Солдаты минувших войн

Она покачала головой. Взгляд ее посуровел. — Подошли они. Двое. Встали прямо под козырек, в тот скудный свет, что из моего окошка падал. Я сквозь замерзшее стекло смотрю — и у меня сердце ухнуло куда-то в желудок. Один высокий, в кожаной кепке и длинном плаще, воротник поднят. Лицо узкое, бледное, глаза как у снулой рыбы — пустые совершенно. А второй ниже ростом, но широкий, в пуховике-«дутике», шеи вообще нет. Классика тех лет. Мы таких каждый день видели, но эти... Эти были другие. Они не за водкой приехали в долг просить. От них смертью пахло даже через закрытое окно. Игорь слушал, и ему казалось, что он сам задыхается в этом железном склепе. Он сглотнул вязкую слюну, не смея перебить. — Высокий достает из кармана монету. Пятак. И начинает стучать по стеклу. Тук. Тук. Тук. Медленно так. Монотонно. Как палач в дверь камеры стучит. Я сижу на табуретке, меня трясет всю, зуб на зуб не попадает. Думаю: не открою. Сделаю вид, что сплю. Что нет меня. Баба Нина усмехнулась. Криво, болезненн

Сначала ты слышишь только звук. Сухой, шелестящий, почти бумажный скрип, от которого почему-то сводит зубы. Потом из темноты проступает картинка. Облупленный подъезд типичной панельной пятиэтажки. Стены выкрашены в тот самый тошнотворно-зеленый цвет, который можно встретить только в районных поликлиниках и старых хрущевках. Под потолком на оголенном проводе судорожно бьется тусклая лампочка, бросая дерганые тени на лицо молодого парня в синей форменной куртке. Он дышит так, словно только что пробежал кросс с мешком цемента на спине. Парень нервно озирается на лестничный пролет вниз, затем прижимает к груди потертую брезентовую сумку, достает из нее толстую пачку купюр, перетянутую обычной аптечной резинкой. Пальцы у него трясутся. Он слюнявит большой палец, лихорадочно отсчитывает три бумажки по пятьсот рублей, комкает их и резким, почти воровским движением прячет себе в носок. «Баба Нина слепая на один правый глаз, из дома почти не выходит. Она не заметит недостачи в полторы тысячи, —

Нина Васильевна замолчала. Молитвы прекратились. Она не стала кричать, не стала причитать. В этом молчании старой женщины, прошедшей через послевоенный голод и развал страны, было больше ужаса, чем в любой истерике. Она просто поняла всё. Поняла, что ее муж сейчас умирает на ледяном полу в избе, а она сама умрет здесь, в железной коробке посреди тайги. — Телефона нет? — сухо спросила она. — Связи нет. Ни одной полоски. Джованни ударил кулаком по рулю. Один раз. Второй. Боль отрезвила его. Паника — это смерть. Если он сейчас поддастся этому липкому страху, который уже ползет по позвоночнику, они замерзнут через час. Он вспомнил рассказы таксистов в прокуренном вагончике. Рассказы о тех, кто оставался на трассе зимой. Кто засыпал сладким сном в остывающей кабине и больше не просыпался. Он вспомнил главное правило: не сидеть. Двигаться. Жечь всё, что горит. — Нина Васильевна, — он обернулся. В темноте были видны только ее блестящие глаза. — Слушайте меня. У вас есть теплые вещи в сумке? —

Мужик резко стряхивает его руку. Замахивается. Джованни уклоняется — инстинктивно, резко. Он толкает пассажира в сугроб. Тот падает, не удержав равновесие на льду, и начинает барахтаться, осыпая итальянца проклятиями. Поднимается, сжимая кулаки, готовый разорвать чужака. В этот момент с обочины, взметая снежную пыль, срывается старый грязный «Фольксваген». Из него на ходу вываливается седой мужик в телогрейке с тяжелым монтажным ломом в руке. — Отвали от пацана, негодяй, — хрипло бросает седой, вставая между ними. Мужик в дубленке оценивающе смотрит на лом, сплевывает еще раз, достает из кармана смятую пятисотку, швыряет ее в снег под ноги Джованни и быстро исчезает за забором. Седой кивает Джованни, вытирая руки о штаны: — Смотреть по сторонам надо, итальянец. Тут волки. И уезжает, даже не представившись. Джованни остается стоять в темноте, подбирая замерзшую купюру. Один случайный водитель помог ему просто потому, что оказался рядом. Но Джованни понимал: если бы этот седой не проезжа

