Лида | деревенские судьбы

Собака у деда завыла – не залаяла, а завыла, тонко, глядя вниз по реке. Ульяна не разогнулась. Она стояла по колено в холодной воде у берега и обеими руками тянула из воды плетёную ловушку с рыбой. Ловушка шла тяжело, упиралась. Внутри бился хариус, два ли, три, и на дне ворочалось что-то тёмное. Руки сразу закоченели. Ульяна выбрала рыбу, поправила ловушку, опустила её обратно и придавила камнем. Пар от воды садился на платок, на ресницы. И тогда пришёл звук – по воде, из-за поворота, ровный, железный, какого на Теси не слыхали. Мотор. Река несла сверху бурый лёд, куски коры, целые деревья с вывернутым корнем, а поверх всего шёл он. На угоре смолк дед Корнилий. Он правил косу, хотя косить было ещё нечего, – а тут опустил руки. Глаза его к весне почти совсем ослепли. – Ульяша, – сказал он негромко, не оборачиваясь. – Кто там. Из-за поворота вышла лодка. Тяжело гружённая, она шла против течения, и на носу, расставив ноги, стоял человек в брезенте, глядел на берег из-под ладони. – Лодка,

Коля вернулся в апреле, в самую распутицу, когда дорога от поворота раскисла в чёрную грязь и с крыш день и ночь текло. Инна увидела его из окна первой, когда сидела за шитьём. По раскисшей улице шёл человек в знакомом полушубке, с тем же мешком за плечом, с каким уходил осенью. Шёл он теперь не задами, не крадучись вдоль плетней, а прямо, посерёдке улицы, у всех на виду. Значит, насовсем. Значит, по-людски, как и обещал под тот Новый год, которого будто и не было. НАЧАЛО ТУТ Сердце у неё ёкнуло и оборвалось. Вот оно, то самое, чего она ждала и чего боялась всю долгую зиму, – идёт по грязи ей навстречу. Сейчас всё и решится. В один час, а то и в одну минуту всё, что копилось с осени, – и суд её, и отобранное обратно имя, – повернётся так или эдак, смотря по тому, что скажет сейчас этот идущий по улице человек. Инна не выбежала встречать. Осталась у окна, положив ладонь на живот, что уже чуть круглился под кофтой, и смотрела, как её муж отворяет ту самую калитку, которая не отворилась п

К февралю тепло из дома ушло. Не то, что копилось в печи от вечерних дров, – а то, другое, что с таким трудом наладилось между ними за короткий тот декабрь. Свекровь больше не оставляла на загнетке недопитого молока, не спрашивала по вечерам, тепло ли Инне у окна. Не то чтоб гнала или бранила. Она просто отодвинулась обратно, за ту черту, где стояла осенью. И оттуда глядела. Глядела то и дело, украдкой и не украдкой: как Инна воротит нос от запаха топлёного сала, как оправляет на себе кофту, будто та уже жмёт. НАЧАЛО ТУТ А имя пропало вовсе. То «Инна», что свекровь выговорила под Новый год, пробуя слово на вес, будто взяли назад и спрятали. Снова было «подай», «принеси», «ты». И та же голая пустота на месте имени, к которой Инна привыкла ещё осенью. Она слышала эту пустоту и молчала. Знала, отчего пустота вернулась, и давно её ждала – с той ночи, как вывернуло её у крыльца. Долго свекровь не начинала разговора. Ждала чего-то – верно, хотела увериться до конца, чтоб уж наверняка. И одна

Странным вышел тот декабрь. День стал короткий, а вражда в доме против всякого ожидания пошла на убыль. Метели заваливали избу по самые окна, дорогу до сельпо приходилось протаптывать заново чуть не каждое утро. Жили тесно, экономя и дрова, и слова. В такой тесноте либо загрызёшь другого насмерть, либо притрёшься. Они притирались, и Инна сама не заметила, когда это началось. НАЧАЛО ТУТ Свекровь теперь, уходя в школу, оставляла Инне не приказ, а полстакана недопитого молока на печи. Инна, встречая её затемно, держала печь протопленной и чугунок горячим. Друг другу они этого не говорили. Просто делали. По вечерам садились к одной лампе – Ксения Андреевна с тетрадями, Инна с чьим-нибудь недошитым платьем. И лампа была уже одна, а не две. На керосине, так выходило дешевле. Только ли на керосине, ни та ни другая не спрашивала. Провизия к концу декабря пошла на убыль. Картошки в подполе оставалось меньше половины закрома, мука в ларе просела. А денег Коля так и не прислал. Как-то вечером све

Как только Коля уехал, свекровь разделила дом. Инне достались двор, вода, дрова и растопка; себе Ксения Андреевна оставила корову да школу. К октябрю ударили заморозки. Лужи во дворе к утру затягивало ледком, тонким, как слюда, и Инна, выходя затемно, слышала, как он хрустит под валенком свекрови у хлева. НАЧАЛО ТУТ Будить её перестали. Прежде Ксения Андреевна гремела подойником в сенях, чтобы поднять невестку; теперь не гремела – незачем было: Инна и так вставала первой. – Воду носи с вечера, – сказала она в первое же утро. – Утром некогда. – Хорошо. И носила. Растопку колола так, что топор уже не вихлял в руках, а вчерашний волдырь затвердел в мозоль. Печь топила с умом, чтобы к дойке в избе делалось тепло. Похвалы за это не было ни разу, да Инна и не ждала. Молчание в доме сделалось другим. При Коле оно стояло ради Коли, чтоб не при нём. Теперь их было двое, и молчание висело между ними голое, как тот ледок на луже: наступишь – хрустнет. Денег у Инны оставалось немного. Городские, ч

