Честный суд: Истории женщин

– Больничный не подтверждён системой, Вера Николаевна. Нет подтверждения – нет выплаты, – Сергей Павлович пододвинул ей расчётный листок, не поднимая глаз. – Всё, что положено за отработанные дни, вы получили. Остальное не ко мне. Вера смотрела на листок и не могла найти нужную строку. Три недели после операции, дренаж, швы, уколы по часам – и пустое место там, где должна была стоять оплата больничного. Почти пятьдесят тысяч, на которые она рассчитывала до копейки. – Как не подтверждён? Мне в больнице сказали, что лист электронный, что он сам уходит в фонд. Я даже номер записала, вот он, в телефоне. – Вот и обращайтесь в фонд, – директор наконец поднял голову. Смотрел устало, как на надоевшую просительницу. – Я вам не собес, Вера Николаевна. Система не подтвердила – значит, где-то ошибка. У врачей, у фонда. Я откуда знаю, как у них там всё устроено. Алла Борисовна, бухгалтер, сидела за соседним столом и очень старательно перекладывала папки. За девять лет работы в салоне Вера впервые в

Артур произнёс это громко, на весь зал, даже не обернувшись в сторону Кати. Он стоял в передней части помещения, демонстрируя следующую асану, а две беременные женщины, которые сидели рядом с героиней, тут же повернули головы на голос. Катя замерла на коврике, прижав ладонь к низу живота. Боль была резкой, простреливающей – не растяжение, а что-то другое, глубокое и пугающее. – Артур, я серьёзно, – она попыталась говорить спокойно, но голос дрогнул. – У меня тянет внизу. Сильно. Можно я просто посижу? Инструктор выдохнул, словно его отвлекли от важного дела. Он подошёл, присел рядом, взял её за колено и попытался развернуть в прежнее положение. – Это матка приходит в тонус от непривычной нагрузки, – сказал он уже тише, но без тени беспокойства. – У всех так. Через пять минут отпустит. Давайте-ка ещё раз, медленно. Поза бабочки. Раз, два, три – колени в пол. Катя сжала зубы. В группе занимались восемь женщин, все с разными сроками, но ни одна не жаловалась. Она видела краем глаза, к

Анна стояла на лестничной клетке с ключом в руке – тем самым, который не подошёл к замку. Она попробовала трижды, думая, что заело. Потом заметила: замок новый. Медный, блестящий, с гравировкой «Cisa». – Я здесь живу, – голос прозвучал глухо. – Это моя квартира. Где Игорь? Женщина переложила ребёнка с одного бедра на другое. Мальчик лет трёх сразу захныкал, потянулся к матери. – Не знаю никакого Игоря. Мы снимаем у хозяина. Договор заключён три дня назад. Оплатили за полгода вперёд. Вот, смотрите. Она отошла в прихожую и вернулась с пластиковой папкой. Внутри – свежий договор найма, распечатанный на принтере. Анна пробежала глазами по строчкам. В графе «Наймодатель» стояла подпись мужа и его паспортные данные. Дата – третье число. Сегодня седьмое. – Это какая-то ошибка, – Анна сунула женщине папку обратно. – Квартира куплена в ипотеку, мы платим её уже десять лет. Я здесь живу двенадцать лет. Вот мои вещи там, внутри. Женщина покачала головой. – Ваших вещей тут нет. Хозяин сказа

Торопов стоял, уперев руки в бока, и смотрел сверху вниз на Веру Андреевну. Она только вышла из своего старенького «Соляриса», даже дверь закрыть не успела. Машина была припаркована на обочине, мимо пролетали редкие автомобили, свет фар выхватывал из темноты мокрый асфальт и форменную куртку инспектора. – Вы ошибаетесь, – голос прозвучал тихо. – Я не пью. Вообще. У меня родительское собрание было, в школе. Еду домой. Торопов хмыкнул и покосился на стажёра Димку, который мялся у патрульной машины. Димка отвёл глаза. – Все так говорят, – инспектор достал из кармана алкотестер. Старый, потёртый, с треснутым корпусом. – Давай, дуй. И без фокусов. Вера послушно взяла мундштук. Выдохнула. Прибор пискнул. Торопов поднёс его к свету фар, вгляделся в экран и довольно кивнул: – Ну вот, пятьдесят сотых промилле. Понятые не нужны, камера на патрульной всё пишет. Сейчас протокол составим. – Как пятьдесят? – она отшатнулась. – Я же говорю, не пила. Дайте мне свой прибор, ваш, наверное, сломан.

