Мистические истории

Меня зовут Павел Андреевич Ковалёв, мне сорок девять лет, и я работаю поваром в столовой при текстильной фабрике на улице Дзержинского. Не в ресторане, не в кафе — в обычной заводской столовой, где кормят по расписанию, где алюминиевые вилки стоят в гранёных стаканах, а суп разливают по тарелкам с эмалированной каймой. Я пришёл сюда двадцать два года назад, сразу после армии, и с тех пор моя жизнь состоит из кастрюль, плит и меню на неделю, которое я составляю каждую пятницу. Столовая занимает первый этаж старого корпуса — того самого, где ещё до революции была ткацкая мануфактура купца Барсукова. Потолки высокие, окна огромные, но свет в них почти не проникает: снаружи их заслоняет пристройка с котельной. Поэтому даже в полдень в обеденном зале царит полумрак, и я всегда держу включённым свет над раздаточной линией. Летом он кажется лишним, зимой — спасительным, но я включаю его круглый год, потому что привык. Привычка — вообще главное в моей работе. Привычка чистить плиту в конце см

Дневник нашла в старом шкафу, когда разбирала вещи после переезда. Тётя Оля умерла три года назад, квартира стояла запертой, и я, единственная родственница, приехала её разбирать. Мне сорок один год, я работаю бухгалтером в логистической компании, и вся моя жизнь до этого момента состояла из цифр и отчётности. Мистикой я никогда не интересовалась, в приметы не верила, да и теперь не верю — но то, что я прочитала в тетради, не выходит у меня из головы. Тётя Оля всю жизнь проработала лифтёром. Не в новостройках, а в старом девятиэтажном доме на улице Титова, где лифт ходил с лязгом, а между этажами пахло машинным маслом и пылью. Она знала свой лифт так, как хирург знает руки. Могла на слух определить, на каком этаже остановилась кабина, сколько человек в неё вошло, и куда они едут. Она говорила: «Лифт — это не железо. Лифт — это привычка. Он привыкает к людям». Я нашла её записи в школьной тетради в клетку. Почерк ровный, аккуратный, как у всех людей её поколения. Первая запись датирова

Меня зовут Виктор Павлович Смирнов, мне пятьдесят три года, и я работаю в отделении «Почты России» на улице Гоголя. Не в том новом отделении с электронной очередью и кофейным аппаратом, а в старом, где пахнет сургучом и бумажной пылью, где на подоконнике лежит журнал учёта за прошлый год, а под стойкой стоит коробка с запасными ручками. Я оператор. Тридцать два года я выдаю пенсии, принимаю коммунальные платежи, оформляю подписки на газеты и журналы. Последние полгода я замечаю странность. Каждую пятницу, ровно в шестнадцать сорок, в отделение заходит мужчина. Он не похож на постоянного клиента: не здоровается, не смотрит в глаза, идёт прямо к моему окну, кладёт на стойку квитанцию и молча ждёт, пока я её обработаю. Квитанция всегда одна и та же — подписка на журнал «Юный техник» на имя Петровой Марии Петровны, квартира 12, дом 7 по улице Кузнечной. Адрес мне знаком: это двухэтажный дом барачного типа, который расселили ещё в две тысячи десятом. Я сам помогал выносить оттуда мебель, к

В четверг, ровно в четырнадцать ноль пять, я обнаружил в своей сахарнице кубик, которого там быть не могло. Он лежал на самом верху, поверх двух привычных кусков — аккуратный, гранёный, чуть крупнее остальных, с едва заметной трещинкой на верхней грани. Я работаю машинистом по стирке в прачечной самообслуживания на улице Куйбышева, мне сорок шесть лет, и я знаю свои привычки так же хорошо, как знаю шипение пара в барабанах. Сахар я покупаю одной и той же коробкой в «Магните» на углу, по двести двадцать рублей, и пересыпаю в жестяную банку с надписью «Соль», потому что банку для соли я потерял ещё в позапрошлом году. Никаких трещинок. Кубик был чужой. Я тогда не придал этому значения. Мало ли. Соседка по тамбуру, тётя Люба, иногда заходит попросить то соли, то спичек, то закрутку для банки. Может, перепутала. Может, обронила. Я бросил кубик в чай, размешал, выпил и ушёл на смену. Прачечная у нас не простая. Точнее, простая, но старая. Здание тысяча девятьсот шестьдесят второго года по

Дорогая редакция, пишу вам, потому что не знаю, к кому ещё обратиться. Меня зовут Нина Аркадьевна Соловьёва, мне пятьдесят восемь лет, и последние полгода я работаю администратором в гостинице «Уралочка» на улице Куйбышева. Это не та гостиница, что в центре, с мраморной лестницей и швейцаром, — это старая четырёхэтажная коробка на окраине, где останавливаются командированные, водители дальних рейсов и иногда студенты-заочники. Я сижу за стойкой в холле, выдаю ключи, принимаю оплату, заполняю журнал. Работа простая, спокойная, я привыкла. Но дело не в работе. Дело в каталоге. У нас в подсобке, за стойкой, стоит деревянный ящик из-под чая — большой, с откидной крышкой и металлическими уголками. В нём хранятся карточки гостей: плотные картонные прямоугольники, где указаны фамилия, номер комнаты, дата заезда и дата выезда. Это старый архив, ещё с восьмидесятых, когда гостиница называлась иначе и была ведомственной. Компьютер у нас тоже есть, но старые карточки никто не выбросил — директор

