Истории из жизни

Гурьев вернулся к столу, взял лист, посмотрел на него. — Забирайте все, — сказал он. — Мне нужна только эта выписка. — Забирайте все, — повторил он. — Я эту коробку шесть лет из-под кровати вытаскивал. Хватит. Он проводил ее до калитки, потом пошел дальше, до остановки, потому что было темно, и всю дорогу молчал. На остановке, когда уже показались фары, он сказал: — Я не прощаю. — Я не прошу. — Вы не поняли, – он смотрел на дорогу. — Я не прощаю не вас, я себя не прощаю. Я шесть лет писал во все инстанции, чтобы вам добавили срок. Я на это потратил шесть лет, которые мог потратить на сына. Автобус подошел, она поднялась на ступеньку. — Елагина, — сказал Гурьев, — деньги эти по исполнительному... Я их не тратил, ни рубля. Они лежат на счету. Двери закрылись. Заявление в территориальный орган Росздравнадзора она подала во вторник. Сама, через окно приемной, в двух экземплярах, с отметкой о принятии на своем. Приложений было шесть. Выписка из отчета клиники, направленная в районный суд. З

Независимое экспертное учреждение в областном центре брало за заключение специалиста по представленным материалам 86 тысяч. Оставалось еще на комнату до мая, и на еду, если считать. Она отвезла им заключение Жанны, копию выписки и вопрос, сформулированный так, как ее научили шесть лет чтения чужих экспертиз. Вопрос гласил: соответствует ли обнаруженное вещество зарегистрированному препарату, и имеются ли данные о его влиянии на систему гемостаза при совместном применении с прямыми оральными антикоагулянтами. Ответ пришел через 11 дней, в двадцатых числах февраля. Восемь страниц, из которых имели значение только две. Вещество соответствует зарегистрированному лекарственному препарату. Препарат внесен в государственный реестр. Обращение разрешено. Согласно инструкции по медицинскому применению, абсолютных противопоказаний к совместному назначению с прямыми оральными антикоагулянтами не установлено. Рекомендуется соблюдать осторожность. Данных о случае жизнеугрожающего кровотечения при та

Блестящий хирург отсидела шесть лет за смерть пациентки на операционном столе. Выйдя на свободу с волчьим билетом, она устраивается простой санитаркой в элитную клинику. Однажды во время экстренной операции она замечает в лотке знакомую ампулу с загадочной голубой меткой — ту самую, из-за которой когда-то сломалась её жизнь. Чтобы спасти очередную жертву и докопаться до страшной правды, женщине с ведром и шваброй придется в одиночку бросить вызов могущественной медицинской корпорации... — Если вы это введете, она умрет через 10 минут. Анестезиолог медленно повернулся к женщине в серой форме. — Санитарка, возьмите ведро и выйдите. Здесь работают врачи. Евгения не двинулась. В ее пальцах была ампула с тонкой голубой полосой у горлышка. — Она принимает препараты, разжижающие кровь. Если эта ампула попадет ей в вену, на операционном столе вы уже не остановите кровотечение. — Вы кто вообще такая? — У нее на предплечьях старые синяки. Так бывает у тех, кто принимает разжижающие. Позвоните ро

Когда Людмила попросила посмотреть старый альбом, Анна Петровна заплакала. Она не открывала его уже пять лет. Слишком больно было смотреть на фотографии прошлого. На лица людей, которых уже нет. — Молодого мужчины? Это мой Валера, — сказала она тихо. — Мы так любили друг друга. Я была уверена, что мы проживем вместе всю жизнь, вырастим детей, состаримся вместе. Но он исчез. Просто ушел однажды и не вернулся. Я искала его везде. Обошла все больницы и морги Ленинграда. Думала, что с ним несчастный случай, что он лежит где-то без сознания, но его нигде не было. Людмила взяла альбом, внимательно рассмотрела фотографию. Молодое лицо, темные глаза, прямой нос, волевой подбородок. И та самая рука на плече жены, запястье с родимым пятном хорошо видно в кадре. Она сравнивала мысленно это лицо с лицом Громова, который видела в клубе. 22 года — это большой срок. Люди меняются. Лицо стареет, появляются морщины, седеют волосы. Но основные черты остаются теми же. Форма носа, разрез глаз, линия подбо

Москва, осень 1987 года. За тяжелой железной дверью подпольного клуба на Тверской скрывается мир, которого официально не существует для советских граждан. Здесь танцуют девушки из тени и пьют элитный алкоголь те, кто с экранов телевизоров учит страну морали. Но одна случайная деталь — родимое пятно на руке влиятельного депутата Верховного Совета — запускает цепь событий, способную в один миг разрушить блестящую карьеру и вскрыть страшную тайну двадцатилетней давности... Глава 1. Подпольный «Огонек» на Тверской Клуб «Огонек» работал в подвале дома номер 47 на Тверской уже пять лет. Туда спускались по узкой лестнице, минуя железную дверь с глазком, за которым дежурил охранник Виктор — бывший боксер с разбитым носом и тяжелыми руками. Виктор знал всех в лицо, а тех, кого не знал, проверял по специальному списку. Без рекомендации в «Огонек» не попасть, это понимали все. Внутри было темно, душно и накурено. Красные бархатные шторы, маленькие столики с белыми скатертями, барная стойка из тем

