СБОРНИК ЛУЧШИХ РАССКАЗОВ ДЗЕНА

За плинтусом, под самой батареей, лежали деньги. Пачки, перетянутые аптечной резинкой, серые от пыли, – а я-то, наивная, отказывала себе в новых сапогах третью зиму. Затеяли мы с мужем ремонт. Давно собирались, да все откладывали: то одно, то другое, то Виталий скажет – «погоди, Инна, не время, лишних денег нет». Лишних денег у нас отродясь не водилось, я так считала. Встаю я затемно, к печам, в пекарне нашей. К утренней смене тесто уже подходит, я его обминаю, раскатываю, в формы – с темна до света у горячей печи. Домой приду, обнимет младший, носом ткнется: мам, ты булочкой пахнешь. Зарплата у пекаря известно какая. Жили скромно, копейку к копейке, и я гордилась, что умею из малого сделать дом. Виталий у меня мужик основательный. Молчун, хозяйственный, по дому все сам. Свекровь, Роза Андреевна, на него не нарадуется: «Вот, Инночка, повезло тебе, настоящий мужик, не пьет, не гуляет, в дом несет». Я и верила, что в дом. Столько лет верила. * * * Начали с зала. Отодвинули старый диван,

Мама позвонила в четверг, в семь утра. Не потому что случилось что-то – а потому что борщ. «Верочка, я сварила борщ. Заедешь?» Я сказала – мама, у меня прием с девяти, я уже в машине. «Ну вечером заедь, он остынет как раз». Я поехала. Всегда ездила. Потому что если не приеду – мама скажет: «Ну вот, и ты тоже», – и замолчит, и будет молчать ровно двое суток, а на третьи позвонит снова, как ни в чем не бывало, но в голосе появится такая ватная обида, от которой хочется положить трубку и тут же перезвонить. Маме шестьдесят восемь. Папа ушел полтора года назад. Не буду врать – не скажу, что мы по нему убивались. Папа пил, гулял и приходил домой, когда ему было удобно. А мама его ждала. С горячим ужином, с отутюженной рубашкой, с заштопанными носками. Сорок лет. Когда он лежал в кардиологии последний раз, мама сбегала из приемного покоя – варить ему бульон. Куриный, из домашней курицы, с рынка на Преображенке. Медсестры звонили мне: «Заберите вашу маму, она опять принесла кастрюлю, эмалиров

Если бы три года назад кто-то брякнул, что я, без пяти минут разменявшая полтинник, припрусь на чужой юбилей с тяжеленной чугунной сковородкой «Нева-Металл», я бы покрутила пальцем у виска. *** В нашей родне за приличия, рассадку гостей и правильные тосты всегда отвечала золовка Лена. Лена пахла «Красной Москвой лайт», носила шелковые блузки цвета пыльной розы и умела так поджать губы, если кто-то брал не ту вилку для рыбы, что хотелось немедленно провалиться сквозь паркет. Мой Вадим, ее младший брат, при ней всегда как-то сутулился и прятал руки в карманы. Свекровь, Анна Андреевна, и вовсе смотрела на дочь как на икону в окладе. Я в эту семью вросла двадцать пять лет назад. Обычная. Шью на заказ портьеры, от которых к вечеру ломит поясницу, и пеку эклеры, взбивая заварной крем старым ручным миксером. Терпела ли я Ленины снисходительные вздохи? Ну да. Вадим-то муж хороший. Ради того, чтобы по воскресеньям мы мирно ели курицу с картошкой на даче, можно было и потерпеть. Но потом что

В то утро я снова не смогла выехать. Черный джип соседа стоял поперек двора, перекрыв и мою машину, и половину проезда, – тяжелым боком вплотную к моему багажнику, не протиснуться даже пешком. Я постояла, посмотрела на его темные окна. Звонить бесполезно: я уже знала, чем это кончится. Меня зовут Ирина, я работаю страховым агентом. Полжизни я улаживаю чужие беды по телефону: у кого затопило, у кого помяли крыло, у кого сгорела дача. Говорю я с клиентами мягко, вкрадчиво, умею гасить чужую злость. И, наверное, поэтому свою всю жизнь глотала молча. Машина у меня старенькая, неприметная, я берегу ее, как берегут последнее, что напоминает о муже: он выбирал, он учил меня водить, его давно нет, а руль все помнит мои руки. И заступиться за нее, как и за меня, стало некому. Кроме меня самой. Я ставила ее всегда в свой угол двора, скромно, никому не мешая. Двор у нас был тихий, дружный – из тех, где по вечерам на лавочке лузгают семечки, а летом выносят раскладной стол и пьют чай всем подъездо

Вера мечтала о лошадях с третьего класса. Все началось с фильма – черно-белого, советского, с титрами, которые дрожали на экране школьного проектора. Фильм был про конезавод, про мальчишку, который спрятал жеребенка от немцев. Вера не запомнила ни названия, ни актеров, но запомнила одно: мальчик бежал по полю, а за ним бежала лошадь – серая, длинногривая, с летящим хвостом, – и это было самое красивое, что Вера видела в жизни. Ей тогда было девять. Она жила в Зубцове, маленьком городе на Волге, где лошадей давно не держали – последний совхоз закрылся, когда ей было шесть, и лошади уехали куда-то на грузовиках, и Вера помнила только запах – теплый, сладковатый, навозный, и звук копыт по мерзлой земле. Она стояла за забором и смотрела, как их грузят, и плакала, хотя не понимала, почему плачет. Потом были школа, институт в Твери, диплом агронома, распределение обратно в район, совхоз «Заря» под Зубцовом. Тридцать четыре года – поля, посевная, уборочная, зерно, отчеты, собрания. Лошадей

Геннадий завел в доме правило: к его возвращению с работы старый эмалированный чайник со свистком должен уже стоять на плите горячим, но еще не свистеть. В прихожей полагалось пахнуть гуталином марки «Салтон», а не зажаркой для супа. Стоило Геннадию стянуть уличные ботинки и свести к переносице кустистые брови, как племянник Денис тут же делал звук в телевизоре на единичку. В свои пятьдесят два года Геннадий пил по утрам таблетки для желудка, берег поясницу и каждый вечер дотошно проверял, ровно ли стоят тапочки в коридоре. Должность заместителя завскладом не приносила ему кабинета с секретаршей, поэтому начальником он работал дома. Разница между сестрами была всего в пять лет. Тамара нарезала капусту соломкой, ловко орудуя тяжелым тесаком, а Валя терлась спиной о косяк двери. На ней была застиранная серая кофта на пуговицах. Валя без конца засовывала руки в растянутые карманы, доставала их, терла костяшки пальцев друг о друга и снова прятала. От каждого резкого стука ножа по раздел