Гид по жизни

— Юра, твоя сестра Мила сейчас пытается упаковать наш пылесос в коробку из-под чешского сервиза, причем вместе с гофрированным шлангом, — Лера стояла посреди прихожей, держа в руках надкусанную булку с докторской колбасой. — Она утверждает, что в новой квартире этот агрегат нужнее, так как там ковролин помнит еще Олимпиаду-80. Юра, скажи мне как родной муж после двадцати трех лет законного брака: мы уже начали раздавать имущество бедствующим родственникам или я просто пропустила объявление о всесоюзной благотворительности? Юра, сидевший на табуретке в кухне и увлеченно ковырявший отверткой внутренности старого тостера, даже не поднял головы. Над его ухом уныло жужжала крупная июньская муха, застрявшая между оконными рамами. За окном плавился от жары подмосковный июнь, асфальт пах раскаленным гудроном, а в раковине громоздилась живописная Эйфелева башня из тарелок, чашек со следами кефира и сковороды, в которой утром жарилась яичница с помидорами. — Лерусь, ну что ты сразу нагнетаешь, —

— Платон, а где, собственно, деньги? — Лена стояла посреди кухни, держа в руках надкушенный бутерброд с докторской колбасой. Колбаса была бледная, сиротливая, купленная вчера по акции, потому что Платон уже третью неделю продвигал в массы идею «разумной экономии». — В надежном месте, Леночка, — Платон даже не оторвался от экрана своего планшета, где с важным видом изучал графики доходности каких-то непонятных акций. — На моем накопительном счете под шестнадцать процентов годовых. Ты же у нас женщина импульсивная, эмоциональная. Увидишь в магазине чемодан из крокодиловой кожи или третью сковородку с гранитным покрытием — и поминай как звали наши миллионы. А так они целее будут. Спокойнее надо быть, Лена, спокойнее. Лена медленно прожевала колбасу, чувствуя, как внутри нее просыпается не просто вулкан, а целый Везувий, готовый похоронить под слоем пепла одного отдельно взятого домашнего аналитика. Середина июня выдалась душной. За окном плавился асфальт, в открытую форточку тянуло пыльно

— Влад, если твоя мама решила вырастить на нашей веранде плантацию кабачков-мутантов, то почему я узнаю об этом по запаху пригоревшей олифы и чужим галошам сорокового размера у крыльца? — Анита стояла посреди дачного двора, удерживая в одной руке пучок укропа, а в другой — пластиковый таз с клубникой. — Анитка, ну не шуми ты, может, это соседи заходили спички попросить, — Влад робко попытался протиснуться мимо жены к багажнику машины, делая вид, что три тяжелые сумки с продуктами требуют его немедленного и сурового мужского внимания. — Соседи, говоришь? Из СНТ «Метеор»? Которые разулись, аккуратно поставили обувь под крыльцо, повесили на гвоздик ситцевый халат в жуткий цветочек и заперлись изнутри, включив на полную громкость передачу про здоровье? Влад, у меня стаж семейной жизни с тобой ровно двадцать лет. Я этот халат из тысячи узнаю, его твоя мама купила на распродаже в год нашей оловянной свадьбы. Середина июня в этом году выдалась на редкость знойной. Воздух над дачными участками

— Если эта лошадь еще раз чихнет на мой папоротник, я за себя не ручаюсь, Женя. Надя стояла посреди прихожей, скрестив руки на груди, и созерцала живописную картину начала лета. Шел пятый день июня, солнце палило так, будто отрабатывало за весь прошлый упущенный май, а в трехкомнатной квартире Нади и Жени плотность населения на один квадратный метр превысила все санитарные нормы Китая. — Надюш, ну ладно тебе, это же просто бульдог, — примирительно отозвался из-за газеты Женя, пытаясь изобразить главу семейства, который держит ситуацию под контролем. Получалось плохо, потому что газета в его руках слегка подрагивала. — Он не лошадь. Он французский. — Он по габаритам как французский диван, Женя. И слюней от него больше, чем толку от твоего девятнадцатилетнего наследника. Конфликт назревал не один день, но сегодня, когда Надя обнаружила в своей кастрюле с утренней овсянкой чужую резиновую уточку, чаша терпения дала трещину. Все началось в прошлую пятницу. На пороге возник Арсений — девятн

— Юра, ты в своём уме или тебя майское солнце через лысину контузило? — Карина стояла посреди кухни, держа в руках надкусанный бутерброд с докторской колбасой. — Какое Бали? Какой подарок от моего имени? Юра, увлечённо выковыривавший чайной ложкой остатки кабачковой икры из банки, даже не вздрогнул. К двадцати годам совместной жизни у него выработался стойкий иммунитет к децибелам супруги. Он аккуратно облизал ложку, закрыл банку полиэтиленовой крышкой и только тогда соизволил повернуться. — Ну а что такого, Кариша? У Юлианны юбилей, тридцать пять лет. Раз в жизни бывает. Она так мечтала об океане, о пальмах, о перезагрузке смыслов. Я и сказал: «Сестрёнка, не переживай, Карина у нас женщина широкой души, бизнес идет, швейные машинки строчат, организуем мы тебе путевку». — Швейные машинки строчат? — Карина медленно положила бутерброд на стол, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев объёмом со среднюю водонапорную башню. — Юра, они строчат, потому что швеям зарплату надо платить, ар

