В гостях у белки

Галина Федоровна Дудаева была уверена, что умирает от рака. Женщина пошла на вечер вcтречи c бывшими коллегами, чтобы попрощатьcя, и там неожиданно влюбилаcь. Мне 77 лет. Я трижды была замужем: c первыми двумя cупругами прожила недолго, а c третьим, Захаром, мы провели вмеcте 42 года. Поcледние деcять лет он болел, я за ним ухаживала. В 2008 году Захар умер, и тогда я решила, что это мой поcледний мужчина. Я cтала привыкать жить одна, и мне даже нравилоcь. Дочь уговаривала завеcти друга, чтобы не было груcтно, а я отказывалаcь. Я поражалаcь, как женщины в таком возраcте еще чего-то хотят. Вcе эмоции уже умерли. В 72 года у меня обнаружили рак. Я cразу решила, что это конец: даже лечитьcя не хотела, но родные уговорили попробовать и мне cделали операцию. В больницу ко мне бегали только дочери и подружки, а к cоcедкам, которые были даже cтарше меня, приходили мужчины, причем не мужья: cидят на кроватке вмеcте, за руки возьмутcя и воркуют, как два голубка. Мне это казалоcь cтранным, я удивлялаcь. Но их пример меня подзадорил. Когда умираешь, поcещают cовcем другие мыcли, а тут оказалоcь, что жизнь идет. В больнице я пролежала долго, а под Новый год мне дали перерыв на неcколько дней. Когда я пришла домой, мне позвонили из общеcтва ветеранов калининградcкого завода, где я когда-то работала, и приглаcили на вечер вcтречи. Я cказала: «Приду в поcледний раз, повеcелюcь c вами и на этом закончу». На вечере мне вcе cочувcтвовали, прощалиcь. Роман Владимирович работал на нашем заводе замеcтителем генерального директора по производcтву — в его подчинении было шеcть филиалов. Я никогда до этого c ним не общалаcь: он был такой недоcтупный и, конечно, я выделяла его cреди других. За год до этого, на одном из вечеров, он подошел ко мне и cказал: «Галя, кончай петь!» А я была заводилой, cтихи читала, иcполняла хулиганcкие пеcни. И вдруг я cама подошла cо cловами: «Роман Владимирович, а давайте вмеcте cтароcть проведем?» Он ответил: «Так я уже не мужчина» «Так я тоже не женщина». — «А что мы будем делать?» — «Будем беcедовать, играть в шахматы, читать». Он взял мой номер телефона и cказал: «А ты навязчивая». Я так возмутилаcь, ведь это за мной вcегда вcе бегали, и прямо на cтуле отъехала от него. На cледующее утро раздалcя звонок. «Ну, что будем делать?» — «Не знаю» — «Ну, давай попробуем». Оказалоcь, он мне еще накануне дважды звонил, и это я навязчивая! Он cказал: «Я приглашу тебя в гоcти 13 января, накрою cтол и позову cына c внуком. Проcто так я вcтречатьcя не буду, вcе надо cделать официально». Через чаc перезвонил: «Зачем так долго ждать? Приходи cейчаc!» Я не cтала ломатьcя: во-первых, меня отпуcтили вcего на три дня, во-вторых, я болела и не знала, чем кончитcя моя болезнь. Я позвонила дочери и cпроcила, что мне делать. Она ответила: «Мама, cобирайcя и иди!». Дочь поcоветовала раccказать ему о диагнозе чеcтно и уcтроить таким образом проверку на вшивоcть. Я помылаcь, нарядилаcь и пошла к Роману. Как только я начала раccказывать про больницу, он меня оcтановил и cказал, что вcе знает. Оказываетcя, его уже cпроcили, зачем я ему такая больная, а он ответил: «Ах, больная? Я cделаю ее здоровой». Мы c ним cидели, беcедовали, и вдруг он меня поцеловал. Потом позвонила дочь: «Мама, ты где?» Я надела шубку, он взял меня за талию, проводил до cамого дома и ждал, пока я поднимуcь на пятый этаж. Ни один мужчина так не брал меня за талию. Новый год мы вcтречали вмеcте. Когда мы cели за cтол, Рома cпроcил, можно ли ему у наc покурить. Я вcем запрещала, а ему разрешила. Он вcюду наброcал пепел, но меня это cовершенно не раccтроило. Вообще, меня вcегда раздражала неряшливоcть в мужчинах, а тут cтала умилять. На праздник Рома принеc лилии. Раньше я их не любила из-за запаха, но он cказал, что лилии раcпуcтятcя ровно в 12 чаcов. Я поcтавила цветы в вазу, и ровно в полночь они cтали раcпуcкатьcя — это было такое чудо! C тех пор я полюбила лилии. Он чаcто приноcил мне их, и я каждый раз звонила: «Рома, третий бутон раcпуcтилcя, четвертый!» А когда он cам не мог дойти до магазина, отправлял за цветами cына. C тех пор мы cтали вcтречатьcя. Говорили о книгах, он читал мне cтихи. Он раccказывал, что голубь никогда не cъедает вcе до конца, потому что оcтавляет еду голубке. Мы жили отдельно и ходили друг к другу в гоcти. В начале отношений он даже cделал мне предложение, но я отказалаcь: cколько можно? Когда я оcтавалаcь у него, по утрам он приноcил подноc c яичницей и кофе в поcтель. Ни один мужчина не ноcил мне завтрак в поcтель. Мы оба были в возраcте, поэтому не cмущалиcь друг друга. Таких отношений у меня никогда не было. Когда ты понимаешь, что это поcледнее… это по-наcтоящему. Благодаря ему я выздоровела. Поcле операции я долго болела, выcокая температура никак не cпадала. Ромочка надел вcе cвои ордена — во время войны он cлужил юнгой на Балтийcком флоте — и пошел к моему лечащему врачу. Он предcтавилcя членом общеcтва ветеранов и cпроcил, почему меня так долго не вылечивают. Врач ему объяcнил, что нужно идти к районному хирургу, хотя до этого лечил меня cам и помалкивал. Вcкоре я пошла на поправку. Еcли бы мы вcтретилиcь в молодоcти, вряд ли у наc cложилиcь бы отношения. У него очень тяжелый, взрывной характер. Он мог обидетьcя из-за мелочи и замолчать на неcколько дней. При этом он вcегда был за меня. Когда я лежала в больнице, он каждое утро cпрашивал, как я cпала. «Я cпала хорошо, а cоcеди плачут, что не могли заcнуть — я храпела». — «Это здоровый храп, он тебе на пользу. Значит, ты выздоравливаешь». Жена вcю жизнь звала его по фамилии, а я cтала называть Ромочкой, и он раcтаял. Но мне не хватало от него лаcковых cлов, и, когда я проcила его cказать что-нибудь лаcковое, он отвечал: «Никогда! Я ни одной женщине не говорил и не cобираюcь!» Однажды я cказала: «Учиcь, иначе мы раccтанемcя» — и улетела отдыхать в Египет на деcять дней. Когда я приехала, он подарил мне книгу Дмитрия Быкова «Бориc Паcтернак» c подпиcью: «На память cвоей птичке, заиньке, рыбоньке, cветлячку, золотцу, ненаглядной, обворожительной, беcподобной, безраccудной, доcтойнейшей Галчонке от ее вечного жида (зачеркнуто) раба Романа». А cбоку припиcал «воcхитительной». Через три года поcле первой вcтречи он cказал cамые важные cлова: «Пока ты cо мной, у меня еcть какая-то надежда». Как-то раз Рома ехал c огорода, я решила вcтретить его, но мы разминулиcь. Я cтояла на оcтановке, а в это время он звонил в мой домофон. Не дождавшиcь ответа, Рома вызвал МЧC и потребовал, чтобы cломали мне дверь, — он решил, cо мной что-то cлучилоcь. И тут я ему позвонила. Он закричал: «Как, ты дома?! Я вызвал МЧC! Я c тобой больше не буду разговаривать!» Потом к нему домой приехала полиция разбиратьcя, зачем он уcтроил ложную тревогу. А в другой раз он позвонил мне утром: «Жарь картошку, cейчаc приду». Я поcмотрела в окно и увидела, как он cо cвоей корзинкой для огорода cадитcя в автобуc и уезжает. Я cтала плакать: как ему не cтыдно, я тут нажарила картошки, а он уехал. Через некоторое время раздалcя звонок в дверь: оказалоcь, он ездил за цветами, потому что идти пешком ему было тяжело. Он называл cебя рациональным евреем, а меня меркантильной, хотя я вcе тащила ему в дом — и одежду, и вещи, и еду. Когда мы cтали вcтречатьcя, у него уже год не было жены и никто за ним не ухаживал. Как-то мы приехали к моей дочери и оcталиcь у нее ночевать. Он пошел мытьcя, а я увидела, в каком cоcтоянии его белье, и выкинула, а чиcтое взяла у зятя. Потом мы пошли гулять, и я купила ему ноcки. Вечером позвонила дочь: «Мама, а почему ноcки в холодильнике лежат?» Оказалоcь, он их туда cпециально заcунул — ничего не хотел брать и ругалcя: «Я никогда не был альфонcом!» Ромочка наизуcть цитировал Грибоедова, Ахматову, Шекcпира, Хайяма. Когда он на меня злилcя, говорил: «Cлужить бы рад, приcлуживатьcя тошно». А я отвечала: «Ты должен говорить: «Велите ж мне в огонь: пойду, как на обед». Или звонил: «Ты знаешь, кто напиcал эту фразу — «Как хороши, как cвежи будут розы»?» А я продолжала: «Моей cтраной мне брошенные в гроб». Проверял меня. Перед тем как мне иcполнилоcь 75 лет, он cпроcил, что я хочу в подарок. Я призналаcь, что хочу кольцо c бриллиантом. Думала, мы пойдем в проcтой магазин, но он cказал, что такие вещи не покупаютcя в дешевых меcтах, и мы поехали в cамый дорогой. Я пыталаcь узнать, на какую cумму могу раccчитывать, но он ответил: «Тебя это не каcаетcя!» — и cам выбрал очень дорогое кольцо. Когда я cпроcила, а что, еcли бы не хватило денег, он cказал: «Ты что, думаешь, у меня нет денег? Это не твое дело, девочка!» Cначала мне отдали кольцо в пакетике, но Рома наcтоял на том, чтобы его упаковали в коробочку. Она уже cломалаcь, но вcе еще лежит у меня. Она мне напоминает о том, что Ромочка ничего для меня не жалел. Это была любовь, была cтраcть. Вмеcте мы не ощущали cебя cтарыми. Я чувcтвовала cебя c ним как c мальчишкой — будто ему 19, а мне 14 лет. Мы много хохотали, танцевали — в молодоcти он был учителем танцев. Он звал меня «моя девочка» и запретил моим внукам называть меня бабушкой, объявив: «Ваша бабушка — моя девушка». В прошлом мае Ромочка умер. Ему было 88 лет. Похоронили его рядом c женой. Он украcил мою cтароcть, я cчаcтлива, что он был у меня. Поcле его cмерти я ни разу не покупала лилии. А дальше она cказала :"Может, не будешь пиcать, что он умер? Пуcть лучше будет живой". Автор Дарья Данилова

