, и по щеке покатилась слеза. — Ты приехала? А бабушка сказала, ты только завтра... — Вставай, — скомандовала я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Живо к раковине. Минут десять мы просто стояли под прохладной водой. Я смывала с ее рук эту дрянь, намыливала детским мылом, снова смывала. Яна молчала, только тихонько шмыгала носом. — Где они? — спросила я, когда мы сели за стол. Я намазывала ее руки кремом, стараясь не давить на воспаленные места. — В «Джунгли-парке», — тихо ответила дочь. — Где? — В развлекательном центре. Дядя Денис приехал с Алиной. Бабушка сказала, что Алине скучно, и они поехали веселиться. — А тебя почему не взяли? Яна опустила глаза. — Бабушка сказала... она сказала, что такой отдых стоит дорого. И что «сироте» праздник не положен. Сказала: «Скажи спасибо, что вообще кормят, отрабатывай хлеб». Велела вымыть кухню и коридор «Белизной», чтобы к их приезду все блестело. Иначе папе расскажет, какая я неряха, и меня сдадут в детдом. Земля ушла из-под ног. Яну я удочерила пять лет назад. Моей сестры не стало, и племянница осталась одна. Я тогда была не замужем, но сомнений не было. С Олегом мы познакомились позже. Он принял Яну как родную, сразу, безоговорочно. А вот его мать, Галина Ивановна... Она всегда поджимала губы, глядя на девочку. «Генетика — вещь упрямая», — любила повторять она. Но открытой агрессии я не видела. До этого дня. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Их мама в этот момент навзрыд рыдала в комнате. Сил встать и выйти у нее не было. А 14-летний Леша стоял, сжав кулаки. Любовь к отцу в нем боролась с ненавистью. Это Глеб малыш. Еще ничего не понимает. А он, Леша, видел, как матери плохо. Как она днем ранее, стоя на коленях, упрашивала отца остаться. Хотя бы немного подождать. Пока Глеб чуть подрастет. Но уговоры не помогли. - Прекрати! Вставай! Не унижайся, слышишь! Не нужен ты ему. И я не нужен. Никто из нас, так пусть катится! - Леша подбежал и стал отцеплять младшего братишку от папы. - Сынок, зачем ты так. Я буду приходить, вам помогать. Только жить в другом месте. Но я вас от этого не меньше люблю. Мы так решили просто, - начал отец. - Кто решили? Это ты так решил! Думаешь, я ничего не слышал? Мама же просила тебя не уходить. Здесь же она и мы! Мы же семья. А ты уходишь! К какой-то бабе! Она тебе нас дороже, да? - Леша изо всех сил старался не заплакать. Если бы отец обнял его, поставил сумки на место и сказал, что все это глупая ошибка, то... Он бы бросился ему на шею. И все забыл. И простил, конечно. Потому что это папа. Который учил ремонтировать машину, брал с собой щуку ловить, играл в футбол, читал книжки перед сном. Как же он может уходить и вычеркнуть все из своей жизни? Их? За что? Надрывался от крика Глеб. Рыдала мать. Отец обвел их всех взглядом и... ушел, понурившись. И долго неслось ему вдогонку: "Папочка! Не уходи!". С тех пор жизнь стала другой. Алексей отца возненавидел. Он не хотел с ним встречаться, швырял назад подарки, которые он приносил. Глеб ждал. То под дверью сидел. То на балконе стоял и смотрел вдаль. Отец просил дать детей погулять. Мать не разрешала. Хотя Леша и сам не хотел. Глеб рвался к отцу, но ему говорили - папа не хочет тебя видеть. Их мама и от алиментов бы отказалась из гордости, но жить на что-то надо было. - Влюбился папка-то ваш. Вот как бывает! В другом месте слаще! Дети ему не нужны. Там сейчас другие пойдут! - любила говорить она. Леша мрачно слушал. Глеб плакал. Через год отец вернулся. Точнее, хотел это сделать. Глеба дома не было. Только Леша и мать. Отец просил прощения, говорил, что ошибся. Понял. Не может он без них. Нет жизни без детей. Только мать назад не приняла. Это были минуты ее мести. И Леша не принял. Обида была жива. И места прощению там не было. А Глеба не спрашивала. Он был еще слишком маленький. Прошло время. Леша ушел в торговлю. Глеб стал врачом. У старшего брата уже была семья. Младший до последнего выхаживал маму, но ее вскоре не стало. Вскоре и Глеб решил жениться на подруге детства Кате. Перед этим у брата дела были в другом городе. Предложил съездить вместе. Развеяться. Вместо машины выбрали поезд. Пили чай в подстаканниках, разговаривали под шум колес. Они не ругались, дружно в общем-то жили, хоть и редко виделись. Но были слишком разные по характеру. Жесткий, не терпящий возражений и слышащий только себя Алексей. Брата он называл "мистер милосердие" в шутку. И все советовал