В понедельник я пришёл в поликлинику к восьми утра, чтобы взять талон к неврологу, и увидел, что моя фамилия уже в списке. Не в конце, не в середине — третьей строкой, аккуратным почерком, будто писали под линейку. Я живу один, никому не поручал записываться, и в этой поликлинике не был четыре года. Я перечитал список. Передо мной стояли две фамилии, обе мне незнакомые. А напротив моей, в графе «жалобы», было написано: «тяжесть в затылке по утрам, шум в ушах, чувство, что кто-то стоит за спиной». Всё верно. Всё до последнего слова. Я оторвал взгляд от бумаги и посмотрел на очередь. Человек десять — обычные люди, с сумками, с термосами, с детьми. Никто не смотрел на меня. Я подошёл к регистратуре и спросил, кто меня записал. Женщина за стеклом — молодая, с усталыми глазами — подняла бровь и сказала: — Вы сами записались. Вчера в шестнадцать сорок. Через терминал. Вот подтверждение. Она развернула ко мне экран. На нём была фотография — я, стоящий у терминала, спиной к камере. Время: шес

Я работаю настройщиком в музыкальном магазине на углу Гоголевской и Розы Люксембург. Не в том новом салоне с кофейней и витринами, где продают синтезаторы и гитары для подростков, а в старом помещении с высокими потолками и лепниной, которое помнит ещё граммофоны. Мне пятьдесят шесть лет, тридцать из них я чиню пианино и рояли, и за это время я привык к тому, что музыкальные инструменты живут своей, отдельной жизнью. Магазин закрывается в восемь. Свет гаснет, охранник Семён Иванович включает сигнализацию, и до утра никто не заходит внутрь. Я знаю это точно, потому что сам ставлю инструменты на ночь: поднимаю крышки, расправляю клапаны, слежу, чтобы не было сквозняка. У меня есть свой ритуал — обхожу зал, касаюсь каждого инструмента ладонью, будто говорю «до завтра». И они отвечают — не словами, конечно, а тем особым молчанием, когда дерево и металл замирают в ожидании. Первое изменение я заметил в четверг. Рояль «Николай Рубинштейн», стоявший у окна, был настроен в понедельник, и я по

Меня зовут Игорь, мне тридцать восемь, и я работаю в пункте проката на улице Крупской. Это не тот пункт, где выдают дрели и перфораторы для ремонта — хотя дрели у нас тоже есть. Наш пункт специализируется на вещах, которые люди приносят и не забирают. Мы официально называем это «камерой хранения забытых предметов», но на самом деле это склад чужих жизней. Я пришёл сюда четыре года назад после того, как закрылась контора, где я пятнадцать лет проработал логистом. Развёлся, переехал в съёмную однушку на Крупской, устроился сюда. Работа простая: принимаю вещи, выдаю квитанции, веду журнал. Люди приходят, оставляют что-то, платят за хранение, потом забирают. Или не забирают. За четыре года я понял: люди забывают вещи не случайно. Они оставляют их здесь, потому что не знают, что с ними делать. Не могут выбросить, не могут оставить дома, не могут отдать. И тогда приносят нам. Самое странное началось в прошлый вторник. Я сидел за стойкой, пил чай из термоса и читал старый детектив, когда в д

Меня зовут Сергей Ильич, мне пятьдесят два года, и последние одиннадцать лет я работаю вахтёром в конструкторском бюро на улице Кирова. Работа простая: сижу на входе, отмечаю приход и уход сотрудников, выдаю пропуска посетителям, веду журнал. Бюро занимает три этажа старого здания с широкой лестницей и высокими потолками, где эхо живёт дольше, чем люди. Я знаю всех, кто здесь работает, по именам и по походке. Знаю, кто приходит первым, кто уходит последним, кто пьёт чай в буфете, а кто — прямо на рабочем месте. Всё началось в понедельник, когда я нашёл на подоконнике рядом с моим столом бумажный номерок. Обычный номерок, какие выдают в гардеробе: картонный прямоугольник с цифрой «семнадцать», пробитой компостером. Только гардероба в нашем бюро нет. Никогда не было. Сотрудники вешают пальто на спинки стульев или оставляют в шкафу у входа, но никаких номерков мы не выдаём. Я подумал — кто-то пошутил. Положил номерок в ящик стола и забыл. Но на следующий день на том же подоконнике лежал

Дождя не было уже три недели, когда Пётр Ильич впервые заметил стойку с зонтами. Она стояла у входа в парк — простая металлическая конструкция с восемью крючками, на которых висели зонты. Все разные: чёрный, синий в клетку, прозрачный, красный, зелёный, ещё один чёрный, бежевый и жёлтый. На табличке, прикрученной к стойке, было написано от руки: «Выдаёт садовник. Вторник, с четырёх до шести». Пётр Ильич работал сторожем в этом парке уже пятый год. Парк был небольшой — всего три аллеи, пруд с утками, детская площадка и старая летняя эстрада, где по выходным иногда играл духовой оркестр. Пётр Ильич знал каждый куст, каждую скамейку. И он точно знал, что никакой стойки с зонтами здесь никогда не было. Он подошёл ближе. Зонты выглядели новыми, но не магазинными — у них были деревянные ручки, отполированные до мягкого блеска, и спицы, покрытые лаком. Пахло от них почему-то скошенной травой и немного — речной водой. На табличке ниже, мелким почерком, было добавлено: «Берите, если нужен. Вер