Соседка рассказала

В ту ночь я не спал, потому что у соседей за стенкой гремело и билось стекло. А под утро в дверь забарабанили так, что я слетел с кровати в одних трусах. На пороге стоял участковый и мальчишка лет восьми, босой, в пижамке с медвежатами. Звали его Сёма, и он смотрел на меня снизу вверх такими глазами, что у меня внутри всё перевернулось. — Трофим Палыч, вы соседям кто? — спросил участковый. — Никто. Сосед. Через стенку живу. — Больше у мальчика тут никого. Возьмёте на час-другой? Мать в реанимации. С отцом разбираемся. Я взял. Что мне оставалось. Я тогда жил один уже шестой год. Жена ушла к другому, детей мы так и не нажили, и я привык к тишине. Меня это устраивало. А тут — Сёма. Я налил ему чаю, дал печенье. Он не ел. Сидел на табуретке, болтал ногами и молчал. — Мамку увезли, — сказал вдруг. — А папка её толкнул. Я видел. Я не знал, что говорить. Я вообще с детьми не умею. Поставил вариться пельмени — просто чтоб руки занять. К обеду стало ясно: мать Сёмы, Виолетта, не выкарабкалась.

Дед умер в марте, тихо, во сне. Утром бабушка зашла будить его к завтраку, а он уже остыл. Восемьдесят девять лет. Я приехал на третий день, когда уже отпели и схоронили. Опоздал на похороны из-за командировки в Норильск, и до сих пор себе этого не прощу. Звали меня к деду по-простому — Витька, хотя мне самому уже под пятьдесят. — Разбери ты эту мастерскую, — сказала бабушка. — У меня руки не поднимаются. Мастерская у деда была в кладовке, отгороженной от кухни. Узкий стол, лампа на гнущейся ноге, лупа в глазнице, пинцеты, отвёртки тоньше спички. Всю мою жизнь дед чинил там часы. Соседям, знакомым, незнакомым. Принесут наручные, настенные, ходики с кукушкой — он возьмёт, повертит, скажет «через недельку» и ни копейки не возьмёт. — Дед, ну возьми хоть на чай, — говорили люди. — Идите, идите, — махал он рукой. Сорок с лишним лет. Бесплатно. Бабушка ругалась: — Степан, ты бы хоть деньги брал, пенсия-то крохи. А он только хмурился и молчал. Дед вообще был молчун. Воевал, дошёл до Кёнигсбер

— Раиса Фёдоровна, к вам посетитель, — сказала медсестра и почему-то улыбнулась так, будто знала что-то, чего не знала я. Я лежала в кардиологии, на четвёртый день после приступа. Никого я не ждала. Сын в Норильске, вахта, дочери у меня нет, подруги мои уже больше по кладбищу, чем по гостям. — Какой посетитель? Вы ничего не путаете? — Мужчина. Говорит, ваш ученик. Я преподавала русский и литературу сорок лет. Учеников у меня — целая армия. Половину я уже и в лицо не вспомню. Вошёл высокий мужчина в хорошем сером пальто, лет сорока пяти. Лицо незнакомое. Серьёзное, усталое, но глаза добрые. В руках он держал пакет и что-то ещё, прижатое к груди. — Здравствуйте, Раиса Фёдоровна. Вы меня не узнаёте, конечно. — Простите, нет. Вы у меня учились? — Учился. Один год. В пятом классе. А потом нас перевели. Он сел на табуретку у кровати и положил на одеяло то, что прижимал к груди. Я смотрела и не верила своим глазам. Это была тетрадь. Старая, в зелёный цветочек, потрёпанная по углам. Сорок восе