доброту отбросить, не в моде она нынче. Закончив дела, гуляли по незнакомому ранее и красивому городу, любовались. А потом отправились на вокзал. Почти у входа Алексей чуть не запнулся о мужчину. Брезгливо посмотрел, буркнув, что нечего сидеть, где не надо. Тот на картонке расположился. Грязный, с бородой, без ног. И вдруг поднял глаза. Глеб уже прошел вперед, как вдруг услышал смех брата. Остановился. Алексей хохотал, показывая на бездомного пальцем. Глеб быстро подошел, схватил брата за рукав, потянул за собой. - Перестань! Некрасиво. Мало ли, что случилось. Почему он так. Не нам судить! - прошептал. - Что? Нам судить, братец? Как раз нам. Не узнаешь? Ну да, ты же мелкий был совсем. А я узнал. Сразу. Глаза у нашего папани особенные, нам такие достались. Зеленые, блин. Мама все говорила, что за глаза его полюбила. Зря, выходит. Что сидишь, сволочь? Интересно стало? Дети мы твои, папаша. Не ожидал? Узнаешь? Свиделись. И я не думал, что встречу тебя еще когда-то. Но видимо, есть справедливость. Вот ты теперь какой. Это тебе за мамины слезы. За наши. За все, что ты натворил! - кричал злобно Алексей. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Аркадий швырнул ключи на стол. Они со звоном упали на пол. Мишка вздрогнул. — Посмотри на эту помойку! Мне жрать нечего, ребёнок орёт сутками, а ты стоишь как истукан! Он ударил ладонью по столу. Мишка заплакал — тонко, надрывно. Вера закачала его, но слёзы подступали комом к горлу. — Теперь ещё и разревелся! Я не нанимался в няньки! Мужик должен приходить домой и отдыхать, а не это вот всё видеть! Вера хотела сказать о швах, о бессонных ночах, о том, что она не спала больше трёх часов за четыре месяца. Но знала — бесполезно. Входная дверь тихо скрипнула. — Здравствуй, Аркадий. Голос Геннадия Петровича прозвучал так спокойно, что Вера не сразу поняла, что это реальность. Отец стоял в дверях кухни — высокий, в мокрой куртке, с пакетом в руках. Вера звонила ему вчера ночью, плакала в трубку. Он сел в машину в пять утра и приехал из другого города. Аркадий замер. Лицо переменилось — попытался улыбнуться. — А, Геннадий Петрович, добрый вечер... мы тут быт обсуждаем, знаете как бывает... Отец молча поставил пакет на стол, подошёл к Вере. Погладил Мишку по головке, посмотрел дочери в глаза. — Тяжело? Она кивнула. Не могла говорить. Он обнял её за плечи. Крепко. Только потом повернулся к Аркадию. Молчание длилось долго. Аркадий отводил взгляд. — Что ты на неё сейчас орал? — Да я... просто устал, работа... — Работа. Геннадий Петрович сделал шаг. Аркадий отступил к стене. — Ты хоть раз подумал, каково ей? Она твоего ребёнка выносила, родила, круглые сутки без сна. Швы ещё не зажили, спина болит. А ты приходишь и орёшь, что тебе жрать нечего? — Геннадий Петрович, я не со зла... — Заткнись. Голос не стал громче, но Аркадий замолчал мгновенно. — Я слышал каждое слово из прихожей. Всё. И вот что тебе скажу — больше этого не будет. Понял? — Да я понял... — Не перебивай. Если я ещё раз узнаю, что ты на неё голос повысил, унизил — у нас будет серьёзный разговор. Очень серьёзный. А сейчас я остаюсь здесь. Надолго. Три недели взял отпуск. — То есть как надолго? Вы же... — Буду помогать Вере. А ты будешь приходить, ужинать тем, что я приготовлю, и сидеть тихо. Без претензий. Ясно? Геннадий Петрович развернулся к дочери: — Иди ложись. Мишку дай, если надо — принесу покормить. Вера кивнула и пошла в комнату. Легла, не раздеваясь, и провалилась в сон так быстро, будто не спала несколько дней. Проснулась через четыре часа. Мишка не плакал. Вера в панике вскочила — за окном темнота. Из кухни тихие звуки. На кухне горел свет, Геннадий Петрович стоял у плиты. Мишка спал в коляске. Раковина пустая, посуда вымыта. — Проснулась? Садись, поешь. Суп сварил. Мишка два раза просыпался, я ему бутылочку давал. Вера села и заплакала. Беззвучно, в ладони. — Ничего. Теперь всё будет по-другому. Аркадия не было. Отец коротко бросил: — Ушёл к брату. Сказал, переночует там. Следующие дни Аркадий приходил поздно, ел молча, уходил в комнату. Геннадий Петрович вставал к Мишке по ночам, готовил, ходил в магазин. Вера впервые за четыре месяца могла просто дышать. Через неделю Аркадий не выдержал. Пришёл выпивший, развязный. — Слушай, Вера, сколько это будет продолжаться? Твой отец тут командует, я в собственной квартире как чужой. Ненормально же. Вера обернулась от плиты. Посмотрела на мужа долго, пристально. Раньше