Узбечка Готовит

Валентина Петровна проснулась в тот день раньше обычного. За окном ещё лежал сизый утренний туман, а голуби на карнизе только начинали свою возню. Ей было семьдесят четыре года, и последние восемь лет она жила одна — с тех пор как умер её муж, Николай Иванович, а дети разъехались: сын Андрей — в другой город, дочь Марина — в область, к мужу. Квартира на третьем этаже старого пятиэтажного дома была небольшой, но уютной. Здесь всё дышало памятью: старый сервант с посудой, доставшейся от матери, шкатулка с украшениями, которые Николай Иванович дарил ей на годовщины, да пара золотых колец — единственное, что осталось от свадьбы. В тот день Валентина Петровна собиралась в магазин за хлебом и молоком. Она надела старое пальто, повязала платок и, взяв сумку, вышла из квартиры. Спускаясь по лестнице, она вдруг вспомнила, что забыла запереть дверь. Но возвращаться не хотелось — колени болели, а лестница была крутая. «Да ладно, — подумала она, — соседи все свои, кто ж полезет». Магазин находи

Баба Валя, Валентина Петровна, всю жизнь прожила в маленьком городке под Рязанью. После смерти мужа Николая Ивановича она осталась одна в старом деревянном доме, но не унывала — у неё была дача, доставшаяся ещё от родителей. Каждую весну, как только сходил снег, Валентина Петровна выходила на участок с лопатой и мешком семян. Соседи удивлялись: в свои шестьдесят восемь лет она копала грядки не хуже молодых. Она сажала всё — огурцы, помидоры, кабачки, морковь, свёклу, лук, укроп и петрушку. Земля у неё будто сама родила: помидоры наливались сладким соком, огурцы вырастали хрустящими, а зелень пахла так, что соседка баба Клава всегда просила букетик "просто понюхать". Лето выдалось урожайным. Грядки ломились так, что Валентина Петровна не знала, куда девать всё это богатство. Внукам отвезла, соседям раздала, но всё равно оставались полные вёдра. — Что ж добру пропадать, — решила она однажды и, собрав корзины с овощами, поехала на автобусе в город. Продавать на настоящем рынке было

Раиса Фёдоровна шла на пешеходный переход медленно — так, как ходят люди, которым уже за семьдесят пять. Правая нога после перенесённого год назад перелома шейки бедра слушалась плохо, и каждый шаг давался ей с трудом, хотя врачи и говорили, что для её возраста она восстановилась на удивление хорошо. В руке она держала сумку с продуктами — немного, всего пакет молока, хлеб да пачку гречки, — и опиралась на трость, которую сын подарил ей на прошлый день рождения. Был обычный будний день, начало седьмого вечера. Улица, как всегда в это время, была заполнена машинами — люди спешили с работы домой, кто-то торопился забрать детей из садика, кто-то просто хотел поскорее оказаться в тепле после долгого дня. На светофоре загорелся зелёный для пешеходов, и Раиса Фёдоровна, придерживая сумку локтем, шагнула на переход. Она шла, как могла — не быстро, но и не так уж медленно, если учесть её возраст и состояние здоровья. На середине перехода зелёный сигнал замигал, предупреждая, что скоро загор

Во дворе пятиэтажки на улице Гагарина, среди тополей, которые каждую весну осыпали двор пухом, будто снегом не в срок, стояла всё та же старая скамейка. И вот уже пятнадцать лет на ней встречались две подруги — Людмила Ивановна и Гулнора-апа. Людмила Ивановна переехала в этот дом ещё в девяностых, из Подмосковья, вслед за сыном, который нашёл здесь работу. Гулнора-апа жила в этом же подъезде всю жизнь — родилась неподалёку, вышла замуж, вырастила пятерых детей и десяток внуков, и весь двор знал её как женщину, чей плов пахнет так, что от него сбегаются соседи с трёх окрестных домов. Подружились они не сразу. Поначалу просто здоровались у подъезда — Людмила Ивановна кивала сдержанно, по-городскому, Гулнора-апа отвечала звонким «Ассалому алайкум, Людмила-хон!» и всегда добавляла что-то доброе про погоду или про то, как хорошо выглядит соседка сегодня. Но однажды зимой, когда у Людмилы Ивановны сломался лифт, а сумки с рынка были тяжёлые, именно Гулнора-апа, спускавшаяся с четвёртого

Во дворе дома номер семь, что зажат между старой прачечной и детской площадкой с облупившейся краской, была скамейка. Обычная деревянная скамейка, вросшая ножками в асфальт, с резными спинками, которые кто-то давным-давно выкрасил в зелёный цвет. На этой скамейке каждый день, ровно в четыре часа пополудни, встречались две подруги — Валентина Петровна и Антонина Сергеевна. Они жили в одном подъезде уже тридцать с лишним лет: Валентина Петровна на втором этаже, Антонина Сергеевна на четвёртом. Соседи привыкли видеть их вместе — то с вязанием, то с семечками, то просто с разговорами, которые текли неспешно, как чай из самовара. Валентина Петровна была невысокая, полная, с мягким голосом и вечно повязанным на голове платком в мелкий цветочек. Антонина Сергеевна, напротив, была худой и прямой, как жердь, говорила громко и любила вставлять в разговор поговорки, которых у неё в запасе было не меньше сотни. Дети во дворе называли их «бабушки с лавочки», и это было почти официальное звание.