— Возьми. И ради бога, Серёже ни слова, — Антонина Павловна впихнула мне в карман плаща плотный конверт прямо в прихожей, пока сын завязывал внуку шнурки. Я опешила. Свекровь, которая за три года не сказала мне ни одного тёплого слова, вдруг что-то суёт и шепчет, как заговорщица. — Что это? — тоже шёпотом спросила я. — Дома посмотришь. Не здесь. Меня зовут Рита. Замужем я пять лет, сыну Мишке четыре, и всё бы хорошо, если бы не вот эта женщина с поджатыми губами, которая встречала меня всегда одним и тем же взглядом — будто я пришла обворовать её квартиру. Когда родился Мишка, она приехала в роддом с одним пакетом яблок. Соседку по палате родня завалила цветами, а ко мне зашла свекровь, осмотрела внука и сказала: — На нашу породу не похож. Носом в твоих пошёл. Я тогда ревела в подушку. Серёжа успокаивал: «Мать у меня резкая, но не злая, привыкнешь». Я не привыкла. Я научилась терпеть. Три года я терпела её визиты по воскресеньям. Как она проводит пальцем по полкам — проверяет пыль. Как

Ключи легли мне в ладонь тёплые, будто их только что держали. — Возьми, Лида, — сказала соседка с третьего этажа, Раиса Павловна. — Больше некому. Квартиру теперь сдавать буду, а перед тем прибраться надо. Ты аккуратная, я знаю. Заплачу. Мать её, Зинаида Семёновна, умерла в марте. Тихо, во сне. Я её почти не знала — так, здоровались у подъезда. Старушка маленькая, в синем берете круглый год, всегда с авоськой. Никогда не жаловалась, никогда лишнего не говорила. — А родня? — спросила я. — Какая родня. Я ей не дочь, ты не думай. Племянница. Из Пскова приехала, когда она слегла. Своих детей у Зинаиды не было. Я кивнула. Деньги мне были нужны — после развода кручусь как могу, дочь в институте, всё на мне. Уборка так уборка. Квартира была однушка, на первом этаже, окнами во двор. Запах нежилой уже — пыль, валерьянка, старые газеты. Я открыла форточку, повязала косынку. И тут увидела зеркало. Старое, в деревянной раме, над комодом. А в углу рамы, на гвоздике, висела маленькая мышка. Из бисер

Мёд я ненавидел всю жизнь. С детства. Он у меня в горле застревал — этот вкус деревенских каникул, когда меня сплавляли к деду, потом к отцу, и я день за днём таскал рамки, отгонял пчёл и считал часы до возвращения в город. Отец стоял над ульями, как над иконами. А на меня смотрел так, будто я недоразумение, случайно прибившееся к его пасеке. — Гена, ты опять дым не туда пускаешь. — Я в город хочу, пап. — В город он хочет. Пчела порядок любит. Ты порядок любишь? Я не любил. Я уехал в восемнадцать и почти не возвращался. Звонил по праздникам. Раз в год привозил отцу банку растворимого кофе, которую он не пил, и уезжал на следующее утро. Он умер в марте. Тихо, во сне. Соседка нашла, когда он не вышел к ульям. На похоронах я держался. На девятый день держался. А вот на сороковой, когда мы сидели за столом в его доме, ко мне подошла та самая соседка, Валентина Петровна, и положила передо мной сложенный лист. — Гена, ты прости. Я думала, нотариус тебе сказал. Это копия. Пасеку Михалыч на Се

Я держал трубку и не понимал, кто это. Голос хриплый, чужой. А потом он назвал гараж номер семнадцать — и у меня внутри будто кран ледяной воды открыли. Гараж семнадцать. Кооператив «Сигнал». Там всё и случилось. Мне тогда было тридцать два. У меня была «копейка», которую я собирал по винтику два года, и был друг — Витька Лапин. Мы с ним с первого класса, с одной парты, с одного двора. Дрались с пацанами с соседней улицы — спина к спине. Армию отслужили в разных частях, но письма строчили друг другу через всю страну. Витька был лёгкий человек. Заходил в комнату — и сразу шутка, сразу смех. Меня тянуло к нему, как к печке в мороз. Я-то сам молчун, а он за двоих говорил. И вот в девяносто восьмом всё рухнуло. Завод встал, зарплату не платили по полгода, у меня жена Галя, дочка маленькая, Алёнка. Я подрабатывал, где мог — то грузчиком, то таксовал на своей «копейке». А у меня в гараже лежали деньги. Не мои — тестя. Тесть, Михалыч, продал родительскую квартиру в области и попросил меня под