испугалась бы. Сейчас просто смотрела. — Знаешь, что ненормально? Когда ты орёшь на меня, пока я с младенцем на руках. Ненормально, что ты ни разу не встал ночью к сыну за четыре месяца. Ненормально, что мою работу считаешь ничем. Аркадий растерянно моргнул. Она так никогда не говорила. — Я просто устаю... — Все устают. Не все при этом хамят. Папа уедет через две недели. И я решу, хочу ли дальше с тобой жить. Или лучше вернусь к родителям. Одной будет проще. Геннадий Петрович вышел из ванной с Мишкой в полотенце. — Слышал? Думай. Если способен. За два дня до отъезда отца Вера услышала, как Аркадий разговаривает по телефону с братом на громкой связи. — Да брось, Аркаша, она никуда не денется. Куда ей с ребёнком? Это всё понты её бати. Потерпи недельку, всё вернётся. Бабы такие — дай слабину, на шею сядут. Аркадий усмехнулся: — Ну да. Просто достало на цыпочках ходить в своей квартире. — Вот именно! Ты мужик или кто? Деньги приносишь — значит, главный. Вера толкнула дверь. Аркадий вздрогнул, сбросил звонок. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Жили они с Сергеем в Сосновке — посёлок при бывшем леспромхозе, что давно дышал на ладан. Полтора магазина, школа-восьмилетка, клуб с заколоченным крыльцом да автобус два раза на дню до райцентра. Тоня работала в школьной столовой поварихой — кормила детвору щами да котлетами, тем и держалась. Сергей шоферил при местном хозяйстве, а к шоферству ещё руки имел золотые: где крышу перекрыть, где сруб подвести, где забор справить — звали его, и он не отказывал. Тем и жили: с её зарплаты да с его калыма. Не богато, а сыто. Двадцать без малого лет прожили они вместе, и Тоня про мужа думала, что знает его, как свою ладонь. Молчун был Серёжа — это да. Слова доброго от него за день не дождёшься. Зато делом любил: то крыльцо без спросу починит, что Тоня третий год пилит, то к ноге её больной грелку молча сунет, то стиральную машину притащит, на калымные деньги купленную, и буркнет: «Хватит руки рвать, корыто это выкинь». Тоня сперва, по молодости, обижалась — что ж он, как пень, ни ласкового словечка. А после поняла: у иного мужика язык немой, а руки говорящие. И стала по рукам его читать, как другие бабы по сладким речам читают. Руки не врут. И вот этой-то весной руки его — заврали. Началось с малого, с пустяка. Стал Серёжа по субботам уезжать ни свет ни заря. Бывало, и прежде в выходной на калым подрядится, дело житейское. А тут — каждую субботу, а то и в воскресенье. Встанет затемно, тихонько, чтоб Тоню не будить, оденется в потёмках — и нет его. Вернётся к ночи, усталый, чужой какой-то, от телогрейки печным дымом тянет, чужим жильём, незнакомым. Тоня спросит: «Ты где же это пропадал-то?» А он плечами поведёт: «Где-где. На калыме. Заречным крышу крою». И в сторону смотрит. Глаза прячет. А Сергей-то её отродясь глаз не прятал. Смотрел всегда прямо, в самую душу, оттого и веры ему было — каждому слову. Потом деньги пошли. Был у них загашник — на чёрный день складывали, помаленьку, годами: вдруг хворь, вдруг беда, вдруг Алёнке на ученье. Тоня в этот загашник не часто и заглядывала, а тут полезла за получкой добавить — и обмерла. Тонко стало. Где была пачка, там половина. Она пересчитала, не поверила, ещё пересчитала. Спросила вечером — осторожно, чтоб не вышло, будто следит: — Серёж. А деньги-то наши, отложенные… поубавились будто? Он жевал, не поднял головы. — Взял маленько. Надо было. — На что надо-то? — Надо, — повторил, как отрезал. — После скажу. Не лезь покуда, Тонь. Прошу. И ушёл во двор курить, хоть и не курил толком уж года три. Вот тут у Тони и ёкнуло. Первый разок ёкнуло — тихо ещё, несмело. Двадцать лет «не лезь» от него не слыхала. Двадцать лет всё было — наше, общее, всё в открытую. А тут — «не лезь, после скажу». Стала примечать. И как стала примечать — так оно всё одно к одному и полезло, будто только того и ждало. Телефон свой Серёжа теперь со стола не оставлял — в карман прятал, а ляжет спать — под подушку клал. Раз зазвонил у него в кармане куртки, что в сенях висела, а сам он в бане парился. Тоня и подошла. Глянула — высветилось коротенько: «Светлана». И номер незнакомый, городской. Светлана. Никакой Светланы они отродясь не знали. Тоня постояла, послушала, как сердце забухало, — да трубку брать не стала. Положила, как лежала. А вечером — пуще того. Полезла Серёжина телогрейка в стирку, Тоня по карманам пошарила, как всегда перед стиркой, чтоб бумажка какая