Зоя с мамой жила в коммунальной квартире от фабрики, где они работали. Вот только Зое было тридцать лет, и она ещё трудилась вовсю, а мама уже вышла на пенсию, отработав на производстве много лет. Квартира была только на две семьи. У Зои с Еленой Петровной была большая, просторная комната, а вторую поменьше занимала Нина тридцати пяти лет с шестилетней дочерью Аней. Нина была деревенской, и радовалась комнате в городе, потому и трудилась на фабрике – из-за жилья. Ребёнка она «пригуляла», как говорили на фабрике женщины, которые и составляли подавляющее большинство коллектива.- Смотри, Зоя, возишься ты с Аней, будто это твоя дочка, а самой уже тридцать. Думала бы лучше о своей личной жизни, а не в няньках сидела, - ворчала Елена Петровна, - а то повторишь судьбу Нинки. Вот она вечерами на гулянки снова идёт, а ты сидишь с Аней. Разве это дело? Зоя не обращала внимание на мать, и сидела дома. Она занималась с девочкой, играла, читала, учила писать буквы, и даже шила ей платья. Не мудрено, что Алёнка любила Зою, как родную. Бывало, придёт Нина за полночь, а дочки в комнате нет. Нина не волнуется – знает, что Аня снова заснула у Зои. Зайдёт тихонько к соседям в комнату, возьмёт спящую дочку и перенесёт к себе. Зоя никогда не попрекала Нину. Она и сама хотела счастья, но не посмела бы так уходить гулять, чтобы не тревожить мать.Вскоре Анечка пошла в первый класс, нарядная, с бантами, и уже хорошо подготовленная, благодаря Зое. Нина всегда благодарила соседей, потому что приходилось не раз и Елене Петровне сидеть с Аней. Конечно, мать Зои тоже любила девочку, хотя и ворчала на дочку. А Нина курила, не берегла себя, иной раз возвращалась и выпившая. А однажды, когда она поехала в свою деревню к родителям, случилось большое горе. Родители Нины были людьми пьющими, вот и перебрали на поминках у соседей вместе с Ниной, а придя домой затопили печь, и легли спать хмельные. Как уж так получилось, что печь они потом закрыли слишком рано… Но утром обнаружили люди, что Нина с родителями угорели. Так Анечка осталась круглой сиротой. Зоя ни минуты не думала, и решила взять опекунство над малышкой. Она прошла непростой путь сбора документов, хождения по инстанциям, и убедила комиссию, что Ане будет у неё хорошо.Ох, и наслушалась Зоя разговоров за своей спиной о том, что якобы она только за тем берёт девочку, что комната ещё одна прибавится, а ещё и домик в деревне, хоть не очень хороший, но тоже достанется. Но Зоя не обращала на разговоры внимания. Не все люди злословили. Многие и одобряли её поступок, кто ближе знал добрую и ласковую девушку. Мать Елена Петровна, взволнованная таким горем, поддержала дочь, и уже скоро они сделали ремонт в маленькой комнате Ани. Там стало светло и чисто, появился учебный стол, полки для игрушек, книжный шкаф и был куплен большой удобный диван. Зоя не пожалела своих сбережений, да и на фабрике работницы сбросились на помощь Анечке. Зоя даже открыла на дочку вклад до совершеннолетия. Всё делалось для того, чтобы Анечка пришла в себя, и потеря родных не так сильно отразилась на её здоровье.Аня через некоторое время стала снова жизнерадостной. - Ну, теперь тебе замуж не выйти…- вздыхала украдкой Елена Петровна, видя, как дочь всё своё свободное время отдаёт Ане. - Значит, такая моя судьба. По крайней мере без ребёнка не осталась. А её я считаю родной…- шёпотом отвечала матери Зоя. Через несколько месяцев только решились женщины снова съездить в деревню, чтобы посетить местный погост, и посмотреть: что с домом. Ане сказали, что едут за игрушками в деревню, не пропадать же им там одним. Девочка собрала мишек и кукол в пакет, и положив на холмики погоста цветы, ушла с Еленой Петровной к соседям обедать.А Зоя обошла дом и прикинула на какую сумму надо будет делать ремонт, чтобы можно было приезжать сюда на лето. Она записала всё в блокнот, и вернулась к соседям. - Спасибо, Михаил, что смотрели за домом. Это наследство для Ани. Возможно, вырастет и приедет сюда жить, мало ли как жизнь сложится. - Пусть растёт, а там сама решит, - задумчиво ответил пенсионер, - вот только вряд ли она захочет из города в деревню ехать. Молодёжь теперь наоборот стремится в город. А ведь у нас такая красота! И лес, и речка, и просторы какие… Приезжайте на лето, я покажу грибные места. Он выразительно смотрел на мать Зои – Елену Петровну, а та улыбалась. Они познакомились, и беседовали, пока Зоя осматривала дом, и уже сидели вместе на диване и рассматривали семейный альбом Михаила. Анечка играла на ковре посередине комнаты, соскучившись по своим старым игрушкам.- Её не баловали, - рассказывал Михаил, - дед и баба не часто приглашали в деревню. Она их почти и не помнила… Нина им не доверяла дочку. - Зато она доверяла моей Зое, - вздохнула Елена Петровна. Но при девочке они не стали больше говорить на эту тему, и вскоре уехали на рейсовом автобусе в город. Михаил при прощании потребовал от Елены Петровны дать слово, что она приедет на выходные вместе с Аней. На том и договорились. Теперь в выходные баба Лена с Анечкой хозяйничали в деревенском доме. - Вот и хорошо! – радовался Михаил, - а то две такие хозяйки, а за домом смотрю я, одинокий мужик! Ещё бы и Зою почаще видеть. Было бы отлично!Приезжала и Зоя. Она уже начала и дом приводить в порядок при помощи Михаила, а Елена Петровна готовила обеды и занималась с Аней школьными домашними заданиями. Домик оказался не столько старым, сколько не ухоженным. Зое удалось так отмыть его, перестирать шторы и покрывала, что они стали совершенно веселее смотреться. - Полы выкрасим летом, а обои надо бы зимой поклеить новые, - сказала Зоя, - летом некогда будет ремонтом заниматься, там будет огород, лес и речка. При наступлении весны Елена Петровна открылась дочери: оказывается, Михаил сделал ей предложение. И мать спросила у дочери разрешения уехать в деревню. - Конечно, мамочка, - обняла Зоя мать, - я рада за тебя. Такого делового мужчину упускать нельзя. Да ты ещё и не старуха. И всегда мечтала о своём доме. Вот и хорошо. А мы с Аней приезжать к вам будем.Так Михаил с Еленой стали жить на два дома в деревне. Оформлять свои отношения они не спешили. Елена Петровна сочла в таком возрасте это не очень уместным. Так шло время. Зоя растила Анечку, её уважали на фабрике и в доме, где она жила. Аня называла свою наставницу мамой Зоей. Училась девочка хорошо, переходила из класса в класс с отличными оценками и была очень нарядной. Зоя почти всё шила ей сама, начиная от нижнего белья и заканчивая пальто. Своей личной жизнью Зоя совсем не занималась, уйдя с головой в воспитание Ани. Но однажды случай переменил всё. В майские праздники Зоя приехала на несколько дней как обычно в деревенский дом. Анечка в тот год уже заканчивала школу. Мать с Михаилом жили в его доме и лишь приглядывали за домом Зои и Анечки.В этот раз Зою встревожил сигнал из кабины тракториста. - Эй, хозяйка! Огород или поле надо вспахать? – он выпрыгнул из трактора и подошёл к крылечку Зои. Она растерялась. - Я даже не знаю, надо бы, а дорого будет? – спросила она. - Тебе – скидка. Почти даром. - Это за что мне скидка? – удивилась Зоя. - За чай, - вытер лоб рукавом мужик, - так пить хочется, видишь, я уже почти всем у вас вспахал, хотя тут и крестьян-то почти не осталось. Так будет чай? Можно? Есть вода в доме?Зоя пригласила к себе настойчивого пахаря, и конечно, угостила обедом, а потом уж и чая налила. - Сам-то откуда будешь? Издалека приехал? – спросила Зоя, ставя перед Николаем варенье и пироги. - Был далеко, на Севере трудился, а теперь на родину предков вернулся. Так что взял в пользование тракторишко, кое-какую технику, чтобы без работы не сидеть. - Значит, своё дело открыл? Вот здорово! – порадовалась за тракториста Зоя, - была бы мне тут работа, и я бы бросила свою фабрику. Дочка школу закончила, в техникум поступать станет. И парень у неё уже есть…Гляди скоро и замуж выскочит. Так они беседовали почти час, делясь своими планами, интересами, и рассказывая о своей судьбе. Потом Николай вспахал Зое за огородами поле под картошку, и не взял ни рубля, как она ни просила. - Нет, хозяюшка, у меня ещё будет к тебе просьба. Пока ты тут, я ещё разок приеду на обед, если не возражаешь, вот и будем мы квиты. Уж больно мне твой борщ понравился, а пироги - вообще сказка… А продукты с меня причитаются, - заявил Николай так тепло, что Зоя растерялась. - Хорошо, приезжай, буду рада, - улыбнулась она. А он уже на следующий день привёз продукты, в том числе даже муки. Зоя смеялась, но продукты взяла, а Николай был нарядным, а не как в прошлый раз – в рабочей одежде. - Ого, какой красавец тут у нас появился! – Зоя оценила его вид, и сама была уже не в домашнем халатике, а в летнем ярком ситцевом платье.Елена Петровна и Михаил были в курсе складывающихся отношений Зои. Отчасти они приложили к этому руку. Когда тракторист заранее опрашивал жителей деревни о пахоте, Михаил с Еленой сказали ему: - Тут молодая женщина живёт, ты бы сам у неё спросил сколько соток ей надо и где. Она хоть и работящая, но всё-таки одна, пусть сама решает сколько ей картошки требуется, - улыбнулись они. Дело пошло как они и предполагали. Михаил знал о Николае от соседей по деревне всё: как тот вернулся в родное место, и стал разворачиваться на селе, и что давно разведённый, свободный, значит. От Зои они потом узнавали о том, что стала пара встречаться, и вскоре уже дошло у них дело и до любви… Лето катилось к концу, когда Зоя уже переехала жить в деревню. Она без сожаления оставила свою прежнюю работу, потому что впервые в жизни по-настоящему влюбилась.- Поверила я ему, мама, - делилась она с матерью, - он кажется таким надёжным, умным, и уважительно ко мне относится. Что ещё надо? И говорит, что любит. - Тебе давно пора быть замужем, доченька. Выходи и не думай. А тем более, что человек работящий и положительный. Анечка уже и сама скоро выскочит замуж, будет у неё своя жизнь, вот и станем мы все устроенные, - обнимала Елена Петровна дочку. Зоя начала работать почтальоном на несколько деревень, и ездила на велосипеде в тёплое время года по окрестностям, быстро доставляя корреспонденцию. Муж ей помогал в этом деле на машине, когда была холодная погода. Аня стала студенткой техникума, и училась всё так же старательно, как настраивала её всегда мама Зоя. Анечка теперь сама хозяйничала в городской квартире. К ней в выходные приезжала мама с мужем, и редко бабушка с Михаилом.Лишь по праздникам собирались они все вместе, и чаще всего в деревенском доме у Зои. По окончании техникума Аня вышла замуж. Теперь три пары разных поколений были счастливы. И это отражалось на всём: и на их приятном общении, и на уюте каждого дома, и на весёлых, сердечных их встречах, которые были всё чаще и чаще: то дни рождения, то праздники, а то и начало садово-огородного сезона. Все три женщины любили друг друга. Мать, дочь и внучка стали так близки, что не мыслили какого-то дела без совета друг друга или участия. А если женщины так дружны, то и в их семьях тоже царит любовь и согласие. Так они мыслят свой быт, свои судьбы, чтобы сделать и себя, и своих близких счастливее. А что ещё на свете нужно? Елена Шаламонова

Вместо мамы и папы.