Я сидела на полу, совершенно не чувствуя, как затекли ноги. Мои побелевшие пальцы судорожно сжимали края клеенчатой тетради. Воздух в комнате казался густым, отравленным. Он не умер от случайного сердечного приступа. Дед Прохор на кладбище сказал, что его нашли мертвым у будки сторожа. Сердце не выдержало. Так сказали приехавшей милиции. Так сказали соседям. Идеальное, бесшумное убийство. Нищий старик, бобыль, у которого никого нет, тихо умирает на работе. Кому какое дело? Кто станет проводить тщательное вскрытие и искать следы токсинов? Обычная, ничем не примечательная статистика серых окраин. Но я ни секунды не сомневалась: его хладнокровно убили. Те же самые люди, которые шесть лет назад отобрали у него имя. Убили, потому что он второй раз наотрез отказался прогнуться, потому что до своего последнего хриплого вдоха защищал меня и маму. Холодная ярость мгновенно выжгла слезы, мышцы налились каменной, непоколебимой тяжестью. Я очень аккуратно, почти бережно сложила тетрадь, все фотогр

В 1993 году он бесследно исчез, оставив жену и двенадцатилетнюю дочь. Весь город клеймил его предателем и трусом. Но спустя шесть лет его дочь случайно находит чужую могилу на старом кладбище — со знакомым лицом на фотографии. Шаг за шагом распутывая клубок прошлого, она узнает леденящую душу правду: чтобы спасти свою семью от безжалостных бандитов, честный инженер согласился заживо похоронить себя и годами наблюдать за взрослением дочери из нищеты и изгнания. Август 99-го. Старое городское кладбище. Я поднимаю глаза на портрет, приколоченный к дешевому деревянному кресту, и перестаю дышать. С фотографии на меня смотрит мой отец. Тот самый человек, который бесследно исчез шесть лет назад. Тот, кого весь наш серый заводской город все эти шесть лет называл трусом, бросившим жену и двенадцатилетнюю дочь ради чужих денег. Я открываю рот, чтобы прошептать «папа», но читаю табличку, и слова застревают в горле. На ней — чужое имя. Тихонов Семен Кузьмич. Две тысячи сто девяносто дней я ненавид

Когда одинокие вдовы свердловской элиты одна за другой уходят из жизни от «естественных» причин, милиция спешит закрыть дела, списывая всё на возраст и больное сердце. Никто не хочет замечать пропажу старинных изумрудов и странные нестыковки. Обычная казенная наволочка из рабочего санатория становится единственной зацепкой московского следователя, ведущей к монстру, который ухаживает вежливо, тихо и с ледяным расчетом. Смогут ли сыщики опередить безжалостного отравителя до того, как он заварит свой специальный чай для следующей жертвы? Ты вот спрашиваешь, почему я так часто вспоминаю именно 81-й год. Время тогда стояло тягучее, сонное. Я тогда работал в Москве, в Генеральной прокуратуре СССР. Лето выдалось сумасшедшим, жарким. В столице дышать было нечем, асфальт плавился. Мечтал об отпуске. Думал уехать к сестре в деревню, выспаться. Не вышло. Однажды на моем столе оказалась папка с жалобой из Свердловска. Писал ее Игорь Кравцов, 32 лет, закрепщик ювелирного завода. Жалоба была злая,

Ровно восемь долгих лет он держал слово, данное себе в день освобождения — никогда больше не возвращаться к прошлому. Но один ночной крик за дверью чужого дома стирает все клятвы. Стоя на обледенелом крыльце с ключами от новенькой машины и стальной дубинкой, бывший лагерный авторитет слышит голос своей двадцатилетней дочери. В ту секунду, когда дверь вылетает с петлей, старый Сергей Авдеев возвращается навсегда... Дорога стелилась под колеса ровным заснеженным полотном, пока я уверенно вел новенькую иномарку сквозь густую зимнюю метель, наслаждаясь мягким теплом в салоне и тихим шуршанием шипованной резины. Мне исполнилось 44 года, из которых немалую часть я провел в местах, где человеческая жизнь стоит дешевле пачки сигарет. Но теперь все это казалось лишь страшным сном, растаявшим в свете фар. Я смотрел на огромный красный бант, который продавцы в автосалоне по моей просьбе закрепили на крыше автомобиля, и в моей груди разливалось непривычное, почти забытое чувство абсолютного родите

Новая жизнь под сердцем Через четыре месяца после побега Анна понимает, что беременна. Она замечает задержку, потом начинается утренняя тошнота, грудь становится чувствительной. Сначала она пугается, потому что ребенок в их условиях — это огромный риск. Они едва сами выживают, откуда возьмутся силы и средства на ребенка? Но потом страх сменяется радостью, почти священным трепетом. Ребенок — это плод их любви, символ того, что даже в этом жестоком мире, где система пытается контролировать каждый аспект жизни людей, любовь может победить, может создать новую жизнь. Анна откладывает момент, когда скажет Николаю, боясь его реакции. Но однажды вечером, когда они сидят у огня, она больше не может молчать: — Коля, — говорит она тихо, используя его настоящее имя, которое запрещено произносить вслух. — У нас будет ребенок. Николай замирает, ложка с кашей застывает на полпути ко рту: — Что? — переспрашивает он. Анна кивает, опустив глаза: — Я беременна, примерно три месяца. Я не знаю, как ты отн