в барабане не размокла. И вытащила — платок. Бабий платок, не её, лёгонький, городской, с цветочками, и духами от него чужими повеяло — сладко, не по-деревенски. Тоня держала тот платок в руках, и руки у неё дрожали. Стояла она посреди кухни, при одной лампочке, дом спал, и думала Тоня свою первую страшную думу. Складывала, как складывают лучину к лучине: субботы эти, дым чужой, деньги уплывшие, «Светлана» в телефоне, «не лезь», глаза прячет, платок с духами. И складывалось — ох, нехорошо складывалось. Будто чужими руками складывалось, злыми. «Серёжа-то мой… никак гуляет?» И сама себе не поверила. Серёжа — молчун, домосед, какой из него гулёна. Да ведь и говорят же: в тихом омуте. Сорок ему да три — самый бабий век у мужика, самый бес в ребро. А она? Она вон — повариха, руки в мозолях, лицо у плиты задубело, сама себе по утрам в зеркале не радуется. А там, в райцентре, — Светлана. Городская. Молодая, поди. С духами. Спать Тоня в ту ночь не легла. До свету просидела на кухне. А наутро понесла горе своё — к сестре. Люба, сестра старшая, жила в райцентре, в Сосновку наезжала по праздникам. Тоня к ней и кинулась с автобусом: больше-то некому. Мать три года как схоронили, отца и того раньше. Одна Люба у Тони и осталась родная душа на всём свете. Выложила ей всё, как есть, на тёткилюбиной кухне, и расплакалась. — Любушка, что делать-то мне? Гуляет ведь он. Как пить дать гуляет. Двадцать лет, а тут на тебе — седина в бороду… Люба, баба тёртая, дважды разведённая, поджала губы. — А ты не реви. Реветь после будешь. Ты проследи. По-тихому. Платок — это, Тонь, серьёзно. Платок с духами в кармане — это уж, считай, с поличным. Ты выследи, куда он по субботам мотается, и накрой. Чтоб в глаза ему правду — и весь сказ. Нечего ему слюни распускать да терпеть. Не девочка. И тут, на грех, подоспела и третья беда — людская молва. В Сосновке шила в мешке не утаишь. На той же неделе подкараулила Тоню у магазина Зинаида — первая на весь посёлок сорока, у которой язык что помело. Подошла, заохала ласково, под локоток взяла: — Тонечка, голубушка, ты уж прости меня, дуру, а только не могу молчать, душа не на месте. Серёжу-то твоего видали… — Где видали? — обмерла Тоня. — Да на трассе, у поворота на Малиновку. Машка-почтальонша мимо ехала — а он у обочины стоит, и при нём баба. Молодая, говорит, городская, в плаще светлом. И будто бы он её под ручку — да в машину к ней, в легковую, и укатили. И не разок Машка их там видала, а уж который раз. Ты не серчай на меня, а только… бабы-то говорят… — и Зинаида закатила глаза да поджала губы, мол, сама понимай, что бабы говорят. Тоня домой шла как пьяная. Малиновка. У поворота на Малиновку. Вот что резануло пуще всего — Малиновка: это ж родная её деревня. Там она родилась, там выросла, там отчий дом стоял. Стало быть, мимо самого её детства, мимо родного порога возит он свою городскую — будто нарочно, будто соли на рану. И заныло у Тони то, что и без того три года ныло — не унималось. Дом. Родительский дом в Малиновке. Был у них дом — пятистенок, дедом ещё рубленный, на самом краю деревни, у речки. Голубые наличники, голубые ставни — отец каждую весну подновлял, любил голубое. Палисад под окнами, мамин малинник вдоль забора — оттого и деревню, шутили, Малиновкой звать. А за домом, в огороде, — яблоня. Старая антоновка, отцом посаженная в тот год, как Тоня родилась. «Это, — говорил отец, — Тонькина яблоня. Тонька растёт, и яблоня растёт». И росли они вместе. А в сенях, на дверном косяке, что из сеней в горницу вёл, были зарубки. Отец ножом нарезал: как подрастут с сестрой — к косяку их, спиной, макушку отметит и черту ножом проведёт, и год нацарапает, и буковку — «Л» Любе, «Т» Тоне. И копились те зарубки лесенкой, год за годом, всё выше: вот по пояльцу была, вот по плечико, вот уж и отца переросла… Вся их с Любой жизнь была на том косяке зарублена, до самого отъезда. А потом всё кончилось. Отец помер — надорвался на работе, сердце. Мать одна в дому осталась, держалась, сколько могла. А три года назад слегла и мать — болезнь нашли, да позднюю уже, ничем не взять. Возили её по больницам, лечили, последнее тратили — а лечение городское, известно, какое нынче: что ни день, то деньги, и большие. Заняли, перезаняли. А как схоронили мать — встал вопрос: долги отдавать да за лечение рассчитываться чем? И продали дом. Отчий дом, дедов пятистенок, голубые ставни — продали за бесценок каким-то дачникам из