Семь лет назад Джованни пил эспрессо с видом на Неаполитанский залив. Он смотрел на блики солнца в воде и думал, что Россия — это страна огромных, никем не занятых возможностей. Бескрайние рынки, красивые женщины, романтика преодоления. Сегодня — минус тридцать два. Он сидит в промерзшем салоне старого «Рено Логан», застрявшего в сугробе где-то в промзоне на окраине Екатеринбурга. Свистит ледяной ветер. Стартер натужно, с металлическим хрипом крутит вхолостую. В кармане куртки лежат смятые четыреста пятьдесят рублей. Костяшки пальцев сбиты в кровь о неподатливый баллонный ключ. А прямо сейчас, глядя на мигающий желтым светом индикатор «Check Engine», Джованни абсолютно ясно, до звона в ушах понимает одну вещь. Италия умерла для него навсегда. Ее больше нет. Есть только этот снег, въевшийся под ногти мазут и тупая, пульсирующая боль в висках. Чтобы понять, как успешный ресторатор из Кампании оказался на дне уральской зимы с ключами от арендного такси, нужно отмотать время назад. К тому

Звук захлопнувшегося багажника прозвучал в морозной тишине как пистолетный выстрел. Птицы, сидевшие на заснеженных ветках у обочины, с недовольным шелестом сорвались с мест. Матвей стоял, тяжело опираясь на искореженный бампер легковушки. Пальцы, сжимавшие ручки спортивной сумки, побелели. Внутри лежала его свобода. Жизнь без долгов. Жизнь, в которой Лена больше не будет зашивать рукава его старой куртки и прятать глаза, когда соседи спрашивают про деньги. Ему нужно было всего лишь расстегнуть молнию, вытащить пару пачек и сунуть за пазуху. Никто бы не узнал. Эта женщина из Екатеринбурга была уверена, что сумку обчистили бандиты. Но он не взял ни цента. Матвей сплюнул на снег горькую, смешанную с кровью слюну. Он сам не до конца понимал, почему так поступил. Может, потому что на трассе чужое горе — это всегда зараза. Тронь — и оно перекинется на тебя. А может, потому что его батя, всю жизнь отпахавший на тракторе в совхозе, вбил ему в голову один простой закон: чужие деньги жгут руки д

Матвей сбросил газ и включил горный тормоз. Заслонка в выпускном коллекторе закрылась, перекрывая выход выхлопным газам. Двигатель захлебнулся, зарычал низко, утробно, пытаясь сдержать двадцать тонн навалившейся на него массы. Вибрация пошла по всей кабине, панель приборов затряслась, пластик заскрипел. Но этого было мало. Стрелка спидометра медленно ползла вправо. Пятьдесят километров в час. Шестьдесят. Для груженой фуры на льду это скорость свободного падения. Две «девятки» висели на хвосте, как привязанные. Они шли вплотную к заднему бамперу прицепа, прячась от встречного ветра в аэродинамическом мешке фуры. Матвей посмотрел в правое зеркало. Одна из машин начала высовываться, пытаясь обойти его по узкой полоске между фурой и краем обрыва. — Ну давай, сука, давай, — прохрипел Матвей, не узнавая собственного голоса. Он чуть довернул руль вправо. Прицеп качнулся, закрывая просвет. «Девятка» шарахнулась обратно, ее фары нервно дернулись. Бандиты прощупывали его. Пытались понять, готов

Минус тридцать два. Глухой перевал на трассе М5 «Урал». До ближайшего поста ГАИ — больше ста километров продуваемой ветрами пустоты. В эфире дальнобойной рации — только монотонный треск статического электричества. И вдруг сквозь эти помехи прорывается крик. Женский. Не просьба о помощи. А животный, захлебывающийся ужас, от которого мгновенно потеют ладони, несмотря на холодный руль. У Матвея в прицепе — груз на сотни тысяч долларов. Дома — жена, пересчитывающая мятые купюры до его возвращения. А впереди, в свете фар, на заснеженной обочине три наглухо тонированные девятки прижали к кювету старенькую легковушку. У Матвея есть ровно три секунды. Ударить по тормозам, заглушить мотор, выключить фары и сделать вид, что он оглох и ослеп. Или вдавить педаль газа в пол. И навсегда перечеркнуть свою прежнюю жизнь. Но к этому выбору Матвей шел не три секунды. Он ехал к нему целые сутки. Сутки назад. Ржавые ворота оптовой базы на окраине мерзлого промышленного города. Небо цвета грязного асфальта