Алиса | Писатель

– Это место для родных, – свекровь улыбнулась одними губами и похлопала ладонью по стулу. Дарья замерла с салатником в руках. За столом сидели четверо: Лариса Васильевна, её сестра Галина, Игорь и маленький Тёма на коленях у отца. Галина как раз тянулась за хлебом, но замерла на полпути. Игорь не поднял глаз. – Я просто сяду с краю, – тихо сказала Дарья. – С краю – это у окна. Там дует. А это стул Галины. Она старше тебя. Лариса Васильевна поправила салфетку на коленях и кивнула сестре, словно ничего не произошло. Дарья поставила салатник на стол, вытерла ладони о фартук. Ей хотелось выйти в коридор, надеть ботинки и уехать куда-нибудь далеко, но Тёма уже тянулся к огурцам. – Мам, сядь уже, – буркнул Игорь, не глядя на неё. Дарья обошла стол и села на складной табурет у батареи. От окна действительно дуло. Галина смущённо улыбнулась и подвинула ей кусок пирога. – А что это за салат? – вдруг спросила Лариса Васильевна, поддев ложкой морковь. – Это ты по какому рецепту делала? – По обыч

– Это что, золотом посыпанные? Ты моего сына по миру пустишь с такими замашками. Свекровь стояла на пороге кухни, даже не сняв уличные туфли. Прямо на полу, где Светлана час назад вымыла пол, отпечатались два мокрых следа. В руке Тамара Петровна держала пакет с помидорами. Она вытащила один, поднесла к глазам, будто проверяя на подделку. – Нормальные помидоры, не золотые, – ответила Светлана, перекладывая нарезанный салат. Голос вышел ровный, а пальцы сжали ручку ножа так, что побелели костяшки. – Их Димка просил. Сказал, хочет овощной. – Димка, – передразнила свекровь, – Димка скажет, а ты и рада стараться. А мозгами подумать, где сезон, а где обман? Эти в теплице выращены, одна химия. За спиной свекрови в коридоре неловко переминался Дмитрий. Он уже снял куртку и теперь делал вид, что снимает невидимую пылинку с рукава. Светлана поймала его взгляд, но он тут же уставился в телефон. – В теплице, – повторила Тамара Петровна, проходя в кухню и оглядывая стол. Взгляд зацепился за салатни

– Горшки, – сказала мать и отложила вилку. – Ника, ты в своём уме? Я включила чайник и не обернулась. Скатерть в мелкую клетку лежит на этом столе со дня моего выпускного. За ней мне и объявили: «Мы решили, что ты будешь врачом». Не спросили – объявили. Мне было восемнадцать, и я думала, что так живут все. Прошло двенадцать лет. Скатерть та же. – Я записалась на курс керамики, – повторила я. – Восемь месяцев, по субботам. – По субботам ты ездишь к нам. – Уже нет. Отец перевернул страницу газеты. Он всегда её переворачивает, когда мама начинает такой разговор. Гоша, мой младший брат, сидел в телефоне – ему двадцать четыре, и в этом доме у него пожизненная справка об освобождении. – Тебе тридцать, – мама говорила ровно, тем самым голосом, которым когда-то вела обходы. – Ты терапевт второй категории. – Я знаю, кто я. – Тогда объясни мне, что такое керамика. – Глина, мам. Из неё делают посуду. Она засмеялась. Не зло. И вот это оказалось хуже всего. Мой кабинет – двести шестой, второй эта

Ключи лежали на кухонном столе — три штуки на потёртом кожаном шнурке, который бабушка сплела своими руками лет тридцать назад. А рядом ровной стопкой белели распечатки. Верхняя была обведена красным маркером, жирно, в два круга. «Двушка, Садовая, 14, второй этаж, тёплая, срочно». Ольга так и осталась стоять в куртке, с ведром хризантем у ноги. Пальцы после магазина не гнулись, от рук пахло стеблями и мокрой газетой. Она смотрела на этот красный круг и не могла сделать шаг. Садовая, 14 — это был бабушкин адрес. Тот самый, куда она бегала после школы за смородиновым вареньем. Тот самый, где на кухне пахло свежим хлебом и утюгом, а на подоконнике круглый год стояла герань в жестяной банке из-под кофе. Бабушки Аси не стало в марте. Тихо, во сне, на восемьдесят девятом году. Ольга полгода не могла заставить себя разобрать её шкаф. А объявление уже было готово. С фотографиями. С ценой. — Оль, ты чего в дверях застряла? Сергей вышел из комнаты в домашней футболке, с телефоном в руке.

– Подъём, невестка. Хватит дрыхнуть. Вера вздрогнула и распахнула глаза. Голос был резким, как пощёчина мокрым полотенцем. Свекровь стояла в дверях спальни, уперев руки в бока. Короткое летнее пальто цвета хаки, безупречная укладка, взгляд цепкий, как у сотрудника паспортного стола, который уже решил, что вы что-то скрываете. – Я вам ключи не давала, – выдохнула Вера, натягивая одеяло до подбородка. Час был до неприличия ранний. За окном только-только серело. Галина Петровна усмехнулась и шагнула ближе, рассматривая её, как горничная рассматривает чужую неубранную кровать. – А мне ключи и не нужны. У меня свой комплект, я же не в гости пришла. Я хозяйка, забыла? Вставай, будем проводить ревизию. Она развернулась на каблуках и зацокала в коридор. Вера слышала, как щёлкают выключатели, как открываются дверцы шкафов. Поднялась, сунула ноги в домашние тапки. В висках стучало. Вчера она легла в три ночи: делала фигурки из мастики для детского торта, срочный заказ. Каждая минутка сна была на