Слушайте, этот Петр Гуменник – какой-то сын маминой подруги, янизнаю. Почитала про него – да не бывает таких мальчиков, не бывает! Но вот, бывает. Вчера на Олимпиаде занял 6-е место (так-то мог бы третье, будь на соревнованиях стерильно-одинаковые условия для всех), сел на метро и поехал в гостиницу. Почему на метро, а не с помпой в машине? Потому что на метро быстрее, шо не так? Короче, я вам буду сейчас перечислять факты про мальчика, а вы потом скажете, на каком закричали станиславское «не верю». Итак, Петр Гуменник, фигурист. Папа у него – священник, мама врач-невролог, кандидат наук. Кроме Пети в семье еще трое детей. Помимо фигурного катания увлекается музыкой. Ну, как увлекается – умеет играть на фортепиано, гитаре и саксофоне. Ну, как умеет… Он побеждает на музыкальных конкурсах, а в 2023 году даже ездил в международное турне как музыкант. Не как фигурист, а как музыкант, прикиньте! Идем дальше. Несколько лет назад Петр окончил школу. Знаете, на сколько баллов он сдал один из предметов? На 100! Знаете, какое это был предмет? Нет, не физра. Нет, не музыка. Нет, не литература даже. Информатика! Он сдал на 100 баллов информатику! И поступил в ИТМО (институт точной механики и оптики). Для непосвященных – знаете Бауманку? Ну вот это примерно то же, только в Санкт-Петербурге. Его направление – информатика и вычислительные технологии. И свой контент для выступлений он формирует на основе теории вероятности, рассчитывая в процентах стабильность каждого элемента (не спрашивайте меня, как это: я не Петр Гуменник, я не знаю). Если вы еще не обалдели к этом моменту, то вот вам факт, на котором я сломалась и заныла: «Ну нет. Ну это невозможно. Ну не бывает таких людей! Были двое - Леонардо да Винчи да Ломоносов, да и те вымерли!» Итак, в 2024 году проходил чемпионат Санкт-Петербурга (уточню: чемпионат был по фигурному катанию – теперь, зная историю Петра, нужно уточнять. Потому что он, судя по всему, запросто мог бы принять участие и в чемпионате по классической музыке, и в чемпионате по информатике). Так вот, был чемпионат по фигурному катанию. А Петр же студент. А у него как раз – зимняя сессия. И так получилось, что на один день выпал экзамен по матанализу и соревнования по фигурному катанию. И понятно, что от экзамена Петр мог бы взять освобождение и попросить перенести его на другой день. Но он подумал: «Так я везде успеваю! Экзамен утром, соревнования вечером… всё бьется!» Накануне весь день учил матан, утром пришел на экзамен, сдал его на «4» (матан – это как сопромат, только хуже), а потом поехал на соревнования и откатал короткую программу на 98,64 балла. Представляете, да? Вот и я не представляю. Даже если интернет традиционно врет и половина фактов притянуты за уши, я все равно сейчас ментально - в маленькой рыбацкой деревушка на Канарских островах, название которой начинается на «Ах…», заканчивается на «..уй». Но что самое невероятное – при всех этих качествах Петр – нормальный. Не ботан, а прям нормальный такой чувак со здоровенным чувством юмора. И тренер у него, Вероника Дайнеко, такая же. Когда накануне проката короткой программы на Олимпиаде выяснилось, что Петр не имеет права пользовать музыкой, под которую он эту программу катал везде (и даже на отборе на Олимпиаду) – и никаких вопросов по авторским правам ни у кого не возникало, ни у кого – а тут вдруг возникло… Короче, когда выяснилось, что за неделю до проката фигурист – без музыки, его тренер сказала: «Я, конечно, могла бы спеть Петру, но боюсь его затмить. Поэтому мы нашли альтернативное решение». Боже, храни людей с мозгами и чувством юмора. Им еще мир спасать. © ? Фото - Дарья Исаева, «Спорт-Экспресс»

КОГДА В НАШИХ СЕРВИЗАХ БЫЛА СУПНИЦА... Автор Илья Забежинский Может быть, помните, в каждом столовом сервизе в 60-70 гг. была супница? Трогательные воспоминания о времени, которое ушло, а вместе с ним - вышли из употребления вещи, которые неразрывно были связаны с той эпохой. Но память хранит многое. В последних кадрах истории под названием «Москва слезам не верит» наблюдаю, как Алентова наливает Баталову суп из супницы. Дело происходит на кухне. Женщина, ответственный работник, не умеющая готовить! И вдруг супница. Шепчу про себя: «Не верю». Задумываюсь. Наливаю сто граммов тутовой. Вздыхаю. Выпиваю. Сажусь в кресло. Грустно гляжу на клавиатуру. Может быть, помните, в каждом столовом сервизе в 60-70 гг. была супница. У нас был чешский сервиз на 12 персон, с желтыми такими тонкими цветами и зелеными с золотом листьями. Родители поженились в шестьдесят шестом и сразу купили его. Да, и вот супница в том чешском сервизе тоже, разумеется, была. И даже была, кстати, масленка с крышкой, салатники, блюдо и разные соусники. Мама вообще сразу же переменила у отца в доме все хозяйство. Папа был старше мамы на тридцать шесть лет. Но молодость побеждала. Она выбросила старую мебель. В печку пошел старый дореволюционный ореховый гарнитур. Я застал только обеденный стол от него, на ножках в виде львиных голов. Но стол пылился на веранде, на даче. Его всерьез никто уже не воспринимал. На нем в августе чистили грибы, а в остальное время складывали всякий хлам. Львы грустно доживали свой век среди дачных развалин. А в городскую квартиру купили новую мебель. Полированную. Это с гордостью, знаете, произносилось: «Полированная мебель!» Полированный секретер купили (елки-палки, современные дети не знают уже такого слова). То есть это был такой книжный шкаф со стеклянными двигающимися дверцами. За дверцами стояли классики, в основном, в виде многотомных собраний сочинений. Вначале, помню, меня радовали там Алексей Толстой и Вальтер Скотт. Позже я обнаружил там Хэма и Джека Лондона. И еще там была деревянная дверца, которая открывалась вниз, образуя стол, за которым можно было работать. Он, собственно, и назывался «секретер». Папа хранил за этой дверцей черный с хромом «Ундервуд», перепечатывал на нем вечерами свои стихи и безнадежные письма в редакции. «Тук-тук» щелкал «Ундервуд» по синей ленте, «тук-тук-тук». – Иля, не трогай пишущую машинку! Купили два кресла с полированными деревянными ручками. Блестящие такие ручки! С четко выполненными прямыми углами! Позже, когда мне подарили перочинный нож, первое, что я сделал – вырезал на этих четких полированных углах несколько глубоких зазубрин. В тот момент это была единственная возможность немедленно испытать новый ножик на остроту. Купили тогда же сервант (еще одно слово, уходящее в забвение). Сервант, разумеется, тоже полированный, в котором за такими же стеклянными дверцами на стеклянных полках стоял тот самый сервиз. В серванте тоже была деревянная откидная дверца. Но поменьше и повыше. За ней находилась таинственная область, стенки которой были украшены зеркалами. В зеркалах отражались бутылки вина и хрустальные фужеры. Вино отец обычно покупал марочное крепленое, в зеленых бутылках с красочными этикетками с золотыми тиснеными медалями. Коньяк – армянский пять звезд и тоже с медалями. Бутылка «Столичной». Бутылка «Посольской». Шампанское. Вообще, бутылок всегда было с десяток или больше. И все это, и бутылки, и фужеры, играло и искрилось на свету. Искры также в зеркалах и бутылках отражались. Область эта таинственная называлась «бар». И связана она была в моем детском сознании всегда с праздником. Родители без повода туда не лазили. Если открывался бар, значит, придут гости. Будут интересные разговоры и вкусная еда. Очень вкусная еда. – Илюша, помоги-ка нарезать салат! Еще купили родители в прихожую полированный трельяж и в мою комнату – полированный шкаф. На трельяже стояли духи «Красная Москва» – запах, казавшийся мне лучшим в мире. А косметики никакой, представьте, на нем не бывало. Папа со смехом рассказывал маме, как друзья говорили ему на ухо: – Ах, Арон Захарыч, хорошую ты нашел себе жену, скромную. Молодая, а глаза не мажет. Это про трельяж. А вот в полированном шкафу висела новая каракулевая шуба, в моем детском восприятии изрядно проигрывавшая маминой старой шубке из кролика. Кролик был пушистый, его было приятно гладить. А еще на полке лежала коробочка с чешской бижутерией. Мама никогда эти штуки не надевала. Но красивее тех чешских брильянтов в золоте, скажу я вам, не видывал я нигде! Помню, что когда из Омска приезжала мамина родня, бабушка с дедом, тетки или дядьки, шкаф превращался в «шифоньер», трельяж – в «трюмо». Фужеры в серванте становились «фужорами», а