У калитки стояла женщина в тёмном платке – не старая ещё, прямая, руки сложены под грудью, – и калитку не открывала. Инна шла к ней последние сто шагов деревенской улицей, в городских туфлях, уже просивших каши, и видела: навстречу свекровь не сойдёт. Автобус из района довёз только до поворота, дальше пять километров пешком. Коля всю дорогу нёс чемодан и её швейную машинку, перехватив под мышку, как полено. Машинку Инна не отдала бы никому, но руки затекли, и она уступила. – Мама, – сказал Коля и поставил чемодан. – Вот. Это Инна. Женщина перевела взгляд с туфель на подол, потом на машинку, потом на лицо. – Проходите, – сказала она куда-то в сторону дома. – Наследите. Инна переступила через порожек сама. В сенях пахло сухими травами и кислым, дежой, наверное. Половицы были мыты добела, и на них было жаль ступать грязным каблуком. – Здравствуйте, Ксения Андреевна, – сказала Инна. Свекровь уже гремела заслонкой у печи и как будто не расслышала. Коля потоптался на пороге, поглядел на жену

Зерно раздавали в четверг, после обеда. Антонина пришла к амбару, когда подвода Кузнецовых уже выезжала со двора – пять мешков в кузове, завязанных бечевой. Кузнечиха сидела на краю, придерживала крайний рукой. Пять мешков на двоих. Мужик и баба, оба трудоспособные. У дверей стоял Григорий Степанович с табелем под мышкой, на обложке старое чернильное пятно. Бригадир листал, не поднимая головы. – Ковалёва. Сто сорок семь дней. Кладовщик Фёдор вынес три мешка, поставил в ряд у стены. Антонина подняла первый, взвесила на руках – пуда три, может три с половиной, второй оказался легче, а третий, самый тяжёлый, подмокший снизу, пахнул прелью через рогожу. – Этот сырой, – сказала она. – Какой есть, – ответил Фёдор и отвернулся к складу. Мешки она перевязала, затянула узлы потуже, погрузила на тележку. Люська ждала за углом, держала младшего Пашку за руку. – Мам, чего так мало? – Домой давай. Люська взялась за ручку тележки рядом, и они потащили втроём – мать, дочь и тележка, по мёрзлой колее,

Новость Вера услышала от Клавдии, и была она такая, что та сперва села, а потом уже сказала: Крайновы на святки зовут гостей. Полный дом зовут, полдеревни. Марья Тихоновна сама ходила по дворам, приглашала, прямая, в выходном платке, и деревня тихо ахала ей вслед: десять лет этот дом не открывался ни на какие праздники. К тому времени и с кордона пришли добрые вести: Аксинью вернули домой с оказией, без ножа обошлось, продержали две недели, велели диету и не таскать вёдра. С той же оказией Вере передали кулёк сушёной малины и поклон, «докторке от спасённой», и Клавдия, принимая кулёк, проворчала растроганно: вот же неугомонная, ей лежать велено, а она малину шлёт. *** Изба Крайновых в тот вечер не узнавалась: горели все лампы, пахло пирогами, тесно было от людей и тепла. Пришли Лобовы, отец с дочерью, пришла Люба с Гошей и Мишкой, который уже ходил и топал по половицам, как хозяин; пришли Комлевы, Клавдия в новом платке, Фрол, Санька, притихший от торжественности. Марья Тихоновна, прям

– Вера Андреевна! Тётка Аксинья с кордона помирает! Санька ввалился в ФАП под вечер, обмёрзший до бровей, и голос у него за этот год сломался, пустил петуха на верхней ноте. Вера уже поднималась, уже тянулась к халату. – Толком. Что с ней? – С обеда скрутило, за правый бок держится, зелёная вся, рвёт её. Обходчик меня погнал: скачи, говорит, за докторкой, не дай бог помрёт. Я по льду, по зимнику, вешки уже стоят! Острый бок, рвота, зелень в лице. Вера прикинула: похоже на печень, на пузырь. Тут банками не обойдёшься, тут в район надо, и быстро. – Клавдия, останешься на пункте. – Она застёгивала укладку, проверяя на ощупь: платифиллин, шприцы, всё на месте. – Гошу с газоном можно? – Гошка в Сосновске, в рейсе, до утра не будет, – отозвалась Клавдия. – Кого другого посылать? Вера застегнула последний ремешок и сказала то, что год назад сказала за неё Клавдия: – Степана Крайнова позовите. Быстро. *** Степан пришёл скоро, уже в полушубке, одетый на выезд, будто с вечера знал, что позовут.

«ОПЕРАЦИЯ ПРОШЛА УСПЕШНО ПОДРОБНОСТИ ПИСЬМОМ ЛОБОВ» Листок в клетку, писанный под телефонную диктовку чужим круглым почерком, принесли Вере прямо на приём, и очередь, забыв про свои давления и поясницы, выдохнула разом, одной грудью. Вера прочла три казённых слова, потом ещё раз, и ей пришлось отойти к окну, будто там было светлее. Отчего это казённые слова бывают иногда счастливее любых других? Первой новость унесла Секлетея, семеня и придерживая платок, и к вечеру телеграмму знала наизусть вся Черемшанка. Клавдия перекрестилась на угол, где ничего не висело, и сказала своё «дай бог» таким голосом, что оно прозвучало как «слава богу». *** Письмо пришло через неделю, второе лобовское за эту осень, и было оно короче первого и совсем другое. Про операцию – три строки, про врачей – две, с фамилиями, чтоб Клавдии знать, за кого молиться. А дальше рапорт ломался: «Ходит по коридору, румяная, всех строит: сестричек, нянечек, меня. Сестра говорит: характер – вся в меня. Пусть в меня. Лишь бы