Проза Софьи Крайней

– Ты бы хоть в порядок себя привела. Ходишь по дому как тень, – Виктор бросил это, не отрываясь от телефона. Я стояла у плиты с половником в руке. Тридцать лет я слышала от него всякое. Но такого тона – ещё нет. Мы поженились в девяносто шестом. Я тогда была девчонкой с косой до пояса, он – самым видным парнем на нашей улице. Я родила ему дочь, отскребала эту квартиру каждую субботу, гладила его рубашки стопками. А теперь, значит, тень. – Кому надо, тот и в халате хорош, – сказала я тихо. Он поднял глаза. Хмыкнул. И снова уткнулся в экран, где что-то весело мигало. Последние полгода он изменился. По три-четыре вечера в неделю задерживался «на объекте». Приходил в первом часу, от куртки пахло чужими духами – сладкими, как леденец. А я молчала. Двадцать лет я платила за эту квартиру одна: коммуналка, продукты, дочкин институт. Его зарплата уходила на машину, на рыбалку, на друзей. И я привыкла тянуть. Думала – это и есть семья. А потом я нашла чек. Он выпал из внутреннего кармана его кур

– Тома, ты бельё в дальней комнате когда меняла? – Люда провела пальцем по подоконнику и поморщилась, будто нашла там грязь. – Я же завтра подруг жду. Я стояла с тазом мокрого белья в руках. Люда приехала час назад, поставила чемодан посреди веранды и уже нашла, чем я перед ней виновата. Восьмое лето подряд. Каждый июнь она выходит из ростовского автобуса, оглядывает мой двор хозяйским взглядом и начинает раздавать поручения. Дом мы с Витей построили сами, восемь лет назад, своими руками и своей пенсией. Но для Люды это давно «наш семейный дом у моря». – Какие подруги? – спросила я. – Ну Светка с работы и её сестра. Я же говорила. Не говорила. Она никогда не говорит заранее. Она ставит перед фактом, а если я хмурюсь – закатывает глаза, будто я жадная до собственной кровати. За эти восемь лет через мой дом прошло людей тридцать, а то и больше. Я сбилась со счёта. Подруги Люды, коллеги Люды, дети коллег, какие-то её знакомые по санаторию. Все ехали к морю бесплатно, потому что «у Томы до

Ключ повернулся в замке легко, привычно. А из кухни донёсся смех – женский, звонкий, совсем чужой в моих стенах. Я так и застыла в прихожей, с чемоданом в руке. Мой рейс задержали на двое суток. Сначала погода, потом какая-то забастовка наземных служб, и нам объявили, что раньше четверга не выпустят. Олег это знал. Он сам вздыхал в трубку: «Ну отдохни там, раз такое дело». А утром борт вдруг подняли, и я, не веря везению, схватила первое же такси от терминала. Хотела сделать сюрприз. Сюрприз вышел мне. На моём крючке у зеркала висело красное пальто. Не моё. Пахло чужими духами, сладкими и приторными, как леденец, который держали во рту слишком долго. А на тумбочке лежал ключ. Наш запасной, тот самый, что всегда висел на гвоздике в кухонном шкафу. Только теперь он лежал у входа, будто хозяйский. – Олег? – голос у меня почему-то не дрогнул. Смех оборвался. В коридор выглянула молодая женщина в моём халате. Лет двадцати семи, не больше. За ней вышел Олег – босиком, с бокалом в руке, халат

– А руки-то у неё, руки. Мозоли, как у грузчика. Виктория сказала это негромко. Но так, чтобы я услышала. И улыбнулась краешком губ. Полтора года назад, в кафе на Пятницкой, я впервые сидела напротив женщины, на которой мой Максим собрался жениться. Я убрала ладони под стол. Старая привычка. Тридцать лет назад я взяла в руки тряпку, и с тех пор эти ладони не знают ни крема, ни маникюра. Вода, хлорка, холодный кафель по утрам. От такого руки гладкими не бывают. – Мама говорила, вы полы моете? – Виктория помешивала ложечкой кофе. – Ну, это же честный труд. Правда, мам? Её мать, Алла Борисовна, поджала губы и кивнула так, будто ей сказали про больного родственника. – Мою, – ответила я спокойно. – Тридцать лет мою. И горжусь этим. За полтора года я услышала про свои ладони, наверное, раз двадцать. Каждая встреча начиналась с быстрого взгляда на мои руки и лёгкой гримасы. Я приносила гостинцы – то пирог, то банку своего варенья. Виктория брала двумя пальцами и отставляла в сторону. Даже не

Ключ повернулся тихо. Я не хотела будить Виктора – он любил поспать до полудня. Но из спальни шёл смех. Молодой, звонкий, чужой. Я остановилась в прихожей. На полу стояли чужие туфли – лаковые, на каблуке. Тридцать шестой размер. Мой сорок первый. Меня положили в больницу на две недели. А выписали на пять дней раньше – палату отдавали тем, кому было хуже. Я не стала звонить, хотела сделать мужу сюрприз. Даже купила его любимый творожник, ещё тёплый, он и сейчас грел мне ладонь через пакет. Я толкнула дверь спальни. На моей кровати, поверх моего покрывала, сидела Алина. Соседка с четвёртого этажа. Тридцать один год, каштановые волосы рассыпаны по плечам. В шёлковом халате цвета пудры – я такого у себя никогда не видела. Она красила губы, глядя в моё зеркало. Виктор стоял у окна в майке. Увидел меня – и не побледнел, не дёрнулся. Только поморщился, будто я не вовремя принесла квитанции. – Тома? Ты чего это? – сказал он. – Тебя же на две недели клали. Не «прости». Не «это не то, что ты ду

