Грань безумия | Мрачные истории

У каждого есть теплые и чистые воспоминания из детства. Для меня это старый деревянный дом бабушки — огромный, ветхий, но удивительно светлый. Помню просторную столовую, парное молоко в крынке и ломоть свежего хлеба с медом, который отливал янтарем и пах просто невероятно. Мокрый сосновый пол после мытья, источающий густой, резковатый аромат влажной древесины и смолы. Комнаты казались нам, маленьким, настоящими лабиринтами — как же здорово было носиться там, играть в прятки и со смехом улепетывать от бабули, когда она начинала ругаться за излишний шум. И, конечно, чердак. Самый загадочный уголок во всем доме. Там хранились горы забытого хлама, стояли коробки со всякой всячиной и мои детские «тайники» с самыми ценными сокровищами. Отличное место для игр! Чердак по очереди становился то полем сражения, то непроходимой чащей, то мегаполисом... кем мы его только не воображали. А когда начиналась гроза, мы тащили туда свечи, укутывались в одеяла и травили страшилки, вздрагивая от раскатов г

Марина появилась на свет в 1946 году в небольшом поселке Баку-Чача, затерянном среди уральских приисков. Название у места было странное, да и жизнь девочки с самого начала не задалась. Ее отец испарился еще до родов — просто собрал вещи и рванул на заработки в Красноярский край, оставив беременную жену. Матери новорожденная дочка оказалась не нужна. Едва прошел месяц после родов, женщина завернула младенца в какое-то тряпье, уложила на деревянные сани и повезла в глухую тайгу. Стоял лютый декабрьский мороз, и участь ребенка была предрешена. Девочку спасло только чудо: родная бабушка сердцем почуяла неладное и бросилась вдогонку за дочерью, решившей погубить собственную плоть и кровь. Пожилая женщина отобрала внучку и забрала в свой дом. Мать Марины протянула после этого всего полгода и умерла — бог знает от чего. Жизнь у них с бабушкой была бедная, перебивались с хлеба на воду, но жили душа в душу, тихо и мирно. Старушка души не чаяла в девочке. Она часто гладила малышку по мягким русы

Наливайте уже, бабоньки... Только чокаться не надо. Самые настоящие поминки и справляем. Сама я пить не стану. Сказала же — не буду! Вот дослушайте сперва, тогда поймете... *** Все это как раз перед Купалой стряслось. На русалочьей неделе... Притащил мне Степа, муженек мой, кольцо. Совсем простенькое. Тонкий серебряный ободок, а в нем крошечный светлый камешек, будто капля росы застыла. Говорит: «На, носи». А я ему: «Зачем только деньги тратил? Оно же мне мало, да и не девка я уже, чтоб в таких цацках ходить». Он только рассмеялся: «Да ни копейки я не отдал, около омута на Ольховке подобрал». Тут я и успокоилась. Место там и правда известное: летом кто мимо ни едет, обязательно остановится искупаться. Тихо там, прохладно, трава густая, а вода — чище не придумаешь. И господа туда окунаться не брезгуют, и простой люд... Вот и обронил кто-то, когда купался, да уехал. Мне чужого добра не надо, знала бы чье — сразу бы вернула. Да где теперь хозяина искать... Покрутила я его в руках, а куда

Зацепившись за торчащий из земли кусок бетона, Гвоздь едва не полетел кубарем, но чудом сохранил равновесие. Голову изнутри разрывало дикой, пульсирующей болью. Он злобно и громко выругался на всю улицу, кроя матом кромешную темень и строительный мусор под ногами. Тут же в памяти всплыло, что где-то впереди зияет открытый колодец. Буквально на днях он самолично утащил с него тяжелую чугунную крышку, чтобы сдать ее на металлолом и выручить хоть какие-то копейки. «Только бы не грохнуться туда, — подумал Гвоздь, — глубина там приличная, метра два точно, костей потом не соберешь». Он остановился на пару минут, тяжело дыша и продолжая тихо костерить все на свете. В глазах темнело, собственная голова казалась неподъемным чугунным шаром. Горло обжигала омерзительная кислая вонь, поднимавшаяся от подступающей к горлу тошноты. В этот момент Гвоздю хотелось просто провалиться сквозь землю и сдохнуть, но мысль о том, что совсем рядом есть спасительное зелье, заставляла двигаться дальше. Ради этог

Машка шмыгнула носом. Себя было жалко до слез, но сильнее всего обижала мысль, что ее искреннее желание помочь, как обычно, обернулось катастрофой. Ведь хотелось всего ничего — облегчить жизнь тете Лене и помочь ей приготовить копченые ребрышки. А начиналось все по привычному сценарию. Кухонная коптильня стояла на плите, а дом содрогался от истошных криков. Заплаканная, растрепанная Лена метала глазами молнии, лысина деда Семена наливалась багровым цветом, а слегка помятый после вчерашнего дядя Толя с ленивой улыбкой потягивал рассол из банки. Тетка надрывно кричала, что устала тащить все хозяйство на себе, и требовала от мужчин хоть какого-то участия в домашних делах. Ну вот, например, хотя бы заняться этими ребрышками. От ярости щеки тети горели румянцем, и она казалась невероятно красивой. Машка обожала Лену и всем сердцем желала ей помочь. Помогла, называется... Девочка перехватила тревожный взгляд деда Семена и поняла: в ее глазах снова вспыхнул странный зеленый отблеск. Тяжелый м

Дверь аудитории со скрипом приоткрылась, и в образовавшуюся щель заглянул седовласый Иосиф Моисеевич. — Боже, дорогой коллега, почему вы до сих пор на кафедре? Солнце сядет через четверть часа, а вам еще пилить за город! Павел Викторович, голубчик, ну к чему этот неоправданный риск, собирайтесь скорее! Пожилой декан, как обычно, выглядел весьма представительно: добротный шерстяной костюм-тройка, благородный загар и крупный, с горбинкой, нос. — Давайте я подброшу вас, живее! Моя машина будет с минуты на минуту! Его внезапное появление и суетливый напор сбили меня с толку, и я несколько секунд просто пытался осознать услышанное. Я так глубоко ушел в чтение, что этот резкий возврат к реальности ощущался почти физически — словно кессонная болезнь у ныряльщиков, которые слишком быстро поднимаются со дна. Мой собственный голос показался мне глухим и далеким, будто он застрял где-то в тех самых глубинах: — Спасибо за заботу, Иосиф Моисеевич, но правда, не стоит. Я поеду на автобусе. — Я отлич

Вы когда-нибудь задумывались, что морозные узоры на окнах могут нести в себе смертельную угрозу? Наверное, нет. Я тоже оставался в счастливом неведении до того самого жуткого дня. Но давайте обо всем по порядку. Меня зовут Дима. Обычный парень, студент-пятикурсник одного из вузов Новосибирска. Семья у меня скромного достатка, лишних денег никогда не было, поэтому приходилось крутиться самому. Когда подвернулся вариант устроиться ночным дежурным на пригородную метеостанцию, я долго не раздумывал. Платили немного, зато работа была не пыльной. В первую же смену мне доходчиво объяснили суть: сидишь ночью перед пультом, следишь за кучей индикаторов и датчиков, а если что-то идет не так — фиксируешь в журнале и звонишь руководству. К такому графику и карманным деньгам я привык быстро. Появилась возможность водить девушку в кино, сидеть в кофейнях, да и просто заказывать еду в общежитие. Смены брал только ночные, чтобы не прогуливать пары. В один из таких вечеров я и приехал на дежурство. Мой

К нашему поселку ведут две дороги: окружная, покрытая старым асфальтом, и прямая — через подсохшее торфяное болото, на краю которого стоит заброшенный хутор. Полноценная трасса длиннее километров на десять, зато по грунтовке, накатанной комбайнами среди топей, можно проехать исключительно в летний сезон или когда грязь намертво схватится зимними морозами. В остальное время там легко посадить на брюхо даже мощную технику, а если случайно соскочить с колеи, то можно навсегда утопить машину в трясине. Здешние жители прекрасно знали, насколько коварны эти места, и без нужды туда не совались. У болота, к слову, есть свое имя, доставшееся от того самого заброшенного хутора. Называется оно Семеновским. В шестидесятых годах там обосновался один человек — Семен Тихомиров, натуралист, изучавший местную флору и фауну. Потом он куда-то исчез: то ли переехал, то ли сгинул в болоте. Вот отсюда и пошло название. В воскресенье, под хмурым осенним небом, я вел машину по мокрому от измороси асфальту, д

Дворники едва справлялись с налипающим мокрым снегом, мотор надрывно гудел, а колеса беспомощно крутились в белой каше. Антон попытался сдать назад — старенький Ниссан качнулся, дернулся, но так и остался стоять. Машина намертво увязла в сугробе. Парень переключил рычаг на нейтралку и устало откинулся на спинку кресла. До Самары оставалась какая-то сотня километров. Большая часть пути была уже позади, когда машину внезапно занесло, и она на полной скорости улетела в кювет. Натянув шапку и надев перчатки, Антон выбрался наружу. Вокруг царила мертвая тишина. Серое, небо лениво гнало тяжелые тучи, засыпая все вокруг снегом. Осмотрев Ниссан, парень окончательно понял: без посторонней помощи отсюда не выбраться. Передний бампер глубоко зарылся в сугроб, а из-под снега торчали голые ветки какого-то кустарника. Антон обернулся, с тоской глядя на глубокий след, оставшийся после его безумного полета в кювет. Вернувшись в салон, он принялся растирать моментально онемевшие пальцы и достал телефон