Арт Райтер (ART WRITER)

Озеро Песчаное лежало в низине между тремя холмами. Летом оно кишело рыбой и лягушками, по берегам гнездились утки, кулики, чайки. А в сентябре, когда листва начинала желтеть, а ночи становились холодными, на озеро садились гуси. Тысячи гусей. Они летели с севера на юг, отдыхали здесь неделю-другую, кормились, набирались сил и летели дальше. Старый охотник Егорыч говорил: «Гусь — птица умная. Он знает дорогу, знает время, знает, где вода и где хлеб. Глупее его только человек». На берегу Песчаного стояла деревня Боровое. Когда-то большая, с фермой, с лесопилкой, со школой, где училось полтораста детей. К нулевым осталось пять домов, к десятым — два, к двадцатым — один. В этом одном доме жил дед Егорыч, а с ним — его дочь Вера с внуком Димкой. Дочь приехала из города, когда её муж погиб на стройке, работы не было, кормить ребёнка нечем. Дед взял их к себе. Места хватало. Димке было восемь лет, когда они приехали. Городской, изнеженный, с планшетом в руках, он не умел отличить сосну от е

Вокзал города Н. был построен ещё при царе, перестроен при большевиках, запущен при демократах и наконец отремонтирован при новых русских — ярко-синяя крыша, пластиковые окна, экраны с расписанием. Но запах остался: мазут, дешёвая жареная курица, пот, мокрые собаки. И ещё — запах времени. Того, которое не уходит вместе с поездами, а остаётся в трещинах асфальта, в ржавых рельсах, в копоти на стенах багажного отделения. На этом вокзале, у центрального входа, с правой стороны, где всегда курят таксисты, сидела собака. Чёрная, лохматая, с седой мордой и одним глазом — второй вытек, говорят, от старости. Звали её Кусачка, хотя она ни разу никого не укусила. Она пришла на вокзал в двухтысячном году — никто не помнил точно, — и с тех пор не уходила. Ночевала под скамейками, ела то, что бросали пассажиры, терпела пинки от полиции, уходила от собак, дралась с бродячими кобелями. И ждала. — Кого ждёшь-то, старая? — спрашивали её местные бомжи. Кусачка виляла хвостом. Один раз, коротко. И снов

Горный аул Харацай стоял на склоне, откуда видна была вся Карачаево-Черкесия — снежные шапки Эльбруса на севере, зелёные холмы на юге, ущелья, реки, и тонкая нитка дороги, которая уходила вниз, к людям, к рынкам, к больницам, к жизни. В ауле жили в основном старики. Молодёжь уехала в города, детишек почти не осталось, только старые дома, старая мечеть и старая школа, где учились трое учеников. И старик Ахмет. Ему было восемьдесят три. Семьдесят из них он прожил в Харацае. Ахмет был чабаном. Не тем, кто пасёт отары на летних пастбищах, а тем, кто остаётся зимовать в горах, когда все уходят. Он знал каждую тропу, каждый родник, каждую расщелину, где можно укрыться от лавины. Он знал погоду по боли в колене, знал волков по запаху, знал своих овец — каждую по морде. У него было триста голов — мало по местным меркам, но хватало, чтобы не умереть с голоду. Только мясо он не продавал. Мясо он берег — для внуков, которые приезжали раз в год, для соседей, у которых не осталось скота, для стран

Река Межа — это даже не река, а ручей, который в половодье разливается на пару километров, а в межень сужается до двух метров. Она течёт по низине, зажатая между двух гряд, поросших ольхой и ивой. Вода в ней тёмная, почти чёрная, потому что дно торфяное. Говорят, кто искупается в Меже — того год не берут ни хворь, ни сглаз, ни пуля. Говорят, на дне лежат золотые монеты, которые в семнадцатом веке утопили поляки, отступая от Москвы. Говорят, по ночам из воды выходит русалка и расчёсывает волосы на старом причале. Людмила Петровна, или тётя Люда, как звали её в соседней деревне (той, что в двенадцати километрах, за лесом), не верила в монеты и русалок. Она верила в водомерок, личинок стрекоз и мальков, потому что сорок лет преподавала биологию в сельской школе, пока школу не закрыли. Потом она переквалифицировалась в фельдшера (медицинское образование было, ещё молодости, курсы), потом — в почтальона, потом — просто в бабку, которая всех знает и всем помогает. На пенсии она осталась од

