История на Дзене

Серый, промозглый рассвет 27 февраля 1917 года над Петроградом не предвещал ничего, кроме очередной череды бесконечных очередей за хлебом, свирепого балтийского ветра и нарастающего гула фабричных окраин. Столица бурлила уже четвертый день: бастовали путиловцы, Выборгская сторона ощетинилась самодельными плакатами, толпы на Невском проспекте скандировали «Хлеба!», полиция сбивалась с ног, а конные казачьи разъезды все более неохотно обнажали клинки. Однако в каменных громадах гвардейских казарм еще теплился призрак векового армейского порядка. Этот порядок держался на железной становой жиле Русской императорской армии - безоговорочной субординации, страхе перед военно-полевым трибуналом и священном авторитете офицерских золотых погон. Через считанные часы от этой вековой плотины не останется и следа. Первую брешь в ней пробил человек, чье имя вскоре прогремит на всю необъятную страну, превратится в сияющий символ переворота, а затем исчезнет в кровавом тумане братоубийственной бойни. З

Культовый киношедевр Владимира Мотыля навсегда закрепил в народном сознании романтизированный образ красноармейца Федора Сухова, невозмутимо шагающего с пулеметом на плече сквозь пылающее марево Каракумов. Завораживающая баллада о далекой Катерине Матвеевне, звон гитарных струн на прибрежном бархане и ставший фольклором восточный колорит превратили картину в главный советский «истерн». Однако за экранной поэзией, лихими перестрелками и колоритными репликами скрывается одна из самых ожесточенных, многослойных и трагических глав Гражданской войны - установление советской власти в песках Прикаспия и Туркестана в 1918-1924 годах. Реальная история покорения среднеазиатских окраин рухнувшей Российской империи не знала экранного изящества. Здесь яростно сходились геополитические интересы мировых держав, неистовая вековая племенная вражда, классовый фанатизм комиссаров и отчаянная, обреченная попытка традиционного исламского Востока защитить привычный образ жизни от наступления беспощадного же

В первых числах марта 1921 года восточная оконечность Финского залива представляла собой безжизненную серую пустыню. Торосистый, вздыбленный штормами лед намертво сковал остров Котлин, превратив его гранитные форты и гавани в ледяной капкан. На стальных громадах линкоров-дредноутов «Севастополь» и «Петропавловск» от стужи стонали переборки. Еще недавно, в дни бурного 1917 года, председатель Петроградского совета Лев Троцкий патетически величал балтийских матросов «красой и гордостью русской революции». Именно их штыки, черный бушлатный строй и пулеметные ленты крест-накрест сметали Временное правительство и обеспечили победу большевиков. Но к исходу кровопролитной Гражданской войны революция начала пожирать самое себя с непреклонной свирепостью молоха: вчерашний авангард пролетариата восстал против собственных вождей, а Кремль объявил балтийцев смертоносным контрреволюционным мятежом. К началу 1921 года огромная страна лежала в руинах. Формальный разгром Белого движения и интервентов н

В декабрьский полдень 1924 года по набережной африканского порта Бизерта, зажатого между соленым озером и морем, шла советская комиссия. В штатском пальто шел подтянутый человек с холодным взглядом - Евгений Андреевич Беренс. Бывший командующий Морскими силами Республики, ветеран боя «Варяга» и георгиевский кавалер прибыл в Тунис с миссией: вместе с академиком Алексеем Крыловым принять боевые корабли исчезнувшей империи. В нескольких сотнях саженей от него, на застывшем рейде, за молом стояли тридцать три стальных гиганта - Русская эскадра генерала Врангеля. Среди силуэтов линкоров «Генерал Алексеев», «Георгий Победоносец» и десятков эсминцев доживал свои дни командующий эскадрой - родной младший брат советского адмирала, контр-адмирал Михаил Андреевич Беренс. Четыре года назад именно Михаил спас тысячи жизней в осажденном Крыму, командуя транспортным отрядом и выводя переполненные суда в море, а затем до последнего дня держал Андреевский флаг над африканским берегом. И вот теперь стар