– Девятый ребёнок, значит, – сказала начальник поезда, не отрывая взгляда от экрана телефона. – А проблем у тебя, судя по всему, ещё больше, чем детей. Она сидела в своём купе, пахнущем дешёвым кофе и бумажной пылью. На столе перед ней лежала моя жалоба, распечатанная на трёх листах. Я стояла у двери, придерживая сползающую с плеча лямку сумки, в которой лежали билеты на всех нас, паспорта и справка из собеса. Прошло уже сорок минут с тех пор, как поезд тронулся от перрона. Я ждала её с восьми утра, потому что вчера ночью в нашем плацкарте не работал биотуалет, а утром проводница хлопнула дверью перед самым носом, когда я попросила помочь с коляской. Начальник поезда появилась только сейчас, прошла мимо меня, не поздоровавшись, и закрылась в своём служебном купе. – Вы понимаете, – начала я, – у нас билеты на верхние полки. Двое грудных, трое дошкольников. Я не могу их поднять наверх, а проводница сказала, что поменять места можно только через вас. Женщина наконец подняла голову. Ей

– Ты, я смотрю, завела себе не только иголки, но и неплохой аппетит на чужое, – прозвучало с порога кухни вместо приветствия. Запах табака ещё не успел выветриться после её ухода, а она уже стояла в дверном проёме, одетая в своё неизменное мышиного цвета пальто, и смотрела на меня с плохо скрываемым торжеством. Моя герань, которую я растила с черенка, тряслась у меня в руках, осыпая лепестки на линолеум. Тамара Петровна, моя свекровь, вздёрнула подбородок. – Здесь будет стоять фикус, – заявила она, ставя на стол пакет с луковицами. – Он лучше впитывает сырость. А этот твой ботанический сад – рассадник мошек. Мне, пожилому человеку, замучилась их ловить. Она говорила это спокойно, как о деле решённом, и прошествовала к окну, по-хозяйски раздвигая занавески, которые я вчера повесила. Я стояла босиком на прохладном полу и смотрела на пустой подоконник, где ещё утром зеленели мои растения. Два горшка с геранью, один с «тещиным языком» и маленькая мята. Всё это было выброшено в мусорный ба

Через две недели Вера стояла у окна в своей квартире. За стеклом моросил дождь, но впервые за долгое время ей было всё равно на погоду. На столе лежал конверт с билетом на поезд. Она так и не поехала к морю. Путёвка сгорела, а деньги за неё вернуть не удалось. Но рядом с билетом лежало письмо из профсоюза. Они признали нарушения и потребовали от руководства подстанции провести проверку. Зинаиду Павловну отстранили на месяц. Свету уволили по статье за подлог графика. Вера знала, что её саму уже никто не вернёт на прежнюю работу, но ей было всё равно. К ней пришёл Николай. Он мялся на пороге, держа в руках пакет с яблоками. – Вера, я пришёл извиниться. Не за Аллу. За себя. Я молчал всё это время. Ты прости меня. – Я не могу тебя простить, – тихо ответила она. – Но я ценю, что ты пришёл. – Ты уезжаешь? – Да. В другой город. Сниму квартиру, найду работу. Мне надо начать заново. – А как же Алла? – А что Алла? Она живёт так, как жила. Просто теперь ей некому звонить в час ночи. Николай хотел

– И куда, говоришь, полетели эти восемь тысяч? Голос Артёма был спокоен, даже слишком. Ира стояла к нему спиной, домывала тарелку, а он сидел за кухонным столом, листая выписку на телефоне. Вопрос прозвучал буднично, но спина сама собой выпрямилась. Она выключила воду. – Это за садик. Мы же решили подать заявление в частный, ты сам сказал – давай попробуем. – Я сказал «подумать», Ир. Подумать – не значит пойти и отдать первый взнос. Она медленно повернулась. Он смотрел на неё не зло, скорее устало. Муж снял очки, потёр переносицу. Рядом с ним лежала маленькая чашка с недопитым чаем, на краю которой висел ярлычок с ниткой, и это тоже почему-то выглядело обвинением: ты, мол, и чай нормально заварить не можешь. – Это был бесплатный вариант, – сказала Ира ровно, – мы подавали заявление. Ты же помнишь, что мы это обсуждали. – Это ты обсуждала, – Артём поднял палец, – ты. С мамочками на площадке. А я в этот момент был на работе. Ира прикусила губу. Не хотелось реветь, но где-то под ложечкой

– Ты хоть понимаешь, что ты наделала? – голос свекрови звенел от возмущения. – Мы же договаривались по-семейному, без этих твоих бумажек! Нина стояла в дверях свекровиной кухни, сжимая в руке телефон. На экране еще горела квитанция об оплате. Та самая, которую она только что перевела за коммуналку. Огромная сумма за две квартиры, хотя жила она только в одной. Вторая принадлежала ее сыну, но два года назад муж, Олег, решил сэкономить на налогах. Отцу принадлежала половина родительской двушки, которую они сдавали. И Олег предложил отцу подарить эту половину внуку, их общему сыну Тимуру, чтобы при продаже потом не платить огромный процент. Папа согласился. Это же семья. Нина тогда промолчала. Ей казалось, что это не ее дело. Свекровь, Светлана Петровна, всем руководила, вечно влезала в их бюджет, требовала, чтобы невестка отчитывалась за каждую потраченную сотню. А Олег только отмахивался: «Мама хочет как лучше». И вот теперь, когда Тимуру исполнилось пятнадцать, а Нина случайно нашла