Деревня Ключи стояла на берегу реки, которая брала начало из семи подземных ключей — отсюда и название. Когда-то это был оживлённый уголок: свои маслодельня, своя лесопилка, своя школа. В Великую Отечественную из Ключей ушли на фронт сто двадцать мужчин, вернулось двенадцать. Остальные полегли под Ржевом, под Курском, под Сталинградом. Деревня выжила, но рана осталась — не на земле, на людях. Те, что вернулись, не умели уже ни смеяться, ни радоваться. Только работать. И помнить. Иван Кузьмич Горюнов был одним из тех двенадцати. Он ушёл на войну восемнадцатилетним, в сорок первом, под Москвой получил первое ранение, под Сталинградом — второе, под Орлом — третье. Домой вернулся без трёх пальцев на левой руке, с осколком в лёгком и с лицом, которое перестало выражать что-либо, кроме усталости. Он женился после войны — рано, по залёту. Жена родила дочь, потом сына. И умерла от рака, когда сыну было семь. Иван Кузьмич поднял детей один: работал в лесу, лесорубом, потом плотником, потом — к

В самом центре России, там, где леса сменяются полями, а поля — болотами, стояла деревня Успенское. Когда-то — богатое село с каменной церковью, земской школой, двумя кузницами и ярмаркой по воскресеньям. Потом — колхозная центральная усадьба, с клубом, фермой и памятником Ленину. Потом — просто деревня, в которой жили те, кто не уехал. А потом — никого. К началу двухтысячных в Успенском оставался один дом. Старый, бревенчатый, с зелёными ставнями и петухом на крыше (чугунным, ещё дореволюционным). В доме жила Екатерина Алексеевна — Катя для соседей, которых не было, и баба Катя для редких проезжающих. Ей было восемьдесят четыре года. Она была глухая на одно ухо, почти слепая на оба глаза, но руками чувствовала всё: тепло печи, шероховатость половиц, текстуру хлеба. Она выходила на крыльцо, щурилась на солнце и говорила: — Ну как вы там, живы? Никто не отвечал. Только ветер трепал крапиву, да старая лиственница у дома шумела. Эта лиственница была старше самой деревни. Её посадил ещё п

Чарские пески — это пустыня посреди тайги. Сто километров сыпучих дюн, зажатых между хребтами Кодар и Удокан, в Забайкалье, где зимой — минус пятьдесят, летом — плюс сорок, а ветер дует всегда. Местные называют это место «Голодная степь». Сюда не ходят туристы (слишком далеко), не водят экспедиции (опасно), не пасут скот (нечего пасти). Только редкие геологи, оленеводы да беглые зэки, которым некуда больше податься. На краю этой пустыни, у подножия Кодара, где из-под щебня бьёт ключ и начинается жиденькая травка, стояла старая метеостанция. Её закрыли ещё в восьмидесятых, но здание уцелело — бревенчатый сруб, крытый шифером, с разбитыми окнами и провалившейся крышей. Внутри — железные кровати, ржавая печка, на стенах — старые карты и графики, уже выцветшие до белизны. Весной, когда таял снег, в подпол затекала вода. Зимой надо было топить четыре раза в сутки, чтобы не замёрзнуть. В этой избе жил человек. Звали его Макар. Просто Макар. Без отчества, без фамилии, без прошлого. Ему было

В старом парке, который городские власти давно переименовали в «рекреационную зону», но по привычке называли «Собачьим оврагом», стояла водонапорная башня. Кирпичная, красная, с проржавевшей лестницей снаружи и пустым баком внутри. Башню построили ещё при царе, потом перестроили при большевиках, потом забросили при демократах. Теперь в ней ночевали бомжи и иногда — редкие птицы, которые не боялись людей или не видели в них угрозы. Напротив башни, через дорогу, в пятиэтажной хрущёвке, жила Вера Петровна. Ей было шестьдесят семь, из них тридцать три года она проработала учительницей биологии в школе №14. Учила детей отличать берёзу от осины, синицу от лазоревки, а сову — от неясыти. Учила любить природу, беречь лес, не разорять гнёзда. Дети не слушались. Дети разоряли гнёзда, жгли муравейники, стреляли из рогаток по голубям. Вера Петровна делала им замечания, ставила двойки, вызывала родителей. Родители приходили злые, кричали: «Вы нашу Свету не учите, как жить, вы биологию преподавать

В низине, между двумя холмами, где когда-то проходила граница пахотных земель и заливного луга, лежал пруд. Местные называли его Барским — говорят, ещё при графе Шереметьеве здесь разводили карпов для господского стола. Потом графы кончились, пруд заилился, зарос ряской, но не высох — потому что из-под холма бил ключ, который не замерзал даже в самые лютые морозы. Вода была чистая, холодная, с привкусом железа и времени. На берегу пруда стоял дом. Деревянный, в два этажа, с мезонином и резными наличниками. Его построил прадед нынешнего хозяина, купец первой гильдии, который торговал лесом и хлебом. Потом дом перешёл к деду, потом к отцу, потом — к нему. Звали его Глебом. Глеб Сергеевич Ветров. В свои пятьдесят пять он был красив той старорежимной красотой, которая вывелась вместе с дворянами: высокий лоб, серая борода клинышком, руки пианиста — длинные, тонкие пальцы. Он носил свитера ручной вязки и кожаные сапоги, курил трубку и по вечерам читал вслух стихи Северянина — самому себе,