– Опять пересолила, – Сергей отодвинул тарелку и поморщился, будто я подсунула ему отраву. Я стояла у плиты с половником в руке. За окном ещё черно, часы над дверью показывали пять утра. Как в прошлую субботу. Как все эти годы подряд. Он собирался на рыбалку. Каждые выходные, с весны две тысячи девятнадцатого, уезжал на реку с ночёвкой. Пятница вечер – и до воскресенья я оставалась одна. А в четыре утра уже гремела на кухне: варила яйца, резала хлеб, наливала кипяток в зелёный термос. Крышка-стакан у него треснула ещё позапрошлой зимой, я перемотала её синей изолентой, чтобы не текло. Почти триста пятьдесят раз я вставала в эту темноту. Считать я научилась позже. А тогда просто вставала. – Соль отдельно положила, вот, – я показала на пакетик. – Захочешь – досолишь. – Могла бы сразу нормально сделать, – он натянул кепку. – Не девочка уже. И вот эта фраза почему-то встала поперёк горла. Не первая. Не самая злая. Но встала. Я семь лет провожала его на эту реку. Гладила ему штормовку, заши

– Опять пересушила. Совсем за собой не следишь. Виктор держал рубашку на вытянутой руке, будто чужую вещь, поднятую с земли. Воротник в одном углу чуть пожелтел от утюга. Самую малость. Я гладила его рубашки каждое воскресенье. Двадцать семь лет подряд, пока он ещё спал. Если сложить все эти воскресенья, вышло бы больше тысячи раз, что я вставала к доске в шесть утра. Белые, голубые, в тонкую полоску. Он любил острые стрелки на рукавах и воротник без единой складки. – Перегладь, – он бросил рубашку на спинку стула. – У меня встреча в десять. Я перегладила. И вторую заодно, про запас. Жили мы в квартире моих родителей. Трёшка на третьем этаже, я здесь выросла, и после мамы квартира осталась на мне. Виктор въехал сюда молодым и красивым, с одним чемоданом и большими планами. Планы у него были всегда. Только оплачивала их почему-то я. Двадцать лет я проработала бухгалтером на комбинате. Потом его закрыли, и Виктор сказал: иди ко мне, будешь вести фирму. Фирма ставила окна. Всю бухгалтерию

– Купил дом на море, принимай гостей! – Марина уже стояла в прихожей, за её спиной темнели два чемодана. – Мы с детьми у тебя поживём. Я даже ключ из замка не вынул. За её плечом топтались Артём и Соня – мои. Сын кивнул, не поднимая глаз. Дочь прижимала к груди рюкзак и смотрела на меня так, будто спрашивала разрешения дышать. Восемь лет я не открывал этой женщине ни одной своей двери. И вот она вошла в мою, как в свою, и уже щупала взглядом обои. Дом я купил весной. Маленький, в посёлке под горой, до воды десять минут пешком. Все эти годы я снимал чужие углы и откладывал каждый месяц, чтобы однажды привезти сюда детей. Их я и позвал на лето. Только детей. Про Марину в том разговоре не было ни слова. – Далековато от центра, – она прошла в комнаты, не разуваясь. – И тесно у тебя. Ну ничего, поместимся. Она открыла дверь в спальню, оглядела мою кровать и поставила туда сумку. – Мы с Соней тут ляжем. Артём на веранде перебьётся. А ты где-нибудь. «А ты где-нибудь». В моём доме. Который я к

– Плитку-то криво положили. В наше время такого мастера гнали бы в шею. Тамара Петровна провела ногтем по кухонному фартуку, будто выискивала грязь. А плитку эту я укладывала сама. Два года выходных, каждую субботу, пока Игорь лежал на диване перед телевизором. Восемь лет назад мы взяли эту квартиру в ипотеку. Голые бетонные стены, ни пола, ни дверей. Всё, что здесь есть, выросло из моих рук. – Тамара Петровна, я сама клала. По уровню, – сказала я спокойно. – Оно и видно, – она усмехнулась. – Игорёк-то у меня рукастый. А тебе бы только тратить. Тратить. В две тысячи двадцатом умерла моя мама. Полгода я не могла заставить себя войти в её опустевшую квартиру. А потом продала – за три миллиона двести тысяч. Все эти деньги, до последней копейки, ушли сюда. Закрыть ипотеку, поставить окна, сделать ремонт. Без маминых денег этой квартиры просто не существовало бы. Я покрутила на пальце мамино кольцо. Тонкое, старенькое, с потёртой гравировкой внутри. Единственное, что я оставила себе на памя

– Опять в компьютер уткнулась? Разве это работа, – Тамара Ивановна встала в дверях моей комнаты и покачала головой. Я сидела над отчётом для клиента с восьми утра. Правки горели, сроки поджимали. А она смотрела на меня так, будто застала за пустым делом. Свекровь живёт в нашей квартире уже три года. Приехала «на пару месяцев» – помочь, обжиться, не куковать одной. Свою однушку заперла на ключ и оставила стоять пустой, так она говорила. Пара месяцев давно прошла. А Тамара Ивановна осталась. – Я работаю, – сказала я тихо. – Просто из дома. – Из дома в сериалах сидят. Деньги мужик приносит. Я маркетолог. Веду пять клиентов, зарабатываю сто восемьдесят тысяч в месяц. Артём, мой муж, получает шестьдесят. Втрое меньше. Ипотека, шестьдесят пять тысяч, каждое первое число уходит с моей карты. Свекровь об этом не знает и знать не хочет. У неё есть синяя карта. Дополнительная, к моему счёту. Я дала её ещё когда свекровь въехала, на продукты, чтобы не бегать в магазин самой. И зря. В тот вечер пр