Записки коренного

Сегодня со смотровой площадки на Воробьёвых горах открывается вид, который знает вся Москва: излучина реки, стадион внизу, высотка МГУ над кромкой леса. Но почти всё, что там построили, поднялось на голом склоне за одно послевоенное десятилетие, и всё это время склон официально звался иначе. Университет, трамплин, дворец пионеров и станция метро внутри моста появились там, где на довоенных картах значился обычный лесистый берег без единой крупной постройки. Воробьёвы горы носили имя окрестного села ещё с XIV века. В 1935 году склон переименовали в Ленинские горы, и под этим названием он прожил всю большую советскую стройку: университет, трамплин, дворец пионеров, метро. Обратно в Воробьёвы горы холм, станцию метро и лесопарк на нём вернули только 12 мая 1999 года. В обиходе москвичей старое название никогда полностью не исчезало, но на картах, вывесках и в документах шестьдесят четыре года значилось одно: Ленинские горы. Первым на голом склоне в 1953 году появился спортивный комплекс:

Семь станций, семь разных лет - от 1958-го до 1980-го. На каждой сохранился кадр первого дня: пробный поезд, толпа у наземного вестибюля, пустой зал с ещё не обжитой облицовкой. Разница между тем, что видно на плёнке, и тем, что можно увидеть сегодня, устроена не всегда очевидно. Где-то исчезло здание, где-то - имя станции, а где-то и вовсе целая линия, которой станция принадлежала полвека назад. На фотографии Главархива - пробный состав на станции «Рижская», снятый 26 марта 1958 года, за пять недель до официального открытия участка «Рижская» - «ВДНХ» 1 мая того же года. Станция пилонная, глубокого заложения - 46 метров, - и в кадре хорошо видно транспарант «Привет строителям подземной магистрали!» на лобовой части вагона. Деталь, которую легко пропустить: маршрутный указатель над кабиной машиниста показывает не «ВДНХ», а «ВСХВ» - Всесоюзная сельскохозяйственная выставка. Под этим именем комплекс на северо-востоке Москвы просуществовал до 1959 года, когда его переименовали в Выставку д

Копейка проваливается в щель автомата, стакан звякает о решётку, и через пять секунд в руке шипит холодная струя с привкусом дюшеса. Так пахло московское лето до того, как в городе появилась кола. Сегодня от перечисленных ниже вкусов легко узнать разве что название на этикетке: рецептуру почти у всех подправили, а фабрики, которые их придумали, либо снесли, либо переименовали до неузнаваемости. Пройдусь по порядку: мороженое, которое до сих пор делают вручную и не продают за пределами одного здания на Красной площади, лимонад, придуманный назло импортной коле, конфеты, из-за которых целая фабрика стала известна на всю страну, и тот самый торт, чьё авторство Москва и Владивосток оспаривают друг у друга уже почти шестьдесят лет. До этой истории дойдём не сразу, там наберётся материала на отдельный разговор. 4 ноября 1937 года на хладокомбинате № 8 имени Микояна в Филях запустили первую в СССР промышленную линию мороженого мощностью 25 тонн в сутки. Через четыре года этот же комбинат стал

Спросите у таксиста дорогу на площадь Ногина: он переспросит, где это. Скажите человеку за шестьдесят «Театральная площадь», и он на секунду задумается: это же бывшая Свердлова? В центре Москвы будто живут два города сразу, тот, что в навигаторе, и тот, что в памяти. Восемь таких точек в центре я собрал ниже. В 1990-1993 годах Моссовет вернул исторические названия почти полутора сотням улиц и переулков. Но не всем сразу, и не всегда то же самое имя, что стёрли в тридцатые. Самый нелепый случай приберёг под занавес: там табличку меняли, а старое имя так и не вернули, вместо него придумали новое. Тверская известна с XV-XVI веков, названа по дороге на Тверь. В 1932 году, к 40-летию литературной деятельности Максима Горького, улицу переименовали в его честь. Историческое имя вернули в 1990-м. Горький, настоящее имя Алексей Пешков, писатель. В 1905-м сидел в Петропавловской крепости за антицарские листовки. После революции спорил с Лениным, но позже сблизился со Сталиным и в 1934 году возг

Первая часть этой подборки собрала много комментариев. И самый залайканный был не благодарностью, а претензией: «а где Пекин, где Националь, вы вообще в Москве живёте?» Так что вот вторая часть: семь адресов, которые вы называли в комментариях, плюс те, что нашлись в архивах уже после первой публикации. Один из них до сих пор стоит на том же месте, с той же вывеской и той же кухней, и это, пожалуй, самое неожиданное в этой семёрке. Оркестр, лепнина, официанты в белых перчатках и окна прямо на кремлёвские башни: ресторан на углу Моховой и Тверской с первого дня был местом не поесть, а показаться. Дом построили в 1900-1902 годах по проекту Александра Иванова, торжественно открыли 29 декабря 1902-го, а первых постояльцев приняли 1 января 1903 года. После революции здание превратили в 1-й Дом Советов, общежитие для новой власти: в марте 1918 года в номере 107-109 несколько дней жили Ленин с Крупской, пока не переехали в Кремль. Но уже к тридцатым «Националь» вернул себе ресторанный статус