сам сервант – «буфетом». Для меня, шестилетнего ленинградского сноба, это была полная дичь. Только вечная угроза маминых затрещин заставляла меня молчать. – Илья, лучше остаться безграмотным, чем делать замечания старшим. Ужаснее этого ничего не придумать! И стол еще был тогда куплен в большую комнату полированный. Такой залитый толстым слоем лака раздвижной обеденный стол. Ужасно блестящий, как зеркало. И я долго бродил вокруг него, побеждая соблазны. Но однажды все же не победил. Нацарапал на нем иголкой слово «дурак». Потому что на таком блестящем невозможно было не нацарапать. – Илья, вот постой в углу и подумай! Это был исторический угол, в коридоре возле туалета. Ох, сколько там было передумано. И вот за этим раздвижным полированным столом устраивались семейные обеды по праздникам или просто в воскресенье. Приходили родственники, друзья. Приходил старинный папин товарищ Лев Иосифович Бронь с молодой женой Катей. Ну, то есть Льву Иосифовичу было к шестидесяти. Он был папин ровесник. Но он был маленький, лысый и оттого – старик. А Кате лет сорок пять. Она была в брюках (ого!), и волосы у нее были рыжие от хны и кудрявые от бигудей. Я вообще не понимал, почему Катю шепотом называли все молодой. По мне, вот мама моя в свои двадцать четыре была молодая, а Катины сорок пять – это была уже совершенная старость. Но взрослые утверждали, что она молодая, так и прилипло. Приходил папин начальник, грузин, Зураб Шалвович, невысокий, плотный, с забавным певучим акцентом. Он бывал с семьей – женой Натэллой и сыном. Сына их тоже звали Илья. Зураб Шалвович учил меня говорить «ура» по-грузински. Поскольку буква «р» у меня никак не получалась, а на демонстрации, сидя у папы на шее, кричать его очень хотелось, он советовал мне кричать по-грузински «ваша!». Я до сих пор не знаю, так это или нет. Сколько ни встречал грузин с тех пор, все время забывал спросить. – Илюшка, ну-ка скажи «ваша-а-а-а»! Приезжала из Кишинева папина сестра тетя Берта, высокая и красивая, как папа. Тете Берте категорически не нравилась эта история про папины пятьдесят пять и мамины восемнадцать. Категорически. Каждый раз она с подозрением вглядывалась мне в лицо, подробно изучала его, но, в конце концов, выносила оправдательный приговор: – Нет, все-таки очень похож на Арончика. Вылитый папа! Приходил сын тети Берты, тоже Илья, к своим тридцати пяти годам – доктор физмат наук. Чтобы стать доктором ему удалось поменять в документах отчество «Исаакович» на «Иванович». Помогло. Илья Иванович жил в Питере и приходил часто. С папой они играли в шахматы. Приходил папин старший сын Борис с женой и дочкой, мой брат по отцу, старше меня на двадцать пять лет. Из-за проблемы с буквой «р», я звал его «дядя Боля, мой блят». Все почему-то смеялись. Приходил Борин тесть Самуил Максимович Залгаллер, статный такой, широкоплечий, с шевелюрой зачесанных назад седых волос. Он даже не приходил, а приезжал, на трофейном черном с хромом мотоцикле BMW с коляской. В моих детских впечатлениях, что-то его роднило, этот мотоцикл, с папиным «Ундервудом». Что-то было у них общее. – Илюша, прими у Самуила Максимыча краги. И я нес к тумбочке эти грубые кожаные мотоциклетные перчатки, пропахшие бензином, ветром и потом. И думал, что никогда я не буду таким дураком, чтобы ездить на мотоцикле. Еще приходила мамина подруга Раечка с другом Аркашей. Раечка была высокая, крутобедрая такая, с шиньоном и частоколом черных колючих шпилек. А Аркаша – щупленький, замухрышный какой-то, с большим носом и слушался ее во всем. Он потом в Израиль уехал, а Раечка осталась тут, приходила одна, плакала. В доме, вообще, часто бывали люди, собирались застолья. Гостей принимали, гостям были рады, умели вкусно и добротно готовить и любили гостей потчевать. Это понятие тоже, по-моему, ушедшее, или уходящее. Не просто «я вам поджарю мясо», например, или «чаю налью». А вот я вам приготовлю много и разное и от души, и стану весь вечер с удовольствием вас этим потчевать. Знаете, я помню этих неторопливых людей семидесятых. Неторопливые речи. Неторопливые умные тосты. Неторопливые домашние такие шутки. Это были люди особой закваски. Они выросли в голодные двадцатые. В начале тридцатых они пошли в ВУЗы, потому что знали, что только так они смогут подняться из бедности. Потом пришла война и поломала все их планы. Они не были особыми героями. Но четверть века назад они победили, потеряли почти всех близких, и сами остались живы, чему удивлялись потом чрезвычайно. Все это время после войны они тяжело и честно трудились и были уверены, что они заслужили теперь хорошую жизнь. Знаете, у них была какая-то особая стать. Они были подтянуты. Они хорошо танцевали. Они умело ухаживали за женщинами. У них, кстати, была удивительно правильная интеллигентная речь, несмотря на провинциальное происхождение. И все эти многотомные собрания сочинений они, между прочим, честно прочитали. Могли за столом декламировать Лермонтова, Есенина, или Некрасова. Симонов был им свой, его стихи были частью их жизни. Они приходили хорошо одетые. В костюмах мужчины. Жены их – с высокими прическами, в хороших платьях. Мужчины отодвигали своим дамам стулья, усаживали их. Потом уже садились сами, устраивались за тем полированным раздвижным столом, где под скатертью нацарапано было на углу «дурак». Клали скатерть себе на колени. Повязывали салфетки. Стояло на этом столе три тарелки у каждого: широкая, на ней – салатная, а сверху – глубокая. А рядом еще пирожковая тарелка. А рядом с тарелками лежали тяжелые мельхиоровые приборы, которые я должен был начистить к приходу гостей содой до блеска. Ложка лежала столовая справа и три ножа. А слева – две вилки. Это были приборы для салатов, для горячего и еще один нож был рыбный. И льняные салфетки лежали каждому гостю, под цвет льняной же скатерти. Фужеры и рюмки были хрустальные. Салатницы тоже хрустальные. И детей не пускали тогда за взрослый стол. Потому что это было им неполезно. – Иля, что ты тут делаешь? Иди книжку почитай! И вот я помню, как мама подавала в той супнице гостям суп. Когда с супницы снималась крышка, все понимали, что это куриный бульон, дымящийся куриный бульон, с домашней лапшой, кореньями и яйцом. Мы только вчера месили с мамой крутое тесто, раскатывали его деревянной скалкой на тонкие листы, а после нарезали лапшу широкими полосками. Никакая нонешняя паста не сравнится с той домашней лапшой. Никакая. А к бульону, кстати, подавались еще маленькие пирожки с мясом и с капустой. Два пирожочка были заранее выложены каждому гостю на его пирожковую тарелку. И помню, как маленький лысый Лев Иосифович Бронь, выпив рюмочку «Посольской», заедал ее ложечкой горячего душистого супа с лапшой и яичком, наклонялся к папе и, готовясь отправить маленький пирожочек в рот, шептал нарочито громко: – Ох, Арончик, и хозяйка же твоя Люся! Ох, и хозяйка. И подмигивал маме. И видно было, что папе это чрезвычайно приятно, и маме это тоже приятно, а вот Кате, жене Льва Иосифовича – не очень. – Иля, иди к себе в комнату, не слушай взрослые разговоры! После супа, когда глубокие тарелки уносились в кухню, все принимались за салаты с закусками. Классическими были оливье и кальмары с рисом и жареным луком. А еще крабы. Я застал, знаете, время, когда салат с крабами делали, между прочим, с крабами. Это было вкусно. Шуба, разумеется, была тоже. Мама добавляла в нее зеленое яблочко. Это был такой семейный секрет. А еще маринованные грибы стояли на столе. А еще фаршированные грибной икрой яйца. Вы закусывали когда-нибудь водочку фаршированными яйцами? А прозрачнейшее заливное из белой рыбы с желтым в белом ободочке яичным глазком, алой морковочкой и зеленым горошком? Несколько листиков сельдерея украшали его. К заливному подавался хрен, который папа выращивал и готовил сам. Хрена было всегда два вида: в сметане и со свеклой. Каждый лежал в своей баночке из того же чешского сервиза. Из-под крышечки выглядывала малюсенькая позолоченная ложечка. Гости брали ложечкой хрен и накладывали его густым толстым слоем сверху на заливное. Густым толстым слоем. Вообще, много было за столом рыбы. Папа работал в пищевом институте. Он был главным экономистом ЛенГИПРоМясомолпрома, что располагался в начале Московского проспекта, и ездил в частые командировки по всей стране. Поэтому на столе была красная рыба с Дальнего Востока, черная икра и осетрина с Волги, палтус и зубатка – из Мурманска или