города, чтоб с долгами разделаться. Не до сантиментов было — горе, долги, бумаги. И вот это-то Тоне три года камнем на сердце и лежало. Что не уберегла. Что продала родное гнездо, где выросла, где зарубки на косяке, где мамин малинник. Что теперь и податься некуда — ни самой поклониться родным стенам, ни Алёнке показать: гляди, доча, тут твоя бабка жила, тут мать твоя бегала, вот на этом косяке я во-о-он по той черте была, когда мне столько же, сколько тебе, годков сравнялось. Нету теперь того косяка. Чужие в дому. А может, и снесли уж давно — дачники, они такие, купят да бросят. Раз как-то, по осени, не утерпела Тоня — съездила тайком в Малиновку, поглядеть издали. И лучше б не ездила. Стоял дом заброшенный, нежилой: ставни облезли, забор повалился, малинник одичал, окошки тряпьём да фанерой забиты, по двору бурьян в рост человека. Бросили дачники, как она и боялась, — купили по дешёвке, да и кинули гнить. Постояла Тоня у поваленного забора, поплакала тихонько в кулак — и уехала, и больше не ездила. Незачем душу травить. А мужу про ту поездку — сказывала. Сидели как-то вечером, она и проговорилась: была, мол, в Малиновке, видала наш дом, гниёт он, родимый, бурьяном зарос, сердце кровью облилось. И ещё сказала, помнится, — горько так сказала, в сердцах: «Эх, Серёжа. Всё у нас с тобой есть вроде — а угла родного нету. Помру — и Алёнке памяти от бабки с дедом не останется, кроме фотокарточек. Стыдно мне. Не уберегла». Сказала да и забыла — мало ли бабы по вечерам наговорят. А Серёжа тогда промолчал, как всегда. Только желваками поиграл да в окно уставился. …И вот теперь он эту самую Светлану — мимо Малиновки катает. Мимо Тониного горя. Совсем Тоня извелась. Похудела, почернела с лица, у плиты валилось всё из рук. Алёнка приставала: «Мам, ты чего смурная?» — а Тоня отмахивалась. Дочери-то как скажешь. Дотерпела она до пятницы. А в пятницу вечером решилась — поговорить начистоту. Серёжа пришёл поздний, опять дымом чужим пропахший, опять с глазами в сторону. Поел молча. И тут Тоня не выдержала, встала перед ним, руки в бока, а у самой губы трясутся: — Сергей. Хватит. Я всё знаю. Он поднял голову, поглядел. — Чего ты знаешь? — Про Светлану твою знаю! — выкрикнула Тоня, и слёзы хлынули, не удержать. — Про субботы знаю, про деньги, что из дому таскаешь! Платок её в кармане нашла, с духами! Люди видали вас на трассе, как ты её под ручку да в машину! Двадцать лет, Серёжа! Двадцать лет я тебе… а ты!.. — и захлебнулась, договорить не смогла. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Господа эмигранты Господа эмигранты, вы не рветесь назад, Ведь вам лучше в загранке в чужеземных харчах. Кто Россию любил, не покинет ее, Он прибиться тут может к любому уголку. И не надо писать, и не надо нам петь, Мы отчизне своей сами цену дадим. И не вам рассуждать, как нам лучше здесь жить, А кто вернется назад, может Россия простить. Господа эмигранты, вас не надо жалеть, Если предали землю, то возврата вам нет. Ну Россия добра, она вернет вас назад, Если только успели ошибки осознать. Господа эмигранты, для вас Запад хорош, Он вас всех приютил, доброту преподнёс. Ваше счастье там мимолетно и вскользь, Ведь намного приятнее, когда родина — Русь. Господа эмигранты, и зачем же бежать, Ведь Россия большая, куда хочешь — езжай. Не пришелся я здесь, то придусь я там, Пусть будет и плохо, но Русь не предам. Из сети PS. Не забудь подписаться, у нас интересно и честно

Он отвлекся от невеселых мыслей, заметив светлое платье и тонкую талию светловолосой девушки. Вспомнил, что однажды уже видел ее недалеко от своей конторы, кажется, она живет рядом. Чтобы не скучать, подошел, не спеша, и протянул руку. – Пойдем, потанцуем. - Аня, - сказал она с улыбкой. - Валерий. - А я вас видела… еще месяц назад видела. - Ну да, приехал по распределению, - ответил он, решив поддержать скучный разговор. - И как вам у нас? - Да нормально. - Вы из города? - Да. - Понимаю, - с сочувствием сказала она, - сама курсы бухгалтеров окончила. Когда отсюда уезжала, скучала по дому. Вот и вы скучаете - это заметно. Валерий с интересом посмотрел на нее. Девушка, не сказать, чтобы красавица с обложки журнала, но была довольно милой. Валерию она показалась слишком простой, понятной что ли. Вот в городе среди его знакомых девушки – они совсем другие. И одеты по-другому, и держатся совершенно по-иному. - А давай я тебя провожу, - предложил он. Летний вечер уже перекочевал в ночь, но было тепло, даже душно, как будто перед дождем. Они шагали рядом, и давно перешли на «ты». - А на озере уже был? У нас такое озеро красивое, большое, вода чистая, даже камушки видно. А еще лес недалеко… - Я еще нигде не был… - Надо обязательно посмотреть, тебе понравится, и по дому так скучать не будешь. Она говорила так искренне, с таким участием, что невозможно было не поддаться, не откликнуться. Валерий проникся участием Ани к его несправедливому, как он считал, распределению. Она чувствовала, что ему здесь непривычно, может даже неуютно, и изо всех сил хотела отвлечь его. - А работа нравится? - Ну, работа по специальности, - ответил он, - вот, правда, некоторые персонажи в коллективе есть, из рабочих… таких на место сразу надо ставить. - Это кто же? Может, я знаю… - Два молодых лоботряса – Ганечкин и Копытин. - Про Ганечкина не слышала, а Копытина знаю… ты поосторожней с ним, он задиристый и мстительный… - Ничего, справлюсь, они у меня по одной плашке ходить будут… Общались Аня и Валерий по-дружески. Девушка рассказывала про их районный центр, а Валерий почувствовал, что среди его новых знакомых – это было самое приятное, ненавязчивое общение. Субботним вечером, когда солнце опустилось, Аня вышла за ворота. Совсем недалеко светилось окнами здание строительного управления. – Кто-то еще работает в выходной день, - подумала она. А потом услышала голоса – довольно грубые, резкие – кажется, там, за забором кто-то выяснял отношения. Родительский дом Ани стоял немного на отшибе, завершая улицу, и обогнув забор их огорода, сразу оказываешься на пустыре. Вспомнив, что отца еще нет дома, и скоро должен подъехать, она пошла на голоса, подумав, может, отец с кем-то спорит. Но завернув за угол, узнала в одном из молодых мужчин Валерия. И еще двое, один из которых тот самый Копытин, нахраписто наступали на парня, выясняя отношения. - Зеленый ты еще, чтобы мне указывать, думаешь начальником поставили, так будешь тыкать мне и премию урезать… - Рот закрой, научись сначала разговаривать, - резко ответил Валерий, - неуч сельский… - Что ты сказал? Эй, ты, образина образованная! – Копытин толкнул Валерия, и второй парень тоже его толкнул. Валерий ответил ударом, но тут же оба стали наносить ответные удары. - Эй, вы прекратите, а то милицию вызову! – Крикнула Аня. Заметив девушку, не отреагировали и продолжали теснить Валерия к забору. - Оставьте его! Немедленно оставьте! Вы что же – двое на одного?! - Вали отсюда, а то и тебе достанется! – Ответил Копытин. - Да что же это такое?! – Она оглянулась - по близости никого не было. Побежала домой, надеясь застать отца и попросить помощи. Но родителей еще не пришли, соседей тоже не было видно. Она открыла кладовку, отдернула старый отцовский тулуп и сняла с гвоздя ружье. - Отойдите от него, а то стрелять буду! – На ее голос даже не повернулись, и повалив Валерия, стали пинать ногами. И тогда девятнадцатилетняя Аня выстрелила в воздух. И только теперь нападавшие взглянули на нее, и на их лицах появился испуг. Аня опустила ружье, направив его на мужчин. – Отойдите от него, иначе вторая пуля достанется тебе, Копытин. Спотыкаясь, они отошли, кивая и не говоря ни слова - увидеть хрупкую девушку с охотничьим ружьем не ожидал никто. - Ой, батюшки, убивают! – На всю округу раздался крик Евдокии Занозиной – она как раз вела домой потерявшегося теленка. Мужчины, оборачиваясь, отошли, а потом побежали, оставив Валерия на траве. - Что они с тобой сделали? – она подбежала, и помогла подняться. - Да ничего, заживет… сам нарвался, не надо было мне с ними связываться, совсем не время… - Пойдем к нам, умоешься. - Не-еет, я в общагу пойду. - Ну, пойдем, хоть раны обработаю! - Я казал: нет! – Валерий ответил резко, со злостью. В этот момент его раздражало всё: и этот районный центр, и строительное управление, и сама стройка и даже заботливая Аня. ___________ Следователь Константин Красавин, еще молодой и, как считали, неопытный, поглядывал на Аню Самсонову, сидевшую перед ним с нечастным видом. Она была растеряна и, кажется, до конца не понимала, за что ее хотят привлечь. - Я же ничего не сделала, - оправдывалась она. - Стреляли? - Стреляла. - Ружье ваше? - Наше. То есть, нет, это папино ружье, он раньше охотничал. - На вас заявление написали - гражданин Геннадий Ганечкин и Василий Копытин. - За что? Я ничего не сделала. - Стреляли. - Так я в воздух, чтобы Валеру оставили… - А они утверждают, что целились в них, с первого выстрела не попали, а потом на мушке обоих держали… так Анна Петровна? - Нет, не так. Я один раз в воздух выстрелила, а потом припугнула и они ушли… - А вот гражданка Евдокия Занозина утверждает, что вы парней чуть не пристрелили, она сама видела… - Неправда, я только за человека заступилась. Никого рядом не было, пришлось ружьем отогнать, иначе забили бы… - Кого забили? - Валерия. - Беседовал я с Валерием Струцким, говорит, никакой драки не было, просто резко пообщались. - Как это не было? – девушка побледнела. – Они же били его… я еще кричала им… Красавин вздохнул. – Вот что есть, то есть на сегодняшний день. Не повезло вам, не надо сгоряча за оружие хвататься, тем более, если оно вам не принадлежит. Дома Анюту встретили расстроенные родители. – Это ты все! Говорила, сдай его, чего оно болтается в кладовке, - плакала Любовь Алексеевна. - Нюта (дома ее называли Нютой), когда ты зарядить-то успела? – спросил отец. - Успела, - расплакавшись, ответила Аня. - Ладно, не плачь, не посадят тебя, - сказал Петр, - пусть меня привлекают, я ответственный, мое ружье, не досмотрел. ________ Красавин уже полчаса сидел в кабинете начальника районной милиции. Сам Егоров Николай Никанорович пытался «вытрясти» из молодого следователя результат разбирательства. - Ну, что там наш «Ворошиловский стрелок»? Раз заявление есть, свидетели есть, чего тебе еще надо? Они же не врывались к ним в дом, чтобы стрелять в ответ. Тем более, гражданка Занозина подтверждает, что выстрел был, и целилась в них. - Дело вроде понятное, но не так все просто. Эти двое избили Струцкого из стройуправления… - А где его заявление? Нет заявления! Так что не придумывай тут… нянчишься с ними… - Не хочется девчонке биографию портить. А кроме того, смотрите, Струцкий не заявил, потому что не хочет внимания к себе привлекать, он скоро уезжает, ему отец в городе место нашел, и он, хоть и молодой специалист по распределению, но поскорей хочет уехать. И эта история на новом месте ему не нужна, поэтому он и промолчал, сказал лишь, что поспорили, а драки не было. - Ну, а как же свидетель? - А Евдокия Занозина сказала так, потому что Василий Копытин ее родной племянник. Понятно, что своя рубашка ближе к телу, к тому же ружье в руках девушки подтолкнуло ее на мысль, что Аня напала на них. Так что не виновата она. - Это что получается, три молодых лба подрались, а девчонка крайней осталась? – недоумевал Егоров. - Получается так. Николай Никанорович, дайте мне еще хотя бы пару дней, - попросил Красавин. - Сутки! Красавин вышел из кабинета довольный. Сутки – это совсем мало, но это дополнительное время, которого ему не хватало. __________ - Валерий Львович, а все-таки, почему заявление не написали на Копытина и Ганечкина? Они ведь избили вас. - Мы просто поговорили и разошлись. Не было ничего, не было никакой драки, так что вы меня в это дело не впутывайте. - А придется впутаться. Я ведь знаю причину: уезжаете вы, без отработки уезжаете. Не знаю точно, кто за вас просил, кроме вашего отца, но причина именно в этом. Струцкий усмехнулся. – Откуда вам это может быть известно? - Свои источники. Но это ладно. Девчонка за вас заступилась, а на нее заявление написали. Ваши обидчики написали: Копытин и Ганечкин. - За что? - За ружье, за свой страх, бежали до самого дома, подошвы стерли… получается, вы молчите, а человек пострадает. Ну, что, будем заявление писать? Валерий вспомнил, что отец договорился с местом работы и просил уехать тихо и без эксцессов. И нынешняя ситуация удручала его. - Ну, вы же взрослый, образованный человек, - сказал Красавин, - неужели не понимаете, если привлекут по заявлению Анну Самсонову, то ваша фамилия все равно будет фигурировать, это должно быть понятно. - Хорошо, напишу заявление, - согласился Струцкий, - но если можно, то как-то бы договориться. Красавин кивнул: - Попробуем. ___________ Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

Я разогнулась. В руках у него ничего не было — ни хлеба, который я просила купить, ни мандаринов. Только телефон и раздутое чувство собственной важности. — Говори, — я пошла на кухню мыть руки. Он прошагал за мной, не разуваясь. Встал в дверях, скрестив руки на груди — поза Наполеона перед важным сражением. — Я тут с ребятами посчитал... В общем, ты сидишь у меня на шее. Вода из крана шумела, но я услышала каждое слово. Выключила кран. Вытерла руки полотенцем. Медленно повернулась. — Интересно. И как ты это понял? — Арифметика, Оль. Простая арифметика. — Он ткнул пальцем в воздух. — Ипотеку плачу я? Я. Машину обслуживаю я? Я. А твоя зарплата куда девается? На тряпки? На ерунду всякую? Я тут прикинул — я тебя содержу. Полностью. Я смотрела на него — на его намечающуюся лысину, на живот, обтянутый свитером, который я подарила ему на прошлый Новый год, который стоил немалых денег. Мы женаты десять лет. Десять лет я управляла бюджетом так, чтобы он чувствовал себя кормильцем, даже когда в холодильнике было негусто продуктов. — И что ты предлагаешь? — спросила я ледяным тоном. — Разделение. Полное. — Он торжествующе ухмыльнулся. — Ты меня объедаешь, питайся сама! Коммуналку пополам. Продукты — каждый себе. Я не нанимался тебя кормить. — Хорошо. Это слово его удивило. Он ждал криков, оправданий, может быть, слез. — Что «хорошо»? — Я согласна. С этой момента каждый сам за себя. Я открыла холодильник. Достала малярный скотч (остался после ремонта в детской, которой так и не получилось) и, молча, наклеила жирную линию прямо посередине полок. — Справа — твое. Слева — мое. Не перепутай. Вадим хмыкнул, явно довольный тем, как легко прогнул «паразитку». — Вот и отлично. Давно бы так. Хоть денег скоплю на нормальную лодку . Первую неделю он держался гоголем. Покупал себе сосиски по акции и батоны белого хлеба. Ел их с кетчупом, демонстративно причмокивая. — Видишь? — говорил он, жуя. — Двести рублей ужин. А ты вечно: «мясо давай», «овощи». Транжира. Я молча ела свой ужин — запеченную форель со спаржей. Запах рыбы с лимоном и розмарином плыл по кухне, забивая его химический кетчуп. Вадим косился в мою тарелку, сглатывал слюну, но молчал. Гордость не позволяла признать, что сосиски уже встали поперек горла. Через две недели начался быт. — Оль, у меня порошок закончился. Сыпани своего. — У нас раздельный бюджет, Вадим. Мой порошок для деликатных тканей стоит недешево. Купи свой. — Тебе жалко, что ли? — взвился он. — Не жалко. Справедливость. Ты же сам хотел. Он ушел в ванную, хлопнув дверью. Вечером я видела, как он тер воротник рубашки обмылком хозяйственного мыла. Рубашка была серой, несвежей. Раньше я следила, чтобы он выглядел «с иголочки» — должность начальника отдела обязывала. Теперь он выглядел как человек, у которого дома проблемы. Коллеги уже начали коситься, я знала это — город у нас маленький. Но самое интересное близилось в субботу. Юбилей свекрови, Тамары Игоревны. Шестьдесят лет. Святая дата. Обычно подготовка начиналась за неделю. Я составляла меню, искала телятину по знакомым мясникам, заказывала икру, пекла три вида пирогов, потому что «Тамара Игоревна не ест покупное». В среду Вадим спросил, не отрываясь от телефона: — Ты там меню продумала? Мать придет, тетка Люда с мужем, Сметкины. Человек десять будет. — Я? — Я искренне удивилась. — Вадим, ты забыл? У нас раздельное питание. Твоя мама — твои гости. Я-то тут при чем? Он побледнел. — Ты с ума сошла? Это юбилей! Мама ждет застолье! — Вот и организуй застолье. На свои деньги. Ты же теперь богатый, экономишь на мне. — Я... я не успею! Я работаю! — Я тоже работаю, Вадим. С восьми до пяти. Так что крутись сам. Он убежал на работу злой. Я знала, что он ничего не приготовит. Он умел только яичницу жарить, и то с переменным успехом. Суббота наступила очень быстро. Я с утра ушла в парикмахерскую, потом в кафе, неспешно выпила кофе с круассаном. Домой вернулась за полчаса до гостей. Продолжение истории >> Жми на картинку или текст внизу ⬇️ 

ПРИТЧА. После смерти отца сын решил отправить маму в дом престарелых. Он редко навещал ее, и однажды ему позвонили и сказали:- Ваша мама в очень плохом состоянии. Пожалуйста, поскорее приезжайте к ней. Когда мужчина зашел в комнату, его мать лежала на кровати при смерти. Он спросил: - Мама, что я могу сделать для тебя? Старушка ответила: - Установи кондиционеры, потому что летом здесь невыносимо жарко. И поставь в комнате холодильник, потому что я много раз засыпала голодной из-за того, что негде хранить продукты. Сын удивился и спросил: - Мама, но ты раньше никогда не жаловалась. А сейчас, когда тебе осталось жить совсем немного, ты решила сказать мне обо всем этом! Почему? - Все нормально, дорогой. Я смогла справиться с жарой, голодом и болью, но когда твои дети отправят тебя сюда, боюсь, что тебе будет трудно… ____________________________________ Еще больше историй из жизни - в нашей группе. Подписывайтесь, чтобы не потерять 💝