За калиткой | Надежда Сметанина

1998 год. Дефолт. Мать пересчитывает мелочь на кассе, а семилетний Денис ревёт из-за жвачки «Турбо». Она молча кладёт хлеб обратно. Через двадцать лет он найдёт тот самый вкладыш и вспомнит её пустую тарелку. Вкладыш пах бумагой и чем-то сладковатым, химическим. Я держал его двумя пальцами, как держат старую фотографию — осторожно, будто он может рассыпаться. Синяя машина на картинке, Porsche 911, с номером 78. Углы замяты, один край надорван. Мне было тридцать пять, я стоял посреди комнаты в материнской квартире, разбирая антресоли, и вдруг перестал дышать. Потому что вспомнил. Не машину на вкладыше. Не жвачку. А её тарелку. Пустую тарелку с мутной водой, в которой плавало три колечка лука. Девяносто восьмой год я помню кусками, как рваную киноплёнку. Вот отец сидит на кухне и курит в форточку, хотя мать сто раз просила не курить в квартире. Пепельница полная. Он не разговаривает, просто смотрит в стену. Телевизор бубнит что-то про курс доллара, и голос диктора звучит так, будто он са

В старом сундуке лежала недошитая наволочка — приданое к свадьбе, которая так и не состоялась. Прабабушка Устинья доставала пяльцы раз в месяц и делала несколько стежков. Только после её смерти я поняла зачем. *** Запах нафталина и сухой полыни — так пахнет время, когда его складывают в сундук и закрывают на щеколду. Мне было двенадцать, когда я впервые увидела эту наволочку. Бабушка Рая, мамина мама, привезла нас к прабабушке Устинье в Калужскую область, в деревню Сосновку, где на всю улицу осталось четыре жилых дома. Прабабушке тогда было восемьдесят девять, и она ещё сама ходила к колодцу, сама топила печь и сама, что поражало меня больше всего, читала газеты без очков. Она была высокая, сухая, с прямой спиной. Волосы заплетала в косу и убирала под платок — белый в будни, тёмный по воскресеньям. Говорила мало, но если уж открывала рот, слушали все. — Устинья Филимоновна, к вам внучка с правнучкой! — крикнула соседка тётя Шура через забор. Прабабушка вышла на крыльцо, вытерла руки о

Раиса работала в маленьком магазине на окраине и привыкла к странной покупательнице. Старушка приходила каждый день в десять утра, брала одну булочку с маком и уходила. Но по четвергам что-то менялось — и однажды Раиса пошла за ней. *** Магазин назывался «Берёзка», хотя ни одной берёзы поблизости не росло. Стояли три тополя, кривых и облезлых, да куст сирени у крыльца, который цвёл ровно неделю в июне, а остальное время просто занимал место. Вывеска выгорела на солнце, буква «р» отвалилась ещё в прошлом году, и теперь магазин назывался «Бе ёзка». Директор Геннадий Аркадьевич обещал починить, но у него всегда находились дела поважнее. Раиса работала здесь четвёртый год. Пришла после развода, когда нужно было хоть куда-то деться из пустой квартиры, где даже стены, казалось, смотрели с упрёком. Устроилась временно, да так и осталась. Бывает. Смена начиналась в восемь. Первый час проходил тихо: выкладка товара, протирка витрин, короткий разговор с Людмилой из хлебного отдела, которая всегд

В 1941-м ей было двадцать два, и она каждый вечер выносила из библиотеки по несколько томов за пазухой. Немцы жгли книги, а она спасала Пушкина, Толстого, детские сказки. Спустя десятилетия на её юбилей пришли те, кого она даже не ожидала. *** Запах старых книг — особенный. Не пыль и не бумага, а что-то третье, живое, как дыхание спящего человека. Я почувствовал этот запах в последний раз три года назад, в маленьком доме на окраине посёлка Озерки, где праздновали девяностолетие женщины, которую все звали тётя Роза. Дом пах книгами, хотя книг в нём почти не осталось. Она давно раздала, вернула, расставила по полкам. Но стены, кажется, впитали этот запах навсегда — за те четыре года, когда весь чердак от пола до стропил был заложен томами. Я расскажу эту историю так, как услышал её сам. От начала. В сорок первом году Розе Марковне Гинзбург было двадцать два. Хотя тогда её, конечно, никто не звал по отчеству — просто Роза, библиотекарша. Тоненькая, с тёмной косой до пояса и круглыми очкам

В 1975-м мать вышла замуж за человека, которого не любила. Немолодой, некрасивый завхоз. Мы его не приняли. А он просто был рядом — тридцать лет подряд. И только у его гроба я поняла, кого потеряла. *** Запах хозяйственного мыла. Странная штука — память. Можно забыть лица, голоса, целые годы. Но стоит почувствовать этот резкий, щелочной запах, и я снова стою в коридоре нашего барака в посёлке Каменный Брод, мне семь лет, и чужой мужчина в сером пиджаке моет наш пол. Он моет его на коленях, тяжело, по-мужицки, не так, как мама — быстрыми лёгкими движениями, а основательно, будто укладывает фундамент. Тряпка хлюпает в ведре. Пахнет хозяйственным мылом. И я стою в дверях и ненавижу этого человека всей своей семилетней душой. Его звали Степан Матвеевич Горчаков. Завхоз леспромхоза. Ему тогда было сорок три, но выглядел он на все шестьдесят. Лысина, обветренные руки с короткими пальцами, нос картошкой. Когда он улыбался, обнажались железные коронки слева — три штуки в ряд, и от этой улыбки