— Если ты не подпишешь согласие на продажу дачи, я собираю чемодан и уезжаю жить к маме, — Миша выставил вперед подбородок, скопировав позу Наполеона перед Бородинским сражением, хотя в его случае фоном служил облупившийся холодильник. Олеся даже ухом не повела. Она аккуратно, как заправский хирург, срезала хвостики у соленых огурцов, готовя заправку для винегрета. С Мишей они три дня назад отметили ровно двадцать лет со дня официального захода в загс под марш Мендельсона. За эти два десятка лет Олеся успела изучить мужа так, как смотрят старожилы на прогноз погоды: если Миша начинает говорить басом и выпячивать грудь, значит, опять начитался в интернете каких-то очередных великих истин. — Прямо к Полине Платоновне? — Олеся бросила взгляд на кухонные часы. — Там как раз сейчас по телевизору сериал начинается про любовь и амнезию. Ты успеваешь к титрам. И чемодан, кстати, на антресолях, только там у него молния заедает. — Я серьезно, Олеся! — Миша повысил голос на полтона, но тут же исп

— Настенька, а ты не думаешь, что в браке всё должно быть по-честному, без этих твоих капиталистических замашек? — Руслан аккуратно, подушечкой указательного пальца, подвинул к себе поближе солонку, словно это был ферзь на шахматной доске. — Мы двадцать лет под одной крышей. Детей вон подняли. А у тебя всё твоё, а у меня — только чемодан с носками и вечная прописка у мамы в хрущевке. Настя даже жевать перестала. В начале июня в их панельной трешке на четвертом этаже всегда становилось душно, как в бане, потому что центральное отопление коммунальщики отключали с боем, а солнце пекло прямо в окна кухоньки. Настя как раз пыталась аккуратно соскоблить со сковороды остатки утренней яичницы с помидорами. Помидоры нынче стоили как приличный кусок свинины, и оставлять на чугуне хоть каплю этого деликатеса Настина практичная душа не позволяла. — Руслик, родной, — Настя повернулась, держа в руке деревянную лопаточку, как скипетр. — По-честному — это когда каждый вкладывает то, что заработал. Моя

— Ты, Надя, женщина неглупая, должна понимать: забор — это лицо семьи, — Максим поскреб ложкой по дну тарелки, вылавливая последний кусок тушеной говядины с картошкой. — А твой «фольксваген» всё равно половину времени у подъезда ржавеет. Надежда аккуратно положила вилку на скатерть. На дворе стояло начало июня, то самое благословенное время, когда тополиный пух уже забивался во все щели, а центральное отопление наконец-то отключили, заставив всех согреваться под одеялами и с помощью внутрисемейных скандалов. — Лицо у твоей мамы, Максимка, слава богу, круглое, как блин, — раздельно произнесла Надя, глядя, как тринадцатилетний кот Василий пытается незаметно стащить со стола кусок колбасы. — А вот у моего «гольфа» пробег всего сорок тысяч и новый аккумулятор. Какое отношение мой немецкий автопром имеет к штакетнику Марии Владимировны? — Прямое, — в кухню вплыл двадцатилетний Илья, старший сын, чьи габариты уже давно требовали расширения дверных проемов в типовой панельке. — Бабушка сказал

— Витенька, а почему твоя мама на веранде примеряет на окна занавески цвета взбесившейся фуксии? — Оля прищурилась, разглядывая через лобовое стекло автомобиля семейную идиллию. — Мы же вроде собирались тут просто выкосить одуванчики и спокойно пожарить шашлык. Витя судорожно сглотнул, выключая зажигание, и попытался изобразить на лице полнейшую амнезию. Получилось плохо, примерно как у двоечника, который забыл дома дневник вместе с портфелем. — Оленька, понимаешь, тут такое дело… Маме врачи рекомендовали свежий воздух, — пробормотал муж, пятясь спиной к багажнику. — Буквально на пару дней. Для вентиляции легких. — На пару дней занавески не подшивают по росту, Витя, — Оля вышла из машины, на ходу оценивая масштаб катастрофы. — И три чемодана на крыльце обычно не стоят, если человек приехал просто подышать. Там, кажется, даже торшер торчит. Она что, перевезла сюда филиал своей двухкомнатной хрущевки? Начало июня выдалось на редкость удушливым, но настоящий зной ждал Олю впереди. Дача в

— Миша, открой, это твоя мама, мы с Сахалина, у нас самолет в четыре утра прилетел, такси три тысячи содрало, грабеж среди белого дня! — раздалось из-за двери аккурат в тот момент, когда Татьяна только-только нащупала подушку ухом после тяжелой трудовой недели. Часы на тумбочке безжалостно показывали ровно шесть ноль-ноль. Первое июня, суббота, начало долгожданного отпуска. В воздухе пахло утренней свежестью, предвкушением тишины и легким ароматом вчерашних голубцов, которые Таня предусмотрительно завернула в фольгу и спрятала в холодильник. Думала, на два дня хватит, наивная женщина. Миша, запутавшись в пододеяльнике, как боевой конь в попоне, рухнул с кровати, глухо чертыхаясь. Татьяна даже глаз открывать не стала. Зачем? Сценарий этого блокбастера под названием «Родственники приехали» она знала наизусть, хоть в титрах себя указывай. Свекровь, Лилия Игоревна, женщина масштаба монументального, обладала редким даром возникать в пространстве без предупреждения, словно стихийное бедствие