Настя, какого хрена?

«У нее 35 градусов. И это ее счастье». Вы когда-нибудь держали в руках живое существо, которое буквально тает? Я не про метафору. Я про физику. Беру её — и чувствую, как холод пробирает сквозь пеленки, сквозь мои руки, сквозь кости. Ее тело уже не греет само себя. Температура 35. Для животного это предсмертная дрожь. Но это не самое страшное. Самое страшное — я наклоняюсь к ней, а она поворачивает голову. Ее тело — это одна сплошная рана, из которой сочится эта дурацкая зеленая гадость. Сепсис. А она ловит мой взгляд и начинает лизать руки. Понимаете? Её тело умирает, каждая клетка кричит о помощи, у неё нет сил даже дышать ровно, но она видит меня и думает: «Пришла. Спасет. Все будет хорошо». Я не выдержала. Я вышла в коридор и просто прислонилась спиной к стене. Потому что, если бы я рухнула там, у нее бы не осталось надежды. А она имеет право на надежду. Даже сейчас. Даже когда от неё отказались те кто типо любил. Мне позвонили наши врачи. Вчера к ним принесли малышку. Отказ

Я Я больше не могу говприть, что справляюсь. Не справляюсь. Тяжело. Я устала. Но еще держусь, только потому что верю и надеюсь на вашу доброту и поддержку друзья. Я сижу на корточках посреди хвостиков. Смотрю на них. На эти 180 пар глаз, которые смотрят на меня с надеждой. С такой надеждой, от которой у меня разрывается грудная клетка. Они не знают, что внутри меня пустота. Они не знают, что я уже неделю не сплю. Они не знают, что я боюсь засыпать, потому что боюсь проснуться и увидеть, что кого-то из них больше нет. А ведь они поверили. Поверили, что их любят. Поверили, что сытая миска теперь будет всегда. Поверили, что у них есть дом. Как я скажу им, что я ошиблась? Как я посмотрю в эти глаза и скажу: «Простите, еды больше нет»? Я не смогу. Я лучше умру. Но они не должны умереть. Осень... Она всегда была моей любимой порой. А теперь я её ненавижу. Потому что вместе с ней пришли блохи. Они озверели. Они жрут нас заживо. Я купаю их, я вычёсываю — а они всё равно возвращаются. Малыш

Я не знаю, как пережить эту осень. В моем доме 180 сердец, и каждое болит по-своему. Знаете, от чего умирают приюты? Не от голода. От того, что однажды человек перестает чувствовать запах крови на своей коже. Сегодня я встала в 5 утра. Не потому что не спалось. А потому что сквозь сон я чувствовала, как по мне ползают. Открываю глаза — а вокруг меня мои старички. Беззубые. С седыми мордами. Они уже не мяукают — они стонут. Тихо. По-человечески. Потому что у них нет сил чесаться, у них есть только мои руки. И я чешу их. Чешу до хрипа. Чешу до крови. Но не их кровь течет — моя. Я расчесываю и себя, чтобы они могли хоть минуту не чувствовать эту боль. Я — их живой инсулин. Их анестезия. Их мать, отец и Бог, который должен успеть все. А осень пришла — и блохи взбесились. Как будто чувствуют, что скоро холода, и хотят успеть выпить их жизнь до конца. У малышей глаза гноятся. У стариков — дрожат лапы. Бубусик... мой Бубусик, который пережил столько предательств от людей, сейчас лежит и с

Я боюсь закрывать глаза. Вдруг они не дождутся утра. Знаете, что самое страшное в приюте? Не укусы. Не уколы, от которых потом кружится голова так, что стены плывут. И даже не мысль о том, что ты можешь не проснуться. Самое страшное — это их глаза в 6 утра. Когда я прихожу к ним, а они уже сидят у дверей. Молча. Серьёзно. Без лая, без мяука, просто смотрят. И я знаю, что они спрашивают: «Ну что, мам? Сегодня будет завтрак? Или опять пустота?» На днях меня тяпнула за живот, локоть, и предплечье одна псина. Не наша. Чужая. Испуганная до дрожи. Я даже не обиделась на нее. Я понимаю почему она так сделала. Знаете, когда внутри тебя 180 сердец бьются в унисон, чужая боль перестаёт быть чужой. Я сейчас хожу на уколы, сахар в крови как американские горки — то в небо, то в пропасть. И каждый раз, когда мне становится плохо, я думаю: «Всё, приехали. Сейчас отключусь». Но держусь... Но кто-то из них обязательно подойдёт. Положит голову мне на колени. Лизнёт руку. И я слышу этот беззвучный

Вы не слышите их крика, а я не могу уснуть... У нас 180 жизней на паузе. За окном шумят машины, люди спешат по своим делам, смеются, ссорятся, мирятся. Там, за стеклом, кипит обычная человеческая жизнь. А у меня внутри — вакуум. Звенящая тишина, в которой мне слышно, как урчат от голода 180 живых комочков. И этот звук заглушает всё. Я сейчас не в форме. Пальцы плохо слушаются после укусов, в теле ватная слабость от уколов, и голова кружится так, что стены ходят ходуном. Но приют — это не та работа, где можно взять больничный. Если я лягу, то лягут они. Все. Сразу. Мы привыкли, что мы — их щит. Но кто защитит нас от страха? Сегодня я боюсь не собак и не болезней. Я боюсь что завтра нечем кормить. Еда почти закончилась. Эти цифры сводят с ума: 25 кг корма в день улетают как семечки. В основном ребята едят сухой кошачий Мираторг (говядина или телятина) — это наш «хлеб», базовый рацион. Но "хлеб" скоро закончится. А потом я смотрю на тех, кто висит на волоске. На крох, которые не мог

Свет в разбитом окне Знаете, каково это — когда твой мир начинается не с кофе, а с крика? В шесть утра ты уже бежишь по деревне, зовешь чужие души, которые стали твоими. А в спину дышит страх — вдруг не услышат. Вдруг не вернутся. Вчера кто-то разбил окно в нашем доме. Зачем? Не знаю. Может, хотели зла. Может, просто не подумали. Но в том доме — мамочки с малышами. Одиннадцать щенков, для которых стекло стало границей между жизнью и улицей. Они не выбрались. Слава богу. А мамы выпрыгнули. И я побежала за ними босиком по мокрой траве. Страшно? Да. Но страшнее не успеть. Когда всех нашли, когда каждая мама лизнула мою руку, я выдохнула. А потом в меня вцепилась чужая большая собака. Прокушенный локоть, предплечье, живот. Больно? Не то слово. Я выла от боли как никогда. Больница, уколы, рентгены. Потрм сахар полез под 29, а рука перестала слушаться, я думала не о боли. Я думала о том, как мы будем кормить их завтра. У нас еды на четыре дня. Лекарств — на меньше. Ипекон. Это слово зву

«Они не знают, что бензин закончился. И это разрывает мне сердце сильнее всего». Я стою в этой очереди с 3-х ночи. В зеркале заднего вида — уставшее лицо, в голове — пустота от недосыпа. Там сейчас тишина. Они спят. Свернулись калачиком в своих домиках. Мурчат во сне. Им неведомо, что за окном коллапс. Что цены взлетели до небес. Что мы, люди, мечемся в поисках бензина, денег, выхода. Их это не касается. Но это касается меня, потому что утром они откроют глаза и захотят есть. А я не знаю, смогу ли до них доехать. Мы — их единственный мир. Их мамы и папы. Когда они видят нас, их хвосты виляют, они трутся о ноги и тычутся мокрым носом в ладонь. Они верят нам безоговорочно. А мы не можем им объяснить, что бензин сейчас дороже мяса. Что лекарства приходится выбирать: купить одному или спасти двоих. Как разорваться между 180 душами? Как объяснить старой больной кошке, что прививку мы пока откладываем, потому что нет денег на дорогу в клинику и на саму вакцину? Как сказать крохе, кот

Я не прошу для себя. Я прошу за тех, кто не умеет говорить. Вы когда-нибудь смотрели в глаза животного, которое уже решило, что сегодня умрёт? Они не плачут. Они просто закрывают глаза и перестают бороться. Они делают это тихо. Без истерик. Они просто сворачиваются в комочек и ждут, пока сердце остановится, потому что сил просить больше нет. Я видела это сто раз. И каждый раз это убивает меня заново. За моей спиной 180 таких судеб. 180 сердец, которые однажды уже сдались. Но мы — я и вы — мы тогда сказали им: «Нет. Ты будешь жить». Мы вытащили их с того света. Мы дали им имя, тепло и надежду. А теперь они смотрят на меня. Каждое утро. Каждый вечер. Они не знают, что такое деньги. Они не знают, что такое кризис. Они не знают, что у меня на карте пусто. Они знают только одно: я открою банку, и будет еда. Я поглажу, и будет легче. Я не уйду, и они не умрут. Но что делать, когда я стою и пусто? Что делать, когда напротив меня — 180 пар глаз, которые ждут обещанного завтра? Мне гово

«У неё всего три зуба. И она всё равно улыбается». Смоленск. Вы когда-нибудь видели, как плачут кошки? Я — да. Недавно. Она не мяукала громко. Она просто вжималась в горячий асфальт, и из её глаз текли дорожки, оставляя мокрые полосы на грязной шерсти. Я подошла ближе и поняла: это не слёзы. Это жар. Её тело выжимало из себя последнюю влагу, потому что пить было нечего. А она уже не могла идти. Эту кошку звали... впрочем, какая разница? Хозяева, которые дали ей имя, вычеркнули её из жизни. Переехали. Оставили. Просто захлопнули дверь перед носом той, кто лизала им руки более 10 лет. Теперь её мир сузился до размеров ее тела. А в нём осталось всего три с половиной зуба. Ими невозможно ни защититься, ни разжевать корм. На животе — твёрдый шар опухоли, который растёт с каждым днём. Она не мышкует. Она даже не убегает от собак — просто закрывает глаза и ждёт. Знаете, что меня добило в ней? Не худоба (рёбра можно пересчитать пальцами). Не запах болезни. А её взгляд, когда я взяла её