Ворота колонии открылись в шесть сорок три утра. Дмитрий вышел с небольшим рюкзаком за плечами, в котором лежали письма, старая шариковая ручка, пара книг и папка с материалами дела. Позади остались бетонный забор, колючая проволока и серые бараки, которые снились почти каждую ночь. Впереди – серая полоска асфальта, уходящая к трассе, и небо, которое показалось слишком широким после восьми лет ограниченного пространства. На обочине стояла старенькая «Лада». Рядом с ней – Аня. Похудевшая, бледная, в джинсах не по размеру. За восемь лет они виделись всего несколько раз, да и то через стекло, под присмотром конвоя. Сейчас, стоя друг напротив друга, оба не знали, что сказать. – Привет, Дим. – Привет. Обнялись неловко, скованно. За эти годы он отвык от прикосновений. В машине Аня включила зажигание, и старенький мотор закашлял, прежде чем завестись. Поехали молча. За окном проплывали поля, потом дачные посёлки, потом первые многоэтажки. Город изменился за эти восемь лет: новые торговые цент

– База клиентов была общей. Я забираю тех, кого привёл лично я. Антон произнёс это спокойно, даже не отрывая взгляда от экрана телефона. Напротив него, через стеклянный стол переговорной, сидела Вера. За окнами темнел город, в офисном здании гасли огни. Где-то на другом конце коридора слышался смех уборщицы. А здесь, в комнате с прозрачными стенами, рушилось то, что они строили пять лет. – Ты понимаешь, что говоришь. – Голос дрогнул, но удержался. – Клиенты – это собственность компании. Не твоя, не моя. Общая. – Общая? – Антон поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку. – Вера, давай начистоту. Кто ездил на переговоры. Кто сидел ночами, допиливая продукт под конкретного заказчика. Кто в шесть утра вылетал в другой город, чтобы лично пожать руку клиенту. Ты или я. Она молчала. В горле стоял ком, но она не плакала – давно отучилась. За пять лет ведения бизнеса слёзы сменились цифрами, а обиды – отчётами. Но сейчас, глядя на человека, с которым начинали в съ

– Я и так много сделала для компании. А меня не ценят. Кира положила на стол заявление об уходе. Лист бумаги, пара строк – и всё, что Ольга строила шесть лет, вдруг стало шатким. В офисе пахло остывшим кофе и вечерней пустотой: сотрудники разошлись час назад, только охранник внизу ждал, пока погаснет свет на четвёртом этаже. За окном моросил майский дождь, капли рисовали на стекле кривые дорожки, и Ольга смотрела на них, не в силах поднять глаза на ту, с которой делила победы и поражения. – Кира, ты же несерьёзно. Давай поговорим. Я могу пересмотреть условия, повысить тебе оклад, сделать партнёром. – Партнёром? – Кира усмехнулась, поправила ремешок дорогой сумки на плече. – Шесть лет я слышала это слово, но дальше разговоров дело не шло. Ты всегда говорила «потом». А «потом» не случилось. Ольга встала из-за стола. Пальцы дрожали, но голос она удержала ровным. В этом кабинете они пережили два кризиса, выиграли тендер против крупного холдинга и запустили проект, который принёс им обоим п

– Деньги ушли на организацию. Артур произнёс это спокойно, даже не отрывая взгляда от монитора. Только пальцы быстрее застучали по клавиатуре – счёт фактуры какой-то, звонок на параллельной линии, кофейная чашка с логотипом фонда. Он выглядел не как человек, который только что признался в растрате, а как менеджер среднего звена, отчитывающийся о квартальных показателях. Марина стояла напротив, переминая в пальцах край шёлкового платка. В офисе пахло дорогим кофе и каким-то цитрусовым освежителем. На стенах висели благодарственные грамоты, фотографии счастливых детей, вылеченных на средства фонда, и даже пара её собственных картин – репродукции, которые она подарила после того самого аукциона. – Как это – на организацию. – Голос прозвучал глухо. – Триста тысяч от трёх моих картин, я сама сидела в зале. «Полевые цветы» ушли за сто двадцать, «Осенний вечер» – за девяносто, «Туман» – за девяносто. Я своими глазами видела, как люди поднимали номера. Артур наконец оторвался от монитора. Посм