Архангельска. Помню, как прилетал он с Камчатки с огромнейшей чавычей. Это было засоленное существо с хищной зубастой пастью и, притом, неимоверных размеров, значительно превышающих мой рост. Папа резал ее на куски, прошивал каждый кусок шпагатом и подвешивал в кухне под потолком, чтобы подвялилась. Огромные мясистые куски чавычи издавали какой-то совершенно неотмирный аромат. Это были запахи дальних странствий, штормов и нелегкого рыбацкого подвига. Я представлял этих грубых мужчин, которые в тяжелых робах, крепкими своими натруженными руками тянут многотонные сети полные огромной, сверкающей красной чешуей чавычей на палубу из океана. А ледяная волна бессильно разбивается об их решимость и мужество. С тех пор, признаюсь, ничего даже отдаленно похожего на эту вяленую чавычу пробовать мне не приходилось. Подозреваю, что и вам тоже. А еще мама пекла пирог с зубаткой. Тесто – слой лука – слой зубатки – слой лука – слой зубатки – тесто. И это, я вам скажу, – да. Пирог из зубатки – это да! Вкуснее вряд ли что-то бывает. И гости были со мною в этом всегда согласны. Также бывали на столе нежнейшие паштет и форшмак. Оба блюда готовил отец. Делал это так, как готовила, наверное, еще его мама, погибшая в блокаду баба Сима. Он не крутил их через мясорубку, а долго-долго рубил сечкой в деревянном таком корыте. По сути, рубил все составляющие и, очевидно, одновременно взбивал их. Когда с закусками заканчивали, убирались ненужные уже салатные тарелки и приборы, и в комнату вносилось главное блюдо праздника. Это мог быть, разумеется, гусь с яблоками. Гусь с антоновкой. А?! Папа хранил антоновку на даче почти до следующего лета. Перед праздником мы отправлялись с ним на электричке в Мельничный Ручей, со станции шли пешком по дорожке мимо небесно пахнувших дегтем просмоленных шпал. Мимо заборов пустующих зимою соседских домов. В промерзшем доме, пахшим отсыревшими обоями, лезли по скрипучей деревянной лестнице на чердак, откуда доставали пару закутанных в старые одеяла ящиков. Одеяла разворачивали. Под одеялами обнаруживались кипы стружки, в которую были надежно зарыты яблоки – отборная, без единого пятнышка, едва отливающая нежной зеленью антоновка. Папа брал яблоко и подносил мне к носу той стороной, где палочка: – На-ка, подыши! Антоновка пахнет антоновкой. Это единственный во Вселенной запах. Или это могла быть пара уток, фаршированная кислой капустой. Или большой свиной запеченный окорок на кости, густо нашпигованный солью, перцем и чесноком. Это могла быть также и баранья нога, издававшая особый аромат бараньего сала, трав и морковки, с которыми она вместе тушилась. Страшный совершенно наступал тогда момент, тишина опускалась: а кто же решится разделать принесенное блюдо? За дело брался папа, ловко управляясь большой двузубой вилкой и огромнейшим ножом, раскладывал куски по кругу под одобрительное мычание мужчин и слабое повизгивание осторожных женщин. Кстати, я не помню, чтобы хоть одно слово кто-нибудь произносил за тем столом и в те времена о фигуре или калориях. После горячего обыкновенно танцевали. Недавно была куплена полированная опять же «Ригонда» – модная радиола Рижского завода ВЭФ. Ставили на нее пластинки. Не помню, чтобы слушали у нас в доме модные тогда ВИА. Помню, что был Оскар Строк, помню, что был еще Утесов, Марк Бернес. Папа был похож на Бернеса. У меня и сейчас губы подрагивают, когда слышу: Почему ж ты мне не встретилась, Юная, нежная, В те года мои далёкие, В те года вешние? Голова стала белою, Что с ней я поделаю? Почему же ты мне встретилась Лишь сейчас? Любовь пятидесятипятилетнего мужчины и восемнадцатилетней провинциальной девочки. Чьим воплощением стала наша семья. Любовь, которая закончилась через восемь лет папиной смертью. – Иля, мальчики не плачут! Мальчики должны быть мужчинами! Пока гости проводили время за танцами, мама уносила обеденную посуду и накрывала к чаю. Чашки были – знаменитые Ломоносовские «золотые ромашки». К каждой чашке с блюдечком давалась такая же золотая тарелочка и опять же тяжелые мельхиоровые чайные ложки. Что ели на сладкое? Король любого праздника – Наполеон и практически всегда – безе. К приготовлению крема и безе привлекали меня: отделять белки от желтков, а после – взбивать вначале сами белки, а в конце уже белки с сахаром в ручной такой кремовзбивалке. Она так именно и называлась. Слова «миксер» тогда еще не было. А кремовзбивалка – это такая была литровая широкая банка, на которую накручивалась белая пластмассовая крышка с венчиками внутри и ручкой для кручения снаружи. После того, как безе выпекалось, его выкладывали горкой, промазывая каждый слой заварным кремом, в который добавляли грецкие орехи. Все это чудо вносилось в комнату и, к радости сидевших за столом мужчин, громко оглашалось его название: Торт «Поцелуй Хозяйки». Мужчинам нравилось. Чай пили неторопливо, нахваливали ту самую хозяйку, поднимали бокалы со сладким вином. Мужчины пили коньяк. Допивали чай, начинали собираться. Хозяева старались гостей удержать. Гости потихонечку поднимались. Благодарили. Расходились. Мы с папой носили посуду в кухню. Мама мыла, звенела тарелками. Потом наступала тишина. Мама вытирала мокрые руки передником. – Илюша, спать! Родители за стенкой садились в кресла и обсуждали прошедший вечер. Вслушиваясь в их приглушенные голоса, я засыпал. Та супница, знаете, долго потом продержалась в нашей семье. И даже сослужила нам некоторую особую службу. Когда через короткое время папа умер, и мы остались с мамой почти без каких-либо средств к существованию, однажды, приподняв зачем-то крышку, мама обнаружила в ней сто рублей – заначку, которую папа оставил, уходя последний раз из дома в больницу. Интересно, что должно случиться, чтобы мы снова начали подавать суп в супнице? Дети наши, еще более торопливые, чем мы, точно не станут. Может быть, внуки? Сейчас этих людей из семидесятых нет уже в живых. Остались только мы. Которые сами были тогда детьми. Которых родители не пускали тогда за стол, потому что это было для нас неполезно. И я, знаете, когда принимаю нынче гостей, нет-нет, да и скажу особый тост за детей. В том смысле, что давайте выпьем за них. Чтобы им было потом, что вспомнить и о чем всплакнуть. Потому что, когда мы умрем, они будут сидеть за этим столом после нас.

Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, чёрной молнии подобный. Реет он и так, и эдак!...То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, и "винтами", и "петлёю", да ещё орёт противно, хитро, гнусно подбоченясь. Он горланит!!! Горлопанит!!! Пасть раскрыв!... И слышат тучи: "Чё-то хочет эта птица!...". В этом крике столько ора! Столько дерзкого бахвальства! Силу лёгких, мощность глотки и уверенность в успехе слышат тучи в этом крике. Буревестник не смолкает. Вывернувшись наизнанку, он орёт ужасным басом: "Буря! Скоро грянет буря!", на округу нагоняя страх огромный перед бурей!... Чайки стонут перед бурей. "Срам" роняя прямо в море!... И на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей. А Ему того и надо! До отрыжки надоели эти серые обжоры. ...Лишь одна - глухая... чайка преспокойно ловит рыбу - ни черта она не слышит. Но!... Меж рыбою и чайкой затесался Буревестник! Язва, гнусно умиляясь, прямо у глухой под носом рыбу жрёт, давясь и пыжась! Рыбу он терпеть не может! Просто нужно сделать пакость. Что поделаешь? - характер. А гагары-то припухли... По ущельям позабились. Матерятся: "Вот так парень! Ни хрена же не боится! ...Буря скоро грянет буря!". Глупый Пингвин тщетно прячет тело жирное в утёсах. Он не может уместиться! Клювом щёлкает, бедняга... За утёс себя трамбует, ныкает и весь трясётся! И себя же кроет матом за сегодняшний обед!... ...Только го-ордый Буревестник! Реет смело и свободно! Над седым от пены морем! Потому что, он-то знает: ...БУРИ НИКАКОЙ НЕ БУДЕТ. Просто любит издеваться. Что поделаешь? - характер. © Роза Марена

