Елена Северская

В тот день отец собирался переписать сад на меня и сестру, но нотариус до бумаг так и не добрался. Мы уже сидели на веранде, когда калитка скрипнула и во двор вошла незнакомая женщина лет сорока. Невысокая, в светлой куртке, с дорожной сумкой через плечо. Она остановилась возле старой яблони у сарая — той самой, которую отец запрещал спиливать, хотя последние пятнадцать лет она почти не плодоносила. Женщина провела ладонью по растрескавшейся коре и тихо сказала: — Значит, Машино дерево всё-таки осталось. Отец поднялся так резко, что стул опрокинулся. Сестра Ирина ещё усмехнулась: — Какое Машино? А я ничего не сказала. Потому что знала это название. Только в нашей семье дерево вслух так не называли уже больше тридцати лет. Когда мне было девять, я однажды услышала, как мать кричала отцу возле сарая: — Хоть Машино дерево пожалей! Её нет, а ты его калечишь! Отец тогда обрубал засохшую ветку. Увидев меня, родители сразу замолчали. Позже я спросила мать, кто такая Маша. — Девочка одна жила

Когда рабочий поднял первый улей, пчёлы вдруг пошли из него густой тёмной волной. Он выругался, отступил, а покупатель, уже приготовивший ремни для погрузки, замахал руками: — Не стойте перед летком! Я попятилась к калитке. Мы приехали на отцовскую пасеку только подписать бумаги и показать, что остаётся новому хозяину. Отец после инсульта уже второй месяц жил у меня в городе, сам ходить по участку не мог, и продажу мы с сестрой считали решённой. Но пчёлы не разлетелись. Они поднялись невысоко, сделали над двором один тяжёлый круг и начали садиться на старую скамью возле сарая. Именно на то место, где когда-то сидела наша мать. Лариса схватила меня за локоть так больно, что я обернулась. Сестра смотрела не на пчёл. На скамью. А потом сказала почти шёпотом: — Тамара, не сердись. Мы не тебя отсюда вывозим. Я даже не сразу поняла, что услышала. Тамарой звали нашу мать. Она ушла из дома, когда мне было восемь. С тех пор отец произносил её имя всего несколько раз. А Лариса всегда утверждала,

У чашки отломилась ручка в тот момент, когда Лера сказала: — Мам, мы всё-таки уезжаем в субботу. Никто к чашке не прикасался. Она стояла перед Андреем на белой скатерти, пустая, уже минут пять. Сначала раздался короткий сухой щелчок, будто треснула косточка в пальце. Потом фарфоровое ушко отделилось и легло рядом. Я смотрела на него и не могла вдохнуть. Лера протянула руку. — Мам, это просто старая чашка. — Не трогай, — одновременно сказали мы с Андреем. Лера замерла. А я медленно повернула голову к бывшему мужу. Он тоже понял, что сказал лишнее. Тринадцать лет мы почти не сидели за одним столом. Я согласилась на этот ужин только потому, что дочь через несколько дней уезжала с мужем в другой город. Лера просила нас провести последний вечер нормально — без старых упрёков, без отдельных визитов, без моего вечного «не хочу его видеть». И вот теперь Андрей сидел напротив меня и смотрел на отломившуюся ручку так, словно увидел не кусок фарфора. — Почему её нельзя трогать? — спросила Лера. О

Зёрна посыпались на пол, когда я уже застегнула чемодан. Сначала я решила, что высыпала крупу из сумки с продуктами. Потом увидела тонкий распоротый шов сбоку чемодана и несколько ржаных зёрен, застрявших прямо под подкладкой. Мать, сидевшая у окна, резко поднялась. — Не считай. Она сказала это таким голосом, что я машинально убрала руку. В этот момент из прихожей вошёл мой брат Денис. Посмотрел на пол, на раскрытый шов и сразу произнёс: — Ячменный только не потеряй. Я медленно повернулась к нему. — Какой ячменный? Денис понял, что сказал лишнее. На полу лежали обычные тёмные ржаные зёрна. Но у самого носка моего ботинка я заметила одно светлое, длинное. Мать наклонилась, подняла его и зажала в кулаке. — Вы оба с ума сошли? — спросила я. Денис отвёл глаза. Я знала эту примету с детства. У нашей бабушки Клавдии было поверье: если человек собирается уйти из дома надолго, в подкладку его одежды или дорожной сумки можно незаметно зашить девять зёрен ржи и одно ячменное. Тогда, говорила баб

Когда отец сказал: «Не бери её сзади, там зазубрина от отвёртки», я сначала даже не поняла, что именно меня испугало. Серебряная брошь лежала на полу между его ботинками. Она только что выскочила из щели под старой половицей, когда Инна поставила туда ножку табурета. Мы втроём присели на дорожку перед тем, как окончательно покинуть родительский дом. Через час должны были приехать покупатели за ключами, а отец вечером собирался переехать ко мне. Инна смотрела на брошь так, будто на полу лежало что-то живое. — Какая зазубрина? — спросила она. Отец закрыл рот. Поздно. Девятнадцать лет он утверждал, что видел эту брошь в последний раз на воротнике нашей матери. Девятнадцать лет Инна считалась в нашей семье той, кто её украл. Я нагнулась первой, но сестра схватила меня за запястье. — Не трогай. Она сказала это тихо. Я послушалась. Брошь была небольшая, в форме рябинового листа. Когда-то принадлежала ещё маминой матери. Бабушка называла её дорожной. Уезжал кто-нибудь надолго — она прикалывал

В ту субботу Виктор вышел из бани босиком и упал на колени прямо в мокрую траву. Я сидела на кухне, считала выручку, когда со двора донёсся крик. Дверь бани стояла распахнутая, из неё валил пар, а Виктор полз к крыльцу, прижимая правую руку. На предплечье наливался красный ожог. — Там кто-то был, — сказал он. — За каменкой. Я ковш не трогал, Лен. Мне прямо на руку плеснуло. Мы были вдвоём. Последние гости уехали почти час назад. Я сразу вспомнила тётю Нюру из соседнего дома. Когда пятнадцать лет назад мы поставили новую баню на месте старой, она предупредила: после третьего пара не ходите. Последний ковш воды оставьте, веник не уносите, дверь прикройте. «Хозяин после людей сам моется». Виктор тогда смеялся. В ту ночь не смеялся. До утра повторял, что слышал за каменкой тяжёлое дыхание, а утром потребовал отменить воскресные записи. Я отказалась. Баня приносила нам почти половину дохода. Его грузовая «Газель» второй год больше стояла, чем ездила. После завтрака я пошла к тёте Нюре за ма

Дочь я нашла на полу предбанника около одиннадцати вечера. Катя сидела, привалившись спиной к стене, и никак не могла попасть рукой в рукав куртки. Лицо у неё было белое, губы дрожали. — Мам, там кто-то есть. Я посмотрела на дверь парной. Баню мы закрыли почти два часа назад. Печь догорала, воду перекрыли, окна я проверила сама. Единственный ключ от наружной двери лежал у меня в кармане. — Кто? Катя подняла на меня глаза. — Не видела. Я уже уходила. И вдруг из парной три раза постучали. Медленно. Потом женщина сказала: «Не оборачивайся». У меня похолодели ладони. Именно этими словами моя бабушка когда-то вытащила меня из этой же бани. Мне было девять. Бабушка схватила меня за плечо возле порога и приказала: — После третьего пара назад не ходят. Если позовут — не оборачивайся. Я почти пятьдесят лет никому об этом не рассказывала. Да и сама считала, что давно забыла. Старую баню на краю посёлка мы с Тамарой выкупили весной. Когда-то здесь мылось полдеревни, потом здание несколько лет сто

В половине одиннадцатого я уже погасила свет в предбаннике, когда из запертой парной постучали три раза. Не громко. Костяшками по дереву: тук, тук, тук. Я стояла у кассы с ключами в руке и сначала решила, что в бане осталась Лена. Мы двадцать семь лет дружили, последние шесть держали эту старую общественную баню на окраине посёлка вдвоём. Но Лена десять минут назад надела куртку и ушла через двор. Я открыла парную. Внутри никого не было. На камнях шипела вода, хотя я сама перекрыла кран. Из щели у печи тянуло дымом. Наутро печник нашёл трещину в старом дымоходе и велел не топить, пока не залатаем. Я бы на этом успокоилась, если бы тётя Нюра, наша бывшая банщица, не сказала: — Три раза? Значит, банник предупредил. У нас старики говорили: если после последнего пара стучит — огонь близко. Я рассмеялась. А Лена не рассмеялась. Через неделю мы снова открылись. И тогда началось то, что заставило меня перестать смеяться. Женщины из вечерней смены выбежали из парной в одних простынях. Они клял

За три дня до сорокалетия мужа я вошла на кухню и увидела, как свекровь ломает над раковиной его именинные свечи. Тамара Петровна сложила обломки в ладонь и сказала: — Праздника не будет. Мы с Павлом заказали стол в кафе, позвали родных. Сын Миша, ему двенадцать, мастерил отцу смешную медаль из картона. — Ему сорок, а не девяносто, — сказала я. Свекровь посмотрела на меня тяжело. — У нас мужчины сорок не отмечают. Его дед отметил — к осени умер. Отец отметил — через девять дней похоронили. Не надо третий раз проверять. Про отца Павла я знала. Он умер внезапно, когда сыну было тринадцать. Про деда муж никогда не говорил. Вечером Павел выслушал меня, рассмеялся и велел купить новые свечи. — Мама всю жизнь из совпадений делает закон. Не уступай ей. Но ночью я проснулась и увидела, что его половина кровати пустая. Павел сидел на кухне в темноте, приложив два пальца к запястью. — Пульс считаешь? — Уснуть не мог. На стене висели часы его отца. Они не ходили много лет. Стрелки стояли на 19:12

На третью ночь после похорон Раисы Петровны я нашла Анну Павловну босой перед зеркалом в прихожей. Простыня, которой мы его завесили, лежала на полу. Анна Павловна смотрела не на себя — куда-то мне за плечо. — Она сказала, чтобы я отсюда не уезжала. Я обернулась. За спиной была пустая прихожая. Раиса Петровна не приходилась ей родственницей. Они дружили больше сорока лет, а последние восемь жили вместе. После смерти мужей съехались в квартиру Анны Павловны и шутили, что вдвоём старость переносить дешевле и веселее. За день до похорон Раиса умерла именно здесь, в маленькой комнате у кухни. Зеркала Анна Павловна велела закрыть сразу. — У нас в деревне говорили: пока покойник из дома окончательно не ушёл, нельзя ему живого в зеркале показывать. Позовёт. Я никогда в такое не верила, но спорить не стала. Анна Павловна когда-то преподавала мне музыку. После моего развода именно она два месяца кормила меня ужинами и ни разу не спросила, почему муж выставил мои вещи на лестницу. С тех пор я за