Сегодня в метро заходят с телефоном в руке. Раньше заходили с монетой определённого достоинства, и без неё человек просто не ехал. Я собрал семь предметов, которые были в московском метро обязательными, а теперь их нет ни одного. Шесть исчезли навсегда, а один успел исчезнуть, вернуться и пропасть снова, и вот с ним история самая странная. Начну с машины, которую сегодня не поставили бы нигде. В каждом вестибюле стоял автомат размена: опускаешь монету покрупнее, получаешь в лоток пятаки. Нужен он был потому, что турникет понимал ровно одну монету: пять копеек, никакой сдачи и никаких вариантов. Очередь к разменному автомату бывала не короче, чем к самим турникетам. Человек, у которого в кармане лежал гривенник, стоял дважды: сначала за монетой, потом за проходом. Машина называлась АМР, автомат размена монет, и стояла в метро до 1992 года. Автоматы различались по тому, какую монету принимали: отдельный для десяти копеек, отдельный для пятнадцати, отдельный для двадцати. На передней стен

Химическая завивка со стрижкой стоила четыре рубля шестьдесят копеек. Столько же в центре Москвы и в парикмахерской на окраине: цену назначало государство, и она была одна на всю страну. Своего мастера при этом искали годами, записывались заранее и ездили через полгорода. Потому что цена была одинаковая, а руки у всех разные. Собрал, как была устроена московская парикмахерская: по архивным снимкам с адресами и датами. Январь 1957 года, 1-я Хорошёвская улица. Парикмахерскую номер 18 коммунального треста Ленинградского района открыли в одном из жилых домов. Это была обычная практика: помещение на первом этаже, окна с занавесками, три-четыре кресла, работники в белых халатах. Отдельного здания парикмахерской в новом районе никто не строил, её вписывали в жилой дом вместе с булочной и приёмным пунктом химчистки. На снимке видно, как это выглядело: клиентка сидит в кресле с подголовником, рядом стеклянные флаконы, за окном зима. Обстановка ближе к процедурному кабинету, чем к салону. Номер

В московском дворе стоял бассейн. Не в парке, не на стадионе, а между жилыми домами, рядом с песочницей. Дети лезли в воду прямо из подъезда. Это Новые Черёмушки, 1958 год. Место, где проверяли, как надо строить жильё для всей страны. Проверили так удачно, что потом слово «черёмушки» стало нарицательным: одноимённые районы появились от Ярославля до Иркутска. А потом эксперимент свернули. Из всего, что придумали в том квартале, до наших районов дошла ровно одна вещь: сами панельные дома. Остальное посчитали излишеством. Собрал то, что было в первом экспериментальном квартале и чего в новостройках больше не делают. Начну с того самого кадра. Лето 1958 года, вода, брызги, мальчишки прыгают с каменной горки посреди бассейна, две девочки в ситцевых платьях сидят на бортике и болтают. За спиной у них новый дом с балконами, на балконах сушится бельё. Бассейн в проекте квартала стоял не как спортивный объект, а как элемент благоустройства. То есть архитектор рисовал двор и закладывал в него в

Между «Крылатским» и «Строгино» состав на пару секунд идёт мимо станции, которой нет ни на одной схеме в вагоне. У московского метро, кроме той карты, что висит над дверями, есть вторая, теневая. На ней технические платформы без выхода на поверхность. Тоннели, спрямлённые под станцию, которую так и не построили. Залы, которые прождали свою пересадку по полвека. Одни объекты москвичи проезжают каждый день, не замечая. Другие давно засыпали под землёй, и от них остались только строчки в документах Метростроя да упоминания в узкоспециальных справочниках. Собрал восемь таких адресов. Один из них до сих пор решает, почему нельзя перейти с «синей» ветки на «Китай-город» посуху, не выходя на улицу. Ещё один почти шестьдесят лет ждал станцию, которой не было даже в проекте на момент, когда под неё уже строили переход. Официально на перегоне между «Крылатским» и «Строгино» нет ничего, кроме тоннеля. На деле там, под конкретным пикетом в документах Метростроя, стоит платформа длиной 26 метров.

Я застал уже хвост этой эпохи, конец восьмидесятых. Очередь у магазина, которая стоит молча и без всякой таблички: все и так знают, что дают. Тогда мне казалось, что это навсегда. Через пять лет исчезло всё сразу: и очередь, и дефицит, и половина адресов из этого списка. Туфли на размер больше покупали не по глупости. Просто своего размера не было, а те самые, импортные, привозили раз в сезон, и упустить их было страшнее, чем ходить со стелькой и ватой в носке. Достать вещь и купить вещь в советской Москве были разные глаголы. Купить можно было ботинки в любом райунивермаге. Достать значило попасть туда, куда пускали не всех, знать день завоза, иметь знакомую продавщицу и очень крепкие локти. Семь московских адресов, вокруг которых крутилась вся эта наука. Дом моделей, где придумывали одежду для трёхсот фабрик страны. Секция ГУМа, о существовании которой не подозревало большинство покупателей. Магазин, где выбрасывали польскую тушь, и парикмахерская, куда записывались за месяц. Разберё