Я стояла у разбитого окошка предбанника и не верила бумаге в руках. «Свидетельство о праве собственности. Гражданка Снежана Аркадьевна». Это про меня. А баня — Костычевых, чужая, в которой я мылась с пелёнок. — Подпиши отказ, и разойдёмся по-хорошему, — сказала Римма, дочка покойной тёти Гали Костычевой. Лак на её ногтях был цвета свежей крови. — От чего отказаться-то? Я её сорок лет топила, а хозяйкой была твоя мать. — Вот именно. Была. Деревня наша — Лоухино, дворов двадцать, от райцентра час по гати. В детстве баня Костычевых считалась лучшей. Тётя Галя пускала всех: и нас, безотцовщину, и приезжих дачников. Мама моя стирала там, я грелась на полке, пока взрослые судачили о ценах на сахар и о том, кого взяли в правление колхоза. Костычевы уехали в город в восемьдесят шестом. Тётя Галя оставила мне ключ: — Топи, Снежанка, не давай добру пропасть. Вернёмся — спасибо скажем. Не вернулись. Тётя Галя умерла этой весной в городской квартире, на десятом этаже, так и не увидев больше своей

Дождь в тот вечер шёл стеной, будто кто-то наверху опрокинул ведро и забыл закрыть кран. Я стояла на остановке у рынка, прижимая пакет с творогом и яйцами, и считала минуты до сорок седьмого автобуса. Он опаздывал уже на двадцать минут, под навесом набилось человек десять. Рядом со мной притулился старик. Маленький, сухонький, в одном тонком пиджачке, и этот пиджачок на нём был тёмный от воды. Зонта у него не было. Он переступал с ноги на ногу в ботинках, которые давно просили каши. — Дедушка, вы насквозь же, — не выдержала я. — Подвиньтесь под навес-то. — Да куда уж теснее, дочка, — он улыбнулся, и в этой улыбке не хватало двух зубов сверху. — Я постою. Мне до Песочной, там сын встретит. Песочная — другой конец города. Час с пересадкой. Автобус мой подошёл первым. Сорок седьмой вынырнул из дождя, обдав нас веером из лужи. Я шагнула к дверям и вдруг остановилась. Сама не знаю почему. Оглянулась на старика — как он стоит, мокрый, один, и ждёт автобус в другую сторону. — Держите, — я сун

Это случилось в марте, на промёрзлом перроне в Бологом. Я бежала на свою электричку и чуть не сбила с ног подростка, который стоял у кассы и плакал — без звука, просто тёк, как сосулька. — Ты чего? — спросила я, хотя у меня было ровно три минуты. Он мотнул головой и отвернулся. Лет четырнадцать, в куртке не по сезону, с рюкзаком, на котором болталась бирка детдома. Я знаю эти бирки. Я двадцать лет проработала нянечкой, насмотрелась. — Деньги украли? — догадалась я. Он кивнул. И сказал тихо, будто стыдился: — Я к маме ехал. В Тверь. Её в больницу положили, а у меня вытащили всё в тамбуре. Меня теперь обратно отправят, в интернат, я даже билет не куплю. Меня зовут Зоя Тарасовна. Мне тогда было сорок шесть, и в кошельке лежали две тысячи — вся зарплата за полмесяца, которую я везла домой, чтобы отдать за квартиру. Электричка моя пискнула и закрыла двери. Уехала. — Подожди тут, — сказала я. И пошла к кассе. Я купила ему билет до Твери. Сунула в карман куртки сдачу — рублей триста. И ещё, п