Иван Петрович проснулся, как всегда, раньше жены. За окном ещё серело, но привычка вставать ни свет ни заря осталась с тех времён, когда он работал на заводе. Теперь завода не было — только пенсия, маленькая, но своя. Вернее, была своя, пока сын не начал забирать её «на нужды семьи». — Мария, вставай, — тихо позвал он. Мария Сергеевна открыла глаза и, не говоря ни слова, поднялась. За сорок пять лет совместной жизни им не нужно было много слов, чтобы понимать друг друга. Сегодня был день пенсии, а значит — день, когда в дом придёт сын Виктор. Виктор появился к обеду, как обычно — торопливый, с телефоном у уха, будто у него совсем не было времени на родителей. — Мам, пап, ну как вы? — бросил он, едва взглянув на них, и сразу перешёл к делу: — Пенсию принесли? Мне тут срочно нужно, машину в сервис везти, потом ещё... Иван Петрович молча протянул конверт. Он давно перестал спорить. Сначала пытался объяснить, что им самим нужны лекарства, что за квартиру платить, что на еду совсем ничег

Баба Клава В деревне Осиновка все знали бабу Клаву. Знали и старались обходить стороной. Её дом стоял на самом краю улицы, покосившийся забор которого она чинила сама, ругаясь на весь свет, пока соседи делали вид, что не слышат. А слышала вся деревня — голос у Клавдии Петровны был громкий, хлёсткий, как удар кнута. — Опять твои куры в моём огороде! — кричала она соседке Марии Ивановне через забор. — Ты что, не можешь их закрыть, дура старая? Мария Ивановна, которая была моложе Клавы лет на пять, только вздыхала и уходила молча. Спорить с Клавой было бесполезно — она всегда находила последнее слово. Так повелось уже много лет. С почтальоном Клава ругалась за то, что письма приносит поздно. С продавщицей в сельском магазине — за то, что хлеб чёрствый. С трактористом Николаем — за то, что он проехал слишком близко от её грядок и, по её словам, «всю капусту потоптал», хотя капуста была цела. Даже с собственным сыном, Виктором, который жил в городе и приезжал к ней раз в месяц, она уму

Клавдия Романовна Седова всю жизнь была человеком прямым, резким на язык, не терпящим лицемерия и полумер. В свои семьдесят шесть лет она ничуть не смягчилась — так же решительно высказывала своё мнение, так же спорила по любому поводу, так же не давала спуску никому, кто, по её мнению, поступал неправильно. — Мать у нас — кремень, — говорил про неё сын Валерий. — Всю жизнь спорит, всех критикует, ни с чем не соглашается. Действительно, характер у Клавдии Романовны был не из лёгких. Она могла поссориться с продавщицей в магазине из-за просроченного товара, отчитать соседа за то, что тот паркуется криво, устроить скандал невестке за то, что та, по её мнению, неправильно воспитывает детей. Она резала правду-матку в глаза, не считаясь ни с чьими чувствами, и искренне не понимала, почему окружающие на неё обижаются — ведь она, как ей казалось, всегда говорила по делу и из лучших побуждений. С годами это качество характера стало утомлять близких всё сильнее. Сын Валерий и дочь Марина,

Антонина Егоровна Лаптева, восьмидесяти двух лет, жила одна в двухкомнатной квартире на окраине города вот уже пять лет — с тех пор как похоронила мужа. Единственная дочь, Ольга, жила в другом городе, звонила часто, но приезжала редко — работа, семья, свои заботы. Антонина Егоровна коротала дни в основном перед телевизором да за разговорами с соседками во дворе. Именно от соседки, Валентины Никитичны, она впервые услышала про Розалию Марковну — гадалку, которая недавно поселилась в соседнем доме и, по слухам, "всё видела, всё знала, любую беду от порчи отличала". — Ты представляешь, Тонечка, — рассказывала взахлёб Валентина Никитична, — я к ней сходила на прошлой неделе, а она мне сразу говорит: у тебя, говорит, дочь скоро замуж выйдет, и точно — вчера звонила, сообщила, что жениха нашла! Как она узнала, ума не приложу! Антонина Егоровна слушала внимательно, а в душе шевельнулась тревога, о которой она давно старалась не думать: в последнее время у неё резко испортилось здоровье

Максим Соколов, тридцатилетний архитектор из Москвы, познакомился с Полиной Ветровой на дне рождения общего друга два года назад. Полина оказалась именно той, кого он искал всю жизнь — умная, весёлая, с обворожительной улыбкой. Не прошло и года, как они поженились, и Максим переехал в её родной город, чтобы быть ближе к семье жены. Мать Полины, Ирина Дмитриевна Ветрова, оказалась совсем не такой, какой Максим представлял себе тёщу. Он ожидал увидеть суровую пожилую женщину, придирчиво оценивающую зятя, а вместо этого его встретила элегантная, ухоженная женщина сорока четырёх лет, которую легко можно было принять за старшую сестру Полины, а не за её мать. Ирина Дмитриевна вышла замуж рано, родила Полину в двадцать лет, и теперь, разведясь с мужем ещё десять лет назад, вела активную, наполненную жизнь — занималась йогой, работала преподавателем в художественной школе, ездила на велосипеде по утрам. — Мама у меня как энерджайзер, — смеялась Полина. — Все подруги завидуют, говорят: "Т