Летом 1918 года советская республика сжималась, словно шагреневая кожа под раскаленным железом. Мятеж Чехословацкого корпуса отрезал Сибирь и Урал, Украина стонала под немецким оккупационным сапогом, на севере высаживались интервенты Антанты, а на Дону и Кубани разгорался яростный пожар казачьего восстания. В Москве и Петрограде рабочие получали голодный паек - четверть фунта овса с примесью шелухи в день. Революция задыхалась без хлеба и топлива. В этой критической точке на карте вспыхнул Царицын. Провинциальный пыльный город купцов, лесопилок и гигантских металлургических предприятий внезапно превратился в ключевой геополитический нерв Гражданской войны. Через него шли эшелоны с северокавказским зерном, по Волге поднималась бакинская нефть. Потеря Царицына означала бы не просто голодную смерть пролетарских центров - это означало физическое соединение белоказачьих армий атамана Петра Краснова с уральскими казаками и силами Комуча на востоке. 6 июня 1918 года на перрон царицынского вок

Весной 1919 года судьба революционного Петрограда и Москвы повисла на тончайшей нити. На востоке к Волге и промышленным центрам Урала железным катком катились сибирские корпуса адмирала Александра Колчака. В ставке Верховного правителя служили сливки императорской военной мысли: питомцы элитарной Николаевской академии Генерального штаба, увешанные Георгиевскими крестами, наизусть знавшие классические трактаты Клаузевица, Мольтке, Леера и Жомини, прошедшие Русско-японскую войну и мясорубку Первой мировой. Для кадровых офицеров противостоящие красные командиры казались сбродом - взбунтовавшейся чернью, полуграмотными прапорщиками и политическими выскочками. Но именно в этот переломный миг во главе Южной группы армий Восточного фронта встал человек, чье имя вскоре станет наводить ужас на колчаковские и врангелевские штабы. Невысокий, сухощавый, в потертой солдатской гимнастерке без знаков различия, с глубокими лобными залысинами и холодным, изучающим взглядом темных глаз. Звали его Михаил

В первых числах ноября 1920 года европейская пресса с упоением рассуждала о непобедимости белого Крыма. Военные обозреватели Парижа и Лондона сравнивали укрепления Перекопа с неприступным Гибралтаром и линией Гинденбурга времен Первой мировой войны. Полуостров казался гигантским природным фортом. Узкие дефиле, соленые топи, глубокие рвы, опутанные километрами колючей проволоки, тяжелая артиллерия и бескомпромиссная решимость обороняющихся не оставляли шансов на успех атакующей стороне. Однако командующий Южным фронтом Михаил Васильевич Фрунзе и сотни тысяч бойцов Красной армии смотрели на топографию иначе. События 7-17 ноября 1920 года вошли в мировую военную историю под названием Перекопско-Чонгарская операция. Это было грандиозное, безжалостное и тактически безупречное сражение, ставшее финальным аккордом братоубийственной Гражданской войны на европейской территории бывшей Российской империи. После провала осеннего наступления в Северной Таврии Русская армия генерал-лейтенанта Петра

Весной 1918 года Россия стремительно распадалась на лоскуты, но главный удар по хрупкой власти большевиков пришел оттуда, откуда его меньше всего ждали. Вдоль транссибирской артерии, растянувшись более чем на семь тысяч верст, от берегов Волги до сопок Владивостока, застыли в тупиках и на разъездах десятки эшелонов. В товарных теплушках сидели свыше сорока тысяч вооруженных, прекрасно обученных и предельно мотивированных солдат. Они не собирались свергать советскую власть, не интересовались классовой борьбой и не стремились спасать российскую монархию. Все, чего они страстно желали, это выбраться из охваченной хаосом страны, попасть на Западный фронт в Европу и завоевать свободу своей родине. Однако цепочка взаимного недоверия, брошенный обломок чугуна на уральском перроне и одна фатальная телеграмма из Москвы подожгли гигантский пороховой погреб. В течение считанных недель иностранный легион без единой базы снабжения разгромил красногвардейские отряды и подчинил себе весь Транссиб, за