1946-й год, голод, хлеб из отрубей и лебеды. Бабушка Евдокия каждый раз заворачивала один кусок в тряпицу и уносила куда-то. Я была уверена, что знаю куда. Ошибалась. Запах ржаного хлеба до сих пор бьёт меня наотмашь. Не того хлеба, что продают в пекарнях с вывесками «ремесленный» и ценником в триста рублей за буханку. Нет. Того хлеба, что пекла бабушка Евдокия Никитична в сорок шестом году, в низкой избе на краю посёлка Калиновка, из отрубей, лебеды и горстки муки, выменянной на последнюю довоенную скатерть. Мне было шесть лет. Я помню всё. Калиновка стояла в тридцати верстах от районного центра, и добраться туда можно было только по грунтовке, которую весной и осенью размывало до полной непроходимости. Летом пыль висела над дорогой рыжим облаком, а зимой её заметало так, что от крайних домов до леса тянулась одна сплошная белая пустота. В сорок шестом году в Калиновке осталось одиннадцать дворов. До войны было двадцать семь. Некоторые дома стояли пустыми, с заколоченными окнами и про

Лука Автономович всю жизнь работал стрелочником на забытом полустанке. Одной зимней ночью он нарушил инструкцию — и спас людей. А потом за это сел на скамью подсудимых. *** Запах креозота я узнаю где угодно. На вокзале, у переезда, даже возле старых телеграфных столбов, пропитанных этой чёрной, маслянистой дрянью. Стоит уловить — и я снова мальчишка, стою на деревянном перроне полустанка Ключевой, держусь за дедову руку и смотрю, как товарняк грохочет мимо, обдавая нас горячим ветром и запахом угольной пыли. Деда звали Лука Автономович Щербак. Имя такое, что не сразу выговоришь, и он сам посмеивался: мол, батька был человек с фантазией, а отчество от прадеда досталось, старовера из-под Оренбурга. В посёлке его звали просто — Автономыч. Или дед Лука. Или, чаще всего, Стрелочник. Он и был стрелочником. Сорок один год, с перерывом на войну, отработал на железной дороге. Сначала на узловой станции под Челябинском, потом: после контузии и госпиталя — попросился на тихую ветку, где поезда хо

В деревне Сосновка все привыкли к немому Кирюше. Пятьдесят лет он молчал, и никто не задавался вопросом — почему. Пока однажды ночью не загорелся дом, и Кирюша не закричал так, что услышала вся улица. *** Деревня Сосновка стояла на отшибе, в тридцати километрах от райцентра, куда автобус ходил три раза в неделю — если не ломался. Сорок два двора, из которых жилых оставалось двадцать шесть. Почта, магазин, фельдшерский пункт и клуб, в котором последний раз танцевали, кажется, ещё при Брежневе. Кирюша жил в крайнем доме у оврага. Дом — низкий, вросший в землю, с просевшей крышей и ставнями, которые он каждую весну подкрашивал голубой краской. Откуда брал краску, никто не знал. Но ставни у него всегда были голубые, яркие, как будто кусок неба прибили к серым брёвнам. Ему было пятьдесят. Или около того. Точно никто не помнил. Паспорт ему когда-то выправила Тамара Ивановна, фельдшер, единственный в Сосновке человек с высшим образованием и единственный, кто обращался к Кирюше по имени-отчест

Григорий Павлович был из тех мужчин, что не говорят лишнего слова. Ирина выросла с ощущением, что отцу она безразлична. После его смерти она открыла ящик письменного стола — и поняла, как жестоко ошибалась. *** Отец умер во вторник. Тихо, как и жил. Мне позвонил Андрей в половине седьмого утра. Я ещё не проснулась толком, лежала, смотрела на серый потолок съёмной квартиры, а в трубке брат говорил что-то про сердце, про скорую, которая не успела, про то, что отец лежал на полу в кухне, а чайник кипел и кипел, пока соседка не забеспокоилась. — Приезжай, — сказал Андрей. И я приехала. Четыре часа на электричке, потом рейсовый автобус до Калинова, потом двадцать минут пешком по раскисшей мартовской дороге. Грязь чавкала под сапогами, ветер бил в лицо. Пахло мокрым снегом и прелой листвой. Так пахнет каждый март, сколько себя помню. Дом стоял всё такой же — бревенчатый, осевший на левый бок, с жестяным петухом на коньке крыши. Петуха этого отец вырезал, когда мне было лет шесть. Или семь. Н

Николай Фёдорович помогал всему подъезду — бескорыстно, молча, без выходных. Никто не задумывался, зачем ему это. Пока однажды его не увезла скорая, и соседи впервые переступили порог его квартиры. *** Первый раз я увидел дядю Колю в день переезда. Он стоял на лестничной площадке третьего этажа с разводным ключом в руке и смотрел на меня так, будто прикидывал, какой у меня в квартире кран — вентильный или шаровый. — Новенький? — спросил он вместо приветствия. Я кивнул. Держал в руках коробку с книгами, тяжёлую, неудобную, и от этого чувствовал себя глупо. — Если что потечёт или заскрипит — третий этаж, квартира девять, — сказал он. — Николай Фёдорович. Можно дядя Коля. И ушёл. Даже не спросил, как меня зовут. Я тогда подумал: странный мужик. Потом понял, что не странный. Просто другой. Наш подъезд жил своей обычной подъездной жизнью. Четыре этажа, шестнадцать квартир, один домофон, который работал через раз. Дом стоял на окраине, панельная девятиэтажка семьдесят восьмого года постройки