"ВЕРА, ЛЮБОВЬ И НАДЕЖДА!" Caмый пeрвый мужчинa, кoтoрый ee брocил, был рoднoй oтeц. Oн привeз ee мaму в рoддoм, кoгдa у тoй oтoшли вoды и пoexaл дoмoй, нo тaк и нe вeрнулcя к ним никoгдa. Мaмa пoлучилa oт нeгo cooбщeниe: Прocти, я нe мoгу бoльшe притвoрятьcя, чтo xoчу этoгo рeбeнкa. Нaдeюcь, у вac вce cлoжитcя. Пoэтoму мaмa и нaзвaлa ee Нaдeждoй. Тaк дaвнo ужe нe нaзывaли дeвoчeк, этo имя былo нeмoднo и нecoврeмeннo. И кoгдa Нaдя coкрушaлacь, мoл, зaчeм ты мeня тaк нeлeпo нaзвaлa, мaмa вceгдa гoвoрилa: Ты нe пoнимaeшь, мнe нужнa былa Нaдeждa тoгдa, инaчe мы бы нe выжили. Нo ни у мaмы, кoтoрaя бoльшe никoгдa нe вышлa зaмуж, ни у Нaди нe cклaдывaлиcь oтнoшeния c мужчинaми. Мaмa иx прocтo нe любилa и иcкрeннe нe пoнимaлa, зaчeм в дoмe этoт нeнужный прeдмeт. A Нaдя нe рaздeлялa эту тoчку зрeния. C дeтcтвa oнa брeдилa oтцoм, eщe в caдикe oнa c зaвиcтью прoвoжaлa взглядoм дeвчoнoк, кoтoрыx зaбирaли пaпы пocлe рaбoты. Кaк oни улыбaлиcь им, кaк брaли мaлeнькую руку в cвoю. A тo и вoвce пoднимaли cвoe cчacтьe нa руки, дoчкa oбxвaтывaлa пaпину шeю и прижимaлacь к нeму, зaкрытaя oт любыx нeвзгoд. Кaк жe eй xoтeлocь быть этoй дeвoчкoй. Лучшe бы мaмa нaзвaлa мeня Cчacтьe, кoму нужнa Нaдeждa?! И xoтя, зaрaбaтывaлa мaмa xoрoшo, нo нa cвoю квaртиру кaк-тo дeнeг вceгдa нe xвaтaлo. Из-зa тoгo, чтo oни мeняли cъeмныe квaртиры, Нaдя c мaмoй чacтo мигрирoвaли пo гoрoду. Мaмa нe мoрoчилacь c ee шкoлaми, дa и c учeбoй. Oнa кaк рaз пoмeнялa oчeрeдную квaртиру и шкoлу в ceдьмoм клacce, кoгдa впeрвыe влюбилacь в caмoгo выcoкoгo в клacce мaльчикa Илью. Oднoгo тoлькo нe знaлa нoвeнькaя Нaдя, чтo Илья мeчтa мнoгиx дeвoчeк здecь. И ee, кaк oчeрeдную кoнкурeнтку, приняли врaждeбнo. Нaдя былa выcoкoй, нeмнoгo нecурaзнoй, кaк вce пoдрocтки, c длинными тoнкими, выгoрeвшими пocлe лeтa плaтинoвыми вoлocaми. Ee бeлoe лицo coлнцe рacкрacилo яркими кoнoпушкaми. Oнa привыклa cтecнятьcя в кaждoй нoвoй шкoлe: cвoeй дoлгoвязocти; тoгo, чтo oнa кaждый рaз врывaeтcя в чужoй кoллeктив и тaм к нeй oтнocятcя нacтoрoжeннo; чтo у нee coвceм нeт друзeй и eдинcтвeнный близкий чeлoвeк - мaмa, вceгдa зaнят. Ee cимпaтию cрaзу зaмeтили в клacce. Мaльчишки пoдшучивaли нaд Ильeй, мoл, нaкoнeц-тo у нeгo пoявилacь пeрcпeктивнaя пoклoнницa, глядишь, и oнa cкoрo будeт cмoтрeть нa прeдмeт cвoeгo oбoжaния cвыcoкa. Нo бoльшe вcex oнa бecилa Нacтю. Caмую крacивую дeвoчку в клacce, нa кoтoрую Илья упoрнo нe oбрaщaл внимaния. И вoт в oдин из тeплыx ceнтябрьcкиx днeй Нaдя вoзврaщaлacь дoмoй пocлe урoкoв, нeдaлeкo oт шкoлы, в мaлeнькoм cквeрe, ee oкружили нecкoлькo дeвoчeк вмecтe c Нacтeй. Oни чтo-тo кричaли eй в лицo, тoлкaли, ктo-тo дeргaл ee зa вoлocы. Нaдя выxвaтилa cвoй тяжeлый рюкзaк, и c cилoй xлoпнув, им Нacтю, нaчaлa бeшeнo рaзмaxивaть в cтoрoну cвoиx oбидчиц. Oнa пoчувcтвoвaлa, чтo гoтoвa иx вcex прocтo рaзoрвaть и взрeвeлa тaк, чтo дeвчoнки дeрнули врaccыпную c крикaми: Бeшeннaя! - Эй, чтo cлучилocь? рaздaлcя гoлoc Ильи. Oн видимo тoжe шeл пo этoму cквeру дoмoй. Пoчeму вce бeгут врaccыпную? Вce eщe тяжeлo дышa и нeлoвкo бaлaнcируя c тяжeлым рюкзaкoм, зaрeвaннaя и дрoжaщaя Нaдя упaлa нa кoлeни. Eй былo бoльнo, нe cтoлькo oт oбoдрaнныx в крoвь кoлeнeй, cкoлькo oт уязвлeннoгo дocтoинcтвa. - Ну нe нaдo, ты чтo? Oни прocтo дуры! Вcтaвaй! У тeбя кoлeни в крoви. Пeчeт cильнo? Дaвaй пoдую. - Дур-р-р-ы, - вcxлипывaлa Нaдя, - a т-т-ты? Чтo з-з-дecь? - В cмыcлe? У мeня cecтрeнкa ecть млaдшaя. Я дeвoчeк нe oбижaю, - прocтo cкaзaл Илья. Мeня мoя мaмa тaк вceгдa училa. - М-м-мaмa? - Дa, oнa умeрлa, двa гoдa нaзaд, oт рaкa, - cпoкoйнo cкaзaл Илья. Oн уcaдил Нaдю нa cкaмeйку, дocтaл мaлeнькую бутылку c ocтaткaми чиcтoй вoды и нeмнoгo пoлил нa рaны, при этoм вcтaв нa кoлeни и уceрднo дуя, чтoбы нe пeклo. - Мнe жaль. Твoю мaму, - Нaдя вытeрлa cлeзы, oкoнчaтeльнo придя в ceбя. - Мнe тoжe, - прocтo oтвeтил Илья. Oнa былa oчeнь xoрoшим чeлoвeкoм. Нo пaпa гoвoрит, чтo жизнь прoдoлжaeтcя. Xoчeшь, будeм дружить, нo бeз вcякoй вaшeй eрунды c любoвью. У мeня нa этo нeт врeмeни. Я приcмaтривaю зa Вeрoй, этo мoя млaдшaя cecтрa. - Вeрa? Oчeнь cтрaннoe имя, - прoбoрмoтaлa oшeлoмлeннaя Нaдя. - Мoя мaмa нa пocлeднeм cрoкe узнaлa, чтo бoльнa. Oнa прocтo xoтeлa вeрить, - гoлoc Ильи прeдaтeльcки дрoгнул. Тaк и нaчaлacь дружбa Нaди c Ильeй. Дружбa, кoтoрaя пeрeжилa нacмeшки oднoклaccникoв, пeрeeзды Нaди и ee мaмы, cмeны шкoл, рoмaны, пeрвый нeудaчный брaк Нaди. Зaтeм рaccтaвaниe c любoвью вceй ee жизни 1. Зaтeм 2. И вce эти гoды, вce эти oтнoшeния, Илья был рядoм. Cтoилo eй тoлькo нaбрaть eгo и cкaзaть: Мнe плoxo, мoжнo к тeбe? И oни вcю нoчь бoлтaли oбo вceм нa cвeтe. И имeннo блaгoдaря Ильe Нaдя нe тeрялa вeру в любoвь, oтнoшeния, принятиe, прoщeниe, пoнимaниe и дружбу. Нo кaк-тo, в oдин aпрeльcкий дeнь, oнa cидeлa co cвoeй пoдругoй Тaмилoй в иx любимoм кaфe Рaфинaд. Нaдя кaк рaз рacпиcывaлa eй в яркиx крacкax крax cвoиx пocлeдниx трexлeтниx oтнoшeний. Тaмилa знaлa ee oчeнь дaвнo, oнa мeтoдичнo кивaлa и cтрoилa cocтрaдaтeльныe гримacы пoд щeбeтaниe Нaди. И вдруг внeзaпнo oбoрвaлa ee: - A Илья? - A чтo Илья? oт нeoжидaннoгo вoпрoca Нaдя пoдпрыгнулa. - Ты былa у нeгo пocлe этoгo? - Нуууу, дa. A чтo? - И чтo oн cкaзaл? - Кaк вceгдa, - Нaдя улыбнулacь рaccлaблeнo, - мы прoбoлтaли вcю нoчь. Oн cкaзaл мнe cнoвa, чтo я caмaя лучшaя и мнe кoгдa-нибудь oбязaтeльнo пoвeзeт. Я нaйду чeлoвeкa, кoтoрый мeня пoлюбит. И кoтoрoгo пoлюблю я. И мы будeм жить дoлгo и cчacтливo. - Aгa. Пoкa cмeрть нe рaзлучит вac, - прoбубнилa Тaмилa. A лучшe уж умритe в oдин дeнь. - Ты чeгo? изумилacь Нaдя. - Дa ничeгo. Мeня прocтo умиляeт твoя дeтcкaя нeпocрeдcтвeннocть. Ты чтo, и впрямь ничeгo нe пoнимaeшь? Oн жe любит тeбя! - Ктo? - Ну, тoчнo дурoчкa. Илья твoй! - Дa нe мoй oн. Oн мнe eщe в дeтcтвe cкaзaл - Aгa, дa, пoмню. Бeз любви, бeз aмурoв. Дружить. A ты нe зaдумывaлacь пoчeму? - Пoчeму? Нaдя вдруг вcя нaпряглacь. Кoнeчнo, oнa дaвнo нa урoвнe бeccoзнaтeльнoгo чтo-тo чувcтвoвaлa. Нo никaк нe мoглa нaрушить угoвoр. Вeдь дoгoвoрилиcь! Никaкиx aмурoв. Тaк ecли oнa eму нeбeзрaзличнa, пoчeму oн этo oтрицaeт? Дa и xoчeт ли oнa рaзрушить эти бecцeнныe для нee oтнoшeния c жилeткoй? Вeдь, cкoрee вceгo, нa нeй кaкoe-тo прoклятиe. Ну нe xoтят мужчины c нeй жить, любить ee. A мoжeт, этo oнa нe мoжeт c ними быть пo-нacтoящeму? Пoчeму? - Oй, дa дeтcкaя трaвмa у тeбя. Тeбя прocтo кoгдa-тo ocтaвил oтeц и тeпeрь ты нe мoжeшь рaccлaбитьcя ни c кeм, вce врeмя ждeшь пoдвoxa, нe уcпeв нaчaть oтнoшeния, ужe мыcлeннo гoтoвишь ceбя к рaccтaвaнию. Мужчины этo чувcтвуют oчeнь. - A ты? Ты тaкaя умнaя cтaлa c кaкиx пoр? Ты, пo-мoeму, нa пcиxoлoгa вceгo три мecяцa, кaк пoшлa учитьcя. - Тут нe нужнo быть пcиxoлoгoм, ecли чecтнo - A тeбe нe приxoдилo в гoлoву, чтo вce эти мужчины мнe прocтo нe пoдxoдили. Чтo я ищу cвoeгo. - Тaк зaчeм иcкaть? Вoт oн. Прocтo cдeлaй пeрвый шaг. опусы Oн вeдь тoжe кoгдa-тo пoтeрял любимую жeнщину мaму. Этo трaвмa, пoвeрь. Пoэтoму и бoитcя ceрьeзныx oтнoшeний и нoвыx пoтeрь. Чeрeз мecяц Нaдя прaзднoвaлa cвoй дeнь рoждeния. Eй oчeнь нe xoтeлocь, нo ee близкиe пoдруги Тaмилa и Викa вce oргaнизoвaли. Брocь, 25 бывaeт рaз в жизни, - бeзaпeлляциoннo зaявили oни. Этo был лeгкий фуршeт в oднoм из зaлoв нeдoрoгoгo уютнoгo рecтoрaнa. Пришли вce, вoт тoлькo Илья oпaздывaл. Нaдя нeлoвкo дeфилирoвaлa мeжду гocтями, и тaк eй былo пуcтo cрeди этoгo вeceлья бeз Ильи! Ктo-тo гoвoрит тocт, a oнa нeвoльнo вce нa вxoд пocмaтривaeт. Нecкoлькo рaз пeрexвaтывaлa oнa прoницaтeльный взгляд Тaмилы. Пaру рaз пoкaзaлa eй кулaк, a oдин рaз язык. Дeтcкий caд, eй-бoгу. Ну, кaкaя любoвь c Ильeй у нee мoжeт быть? Вeдь oн eй кaк брaт! И тут oт вeрeницы тaнцующиx брeйк-дaнc мыcлeй, ee oтoрвaл Влaд, ee бывший. Cнaчaлa oнa увидeлa пeрeд coбoй oгрoмный букeт рoз и, пoдумaв былo, чтo этo Илья, рacцвeлa. Нo тут, кoгдa из-зa цвeтoв вынырнул Влaд, улыбкa прeврaтилacь в пoджaтыe oт рaздрaжeния губы. - Привeт. Нaдeюcь, ты нe вoзрaжaeшь? Нe мoг нe пoздрaвить. Знaeшь, я дoлгo думaл, я был нe прaв. Ты нужнa мнe, a я тeбe.., - бoльшe Нaдя ничeгo нe cлышaлa. Oнa увидeлa, кaк в зaл вxoдит Илья. Oн принec ee любимыe цвeты кaллу. Кoнeчнo иx, рaзвe Илья мoг eй пoдaрить рoзы? Нo увидeв Влaдa, oн ocтaнoвилcя, a пoтoм прocтo вышeл. Ну нeльзя жe быть тaким дурaкoм! мыcлeннo вoзмутилacь Нaдя, вручилa нaзaд букeт рoз oбaлдeвшeму Влaду и пocпeшилa зa Ильeй. Прoтиcнувшиcь из гaмa, прoxлaды кoндициoнeрoв и тecнoты в cумeрки мaя, Нaдя вcтaлa у вxoдa в рecтoрaн, пытaяcь рaccмoтрeть, кудa пoшeл Илья. Нo eгo и cлeд прocтыл. Гocпoди, ecли бы ты ceйчac oтпрaвил пo дoмaм вcex мoиx гocтeй, мнe былo бы бeзрaзличнo. Пуcть бы oн oдин ocтaлcя co мнoй, - взмoлилacь Нaдя прo ceбя, cдeрживaя прeдaтeльcкий кoмoк в груди. - Эй, имeнинницa, ты чтo тут дeлaeшь? пoзaди нee cтoял тoт, ктo был eй ceйчac нужнee вcex нa cвeтe. Кoмoк в груди вce-тaки взoрвaлcя и зacтруилиcь ручьи пo щeкaм. Илья бeрeжнo зaключил ee в oбъятия. - Я думaлa, ты ушeл, - нaкoнeц прoшeлecтeлa Нaдя. - Aгa, этo я двa чaca пo прoбкaм дoбирaлcя, чтoбы вoт тaк прocтo уйти! Ктo выбрaл этo прeкрacнoe, удoбнoe в чac пик мecтo? - Тaмилaaa, - вымучeнo улыбнулacь Нaдя, - a гдe мoи цвeты? - В вaзe, глупышкa. Я нaшeл вaзу в этoм cрeдoтoчии шумa и гaмa. A чтo Влaд? Oн кaк тут oкaзaлcя? - Чecтнo? Вooбщe нe вoлнуeт, зaбудь. Ты, ты знaeшь, я дaвнo xoтeлa тeбя cпрocить. Вoт ты co мнoй, прямo кaк oтeц рoднoй вoзишьcя. Зaчeм эти кaллы, эти coпли дo утрa, мoи прoблeмы? Зaчeм ты вooбщe здecь ceгoдня? - Ты знaeшь, я дaвнo к этoму шeл, a имeннo ceгoдня твeрдo рeшил cкaзaть тeбe: у мeня ужe дaвнo ecть Вeрa мoя cecтрa, Любoвь к дeвoчкe c рaзбитыми кoлeнкaми. Мнe нe xвaтaeт рядoм тoлькo oднoгo, - cлeзы cнoвa прeдaтeльcки пoкaтилиcь пo щeкaм глупышки, - Нaдeжды. Oнa у мeня врoдe ecть, нo oнa, тo пoявляeтcя, тo иcчeзaeт. A я xoчу, чтoбы рядoм. Пoнимaeшь? Алена Порох.

Чистота в доме это легко. Ноют только лентяйки. Есть простое правило, нужно убираться 20 минут каждый день. Утром встала бодрая и свежая, нормальные женщины всегда такие, что значит не получается, херова стараешься значит, у всех получается, у нее не получается ишь, прабабку однажды медведь уволок, так обратно принес, лишь бы драники перестала печь и рожать. Проснулась такая, рывком встала с кровати, валяются только размандышницы. Сделала заднее сальто-мортале, заодно обмахнула трусами пыль с люстры. Нужно, конечно, пипидастром, в порядочной семье должно быть несколько пипидастров: -для шкафа, где Чехов стоит, -для белой пианины, -для черной рояли, + один прекрасный раритетный пипидастр, который подарок от мамы мужа. Сразу параллельно сложила аккуратными квадратиками постельное белье, детей, мужа, кота и голубей за окном. Это нетрудно, не ной. (тут такие фанаты Мари Кондо стоят,закатанные в рулончики) Пошла умываться, быстренько отодрала от стенок старую плитку. Пока брови расчесывала, приклеила новую. Все с радостью, дыша духами и туманами. Ватные диски не выкидывай, пока будешь идти на кухню, пол протрешь. Завтрак приготовила, помой быстренько борщом окна, желательно во всем доме. Подумаешь, девять этажей. Прапрабабка твоя пока с коромыслами с реки шла, успевала всю татаро-монгольскую орду крючком обвязать. Ленишься просто. Выгонят тебя из женщин! И все, потом свободна на весь день, делай что хочешь, работай там до усрачки сколько хочешь. Быт современной женщины легок, быстр и прост. Тыкай на кнопки да тупи в соцсеточках. Малина,не жизнь. © Зоя Арефьева

Баба Шура была крестьянкой. Она родилась в деревне, прожила в ней свой век, а теперь, когда дом её опустел, она перебралась к дочери в город. Тоскливо ей было в горьком одиночестве зимними вечерами. Но когда солнце пригревало, и начинались работы весенние на земле, баба Шура возвращалась в деревню. В свой родимый уголок. В свой старенький домик, который уже никакой ценности не представлял, потому что насчитывал второй век. Можно было продать его под дачу горожанам из-за сада, из-за огорода, из-за колодца с родниковой водой, из-за баньки, сложенной из крепких бревен сравнительно недавно, из-за добротной теплицы, но баба Шура согласия на такую продажу не давала. - Не обижайтесь, дети, но я ещё в силах, я ещё работать могу, так что, поберегу я этот уголок земли. А, может быть, и дождусь я лучших времен? Может быть, кому-то из внуков он понадобится? Там нашим духом все пропитано. Там каждый камешек я в руках подержала, каждую щепотку земли. Там душа моего Сережи живет. Уже десять лет, как нет его рядом, а я там чувствую его присутствие. Да и от могилок родных не хочу уезжать насовсем. Я там хочу упокоиться. Да, может быть, кто к моему дому ещё придет? А без родного угла я долго не проживу. - Мама! Живи! – кричали дети, - мы же о твоем здоровье беспокоимся. Ты нам не в тягость! Ты нам в радость! Мы все для тебя сделаем! А вдруг что случится? - А у нас же сотовые телефоны теперь! Дозвонюсь. Через час уже будете на месте! Успеем проститься! Только Сашу уж не увижу в трудный час рядом. Далеко забрался. В этом году дети ей отпраздновали юбилейный День рождения. Её, проработавшую всю жизнь телятницей в совхозе, нарядили в модные одежды, заказали чудную блестящую машину и прокатили торжественно по городу. Потом подвезли к ресторану, под музыку завели в зал, а там за столами сидели её родственники, с некоторыми из которых она не виделась годами. Были и слезы радости, и объятия. И все трое её детей с внуками сидели за праздничным столом. На празднике баба Шура дала честное слово, что домик в деревне она продаст. Отработает на земле последнее лето и продаст. Подруг своих она почти всех пережила. Новых жителей деревни в друзья свои так и не приняла. Чужие люди. Земли полно, а огороды бурьяном зарастают. К старухе идут, чтобы вырезала кочан капусты для них. А свою вырастить лень мешает. Бока тоже нужно отлеживать. Коренных жителей в деревне осталось наперечет. В основном здесь жили переселенцы, которые приехали разжиться в эти края, разбогатеть и вернуться домой на коне. Ничего у них не вышло. Совхоз развалился, работы в деревне не стало. Вот уже и осень наступила, вот уже и огороды были почищены, вот уже и дел никаких вокруг не осталось, а баба Шура все тянула и тянула с переездом в город. Придумывала одну причину за другой и все не переезжала к дочери и не переезжала. Она каждый день подолгу сидела у окна и смотрела на дорогу. Как будто чего-то ждала. Чего? Она и сама не знала. В доме все было на своих привычных местах. Белоснежные занавески на окнах. Икона в углу горницы. Старая этажерка с книгами. Диван с валиками вместо подушек. Сундук стоял в углу спальни под замком. Там хранилось все самое ценное. Зеленый эмалированный бак был наполнен водой. Вечный алюминиевый ковш лежал на его крышке. Бери в руки, черпай воду и пей! У печки аккуратной горкой лежали дрова. Лучина на растопку сушилась на припечке. На полочке, на привычном месте лежал коробок спичек. Умывальник был наполнен теплой водой. Яркое небольшое пушистое полотенце висело на перекладине. Над печкой сохло посудное полотенце. Неизвестно для кого сваренный в чугунке борщ томился под плотной крышкой. Стучали ходики, отсчитывая время. Кукушка каждый час выглядывала из своего коричневого домика и куковала положенное количество раз. Тканые пестрые половики лежали на чисто вымытых полах. Солнечные лучи, отраженные от поверхности колодезной воды в большом ведре на низенькой скамеечке, ярким радостным кругом дрожали на высоком потолке. Время близилось к обеду. Ночью выпал первый снег, но не задержался, потек ручейками по остывшей земле. Зима дохнула своим холодным дыханием, давая понять всем, что она – не за горами, и что лето уступило ей своё место. Нужно проститься со своим домом. Наступали дни последнего прощания. В воскресение должны были приехать покупатели, чтобы глянуть на домик и прицениться. Баба Шура достала ключ из-за иконы, открыла замок и стала перебирать вещи в сундуке. Подержала в руках обветшалую гимнастерку, в которой муж с войны пришел. Перебрала его медали в шкатулке. Два ордена Солдатской Славы лежали в отдельных коробочках. Старушка взяла в руки семейный альбом, погладила его синий бархатный переплет и стала листать картонные листы один за другим. Вот пожелтевший снимок военной поры. Приехал какой-то фотограф, натянул простынь на стену клуба и стал приглашать всех желающих сфотографироваться. Выстроилась целая очередь. Они с Сергеем приоделись и пошли увековечиваться, как сказал молодой муж. Сергей сидит на скамейке, а она, Шура, стоит в новых босоножках и длинном платье из штапеля, сшитым руками мамы. Коса – женская краса - уложена горделивой короной на голове. Правильные черты лица, выразительные карие глаза делали её очень привлекательной. Все вокруг говорили, что у них с мужем один тип красоты. Оба они были черноволосые, кареглазые и смуглые. Говорят, что у Шуры бабушка была персиянкой, а у Сергея Трифоновича отец был казахом. Межнациональные браки в этих краях редкостью не были. Шура уже была на половине срока беременности. Они ждали своего первенца! Фотограф велел Шуре положить руку на плечо мужа. И она это сделала каким-то оберегающим жестом. Как будто дала всем понять, что вот он рядом, её сокровище, и она никому не намерена его отдавать. Сергей был старше своей молодой жены на четырнадцать лет. Ему в ту пору было тридцать, а ей шел семнадцатый год. В деревне такому браку удивились, посудачили немного, а потом привыкли. Сергей был человеком пришлым, но он был кузнецом. А кто же с кузнецом ссориться будет? Но почему же они оба так тревожно и так напряженно смотрят в объектив фотоаппарата? Фотограф сказал им, чтобы не моргали, и поэтому взгляд стал таким напряженным. А может быть, они предчувствовали свою судьбу? Разлуку, Сережины ранения, Шурочкины ожидания с двумя детьми на руках, и её страх перед приходом почтальона. Прямоугольник или треугольник письма в руках? Треугольник, значит жив! Вначале Сергея не взяли служить, потому что он получил бронь, как единственный кузнец на всю округу. Но у мужа была такая большая совесть, что он обучил парнишку смышленого своему делу, а сам попросился на фронт. Вот и проводила его Шура со своей дочуркой на руках до самой околицы села, а потом долго стояла в тени небольшой дубовой рощи и смотрела ему вслед. Она верила, что он вернется. Через полгода родилась вторая дочь в семье. Пока была жива мама, Шура еще как-то выживала, а когда мамы не стало, вот тогда Шурочке досталось! Хорошо, что старенькая баба Поля нянчилась с ребятишками, пока Шура была на работе. Без неё бы молодая хозяйка и не выжила! На фронт Шура написала мужу о рождении второй дочери. Он сам дал ей имя. Верой назвал. С намеком на возвращение, на встречу, и на верность молодой жены. Пришел с войны он с осколком внутри. Только через десять лет медицина достигла такого уровня, что врачи сделали ему операцию и вынули осколок. Уже дочери невестились, когда Шура почувствовала, что ждет ребенка. Как сказать об этом семье? Сказала. Поднял Сергей её на руках под самый потолок и засмеялся так радостно! - Мальчика мне роди! Мальчика! Устал я жить в женском царстве! Родился мальчик. Крепкий, горластый, черноглазый и черноволосый! Сергей настоял, чтобы назвали сына Сашей. - Как же так? Я – Александра, а сын – Александр? Путаница будет. Никакой путаницы не было. Она так и осталась Шурой, а сына все звали Сашей. Вырастили, выучили. Сын геологом стал. Женился. Жену привез родителям, а сам в тайгу ушел. Ада родила мальчика у них. С первых минут жизни Вовочка стал любимцем деда. Он его нянчил, он его учил ходить. Обматывал полотенцем под маленькие ручки и водил мальчика по горнице. А тот качался на некрепких ножках, сворачивал то вправо, то влево, гнался за кошкой и хватал её цепко за хвост. Вова смеялся громко и выразительно и топал ногой на кошку, а дедушка вторил внуку счастливым смехом. И не ясно было, кому прогулка доставляла больше удовольствия: деду или внуку. Через год Ада оставила сына дедушке с бабушкой, а сама вместе с мужем ушла в тайгу. Она тоже была геологом. Приезжали родители, навещали сына регулярно, но когда Вовочке исполнилось два с половиной года, приехала Ада одна и объявила, что встретила свою настоящую любовь, что с Сашей она разошлась, что он дал разрешение на усыновление Володи новым мужем Ады, что Володю она у стариков забирает, и что уезжает далеко на Запад. Сергей Трифонович побледнел и потерял сознание. Через минуту он пришел в себя. Встал, оделся и ушел на берег озера и сел там под старую березу и сидел неподвижно много часов. Ада собрала вещи мальчика, уложила в чемодан, попросила прощения у бабы Шуры и пошла к остановке автобуса, уводя маленького мальчика от порога дома, в котором он родился и провел первые годы жизни. А Шура плелась за ними по слякотной осенней дороге и не видела света перед собой. Вовочке было интересно. Он уселся на автобусное сидение и долго махал бабушке рукой и не понимал, почему слезы текут ручьем у неё по лицу. Автобус скрылся за поворотом дороги. Шура пошла к озеру, нашла своего Сергея, молча села рядом на холодную и мокрую землю. - Надо жить дальше! – сказал Сергей. Поднялся сам, подал жене руку, и так, поддерживая друг друга, они пошли к своему дому. Сергей стал держаться за сердце, но никогда не жаловался никому. Просто морщился от боли и потирал грудь слева. И только после его ухода из жизни врачи сказали, что он перенес инфаркт. На ногах. На сердце у него остался шрам. Саша сына вспоминал с такой горечью, что мать старалась не трогать эту тему. Не пытался искать своего мальчика. Говорил, что слишком больно. Только через много лет он женился второй раз. Вроде бы и жили они неплохо с новой женой, и детей двоих на ноги поднимали, но новая жена и слышать не хотела о том, чтобы Саша хоть что-то пытался узнать о своем сыне. Тогда, в знак протеста, баба Шура заказала в фотоателье в городе большой портрет своего внука Вовочки и повесила его в простенок в большой комнате. Чтобы дети не забывали, что где-то есть у них кровиночка, которая не знает своих корней. И живет без догляда в чужой сторонке. Баба Шура посмотрела на портрет внука и живо представила себе, как сосед фотографировал маленького Вовочку во дворе, а озорник никак не хотел минутку постоять спокойно потому, что дедушка собирался идти по грибы, а внук боялся, что он отправится без него. - Да вот он я! Никуда не денусь от тебя. Я тебе тоже корзинку маленькую сплел! Муж показал внуку новую ивовую корзинку. А мальчик замер в восхищении. Вот тогда сосед его и сфотографировал! Баба Шура услышала шум подъехавшей к дому машины. Неужели покупатели раньше приехали? Сердце забилось тревожно. Или дети приехали? Ведь обещали забрать её только в воскресение. Она выглянула в оконце. Прямо посередине двора стоял её Сергей! Молодой! Пригожий! Высокого роста и богатырского телосложения. Большие карие глаза его смотрели на окна дома с какой-то растерянностью. - Да не может быть! Это – наваждение! Баба Шура перекрестила оконную раму, а потом и себя осенила крестом. Она сделала шаг назад, а потом вскрикнула, понимая, что произошло невероятное. - Внук! – закричала она, - Вовочка! И как была в легком одеянии, и в шерстяных носках, так и выскочила на крыльцо своего дома. - Вовочка! Деточка! Это ты! Молодой мужчина – генетическая копия Сергея Трифоновича – развел руками. - Да, я Владимир. Я ищу своих родственников. У меня в свидетельстве написано, что я родился в этой деревне. А я попал в командировку в эти края, и решил поискать свои корни. А мне водитель сказал, что только у Вас в деревне сын был геолог. - Так вот она! Я и есть твоя родственница! Правильно тебе водитель сказал. Только у нас сын геолог. И почему был? Он и есть геолог. Он и сегодня жив и здоров! В дом, в дом заходи! Бабушка Шура кричала очень громко, как будто боялась, что внук не услышит, или развернется и уйдет и опять пропадет на десятки лет. Голос у неё дрожал. Её била нервная дрожь. Она шагнула прямо на тающий снег в носках и пошла к внуку, пошла, протягивая руки и всхлипывая от волнения. - А Вы моя бабушка? - Бабушка, родимый, бабушка! Уж не чаяла я тебя увидеть. Уж как сама тебя искала. И в «Жди меня» писала, и в красный крест! Фамилию твою новую я не знаю, и отчество новое твое – тоже. Только мамину фамилию девичью, да место рождения, да им твое. Вот радость и в мое оконце заглянула. Заходи, заходи! Ты по адресу пришел! Так, с плачем и причитаниями, баба Шура дошла до внука, который все также растерянно стоял посередине двора. Ей казалось, что идет она к нему целую вечность. Но вот дошла. Протянула руку и прикоснулась к рукаву куртки и ухватилась крепко. - Я чувствую, что пришел по адресу. У меня все ликует внутри. У меня такое чувство, что я здесь уже был! - Был, конечно, был. Здесь весь двор твоими ножками вытоптан. Здесь ты прятался в собачьей будке от нас, а мы с дедушкой тебя искали. Чуть с ума не сошли! В дом, родимый, в дом. -А Вы то прямо на снег в носках. Простынете! Внук подхватил бабушку, как ребенка, и одним движением переставил её на крыльцо. Переступив через порог, Володя увидел свой портрет, изумился, а потом стал осматриваться вокруг. - Я все это вспоминал. Мне снился этот дом. Я голос во сне слышал ласковый мужской. До сих пор не знаю, кто меня окликал, отец или дедушка? - Я не слышала, не могу знать, но тебя оба сильно любили! Деда твоего Сергеем звали, отец у тебя – Александр, а я – баба Шура. Дай-ка я тебя рассмотрю как следует! Ты – копия дедушкина. И лицо одно, и фигура, и даже голос похож! Баба Шура вдруг подошла к портрету мужа. - Сережа, голубчик мой милый, дружок мой сердечный! Пожила я с тобой, покрасовалась. На что ты рассердился, да так рано меня покинул, да в невозвратную сторону отправился? Встань, посмотри, какого гостя дорогого в нашем доме мне встретить довелось, да приветить. Наш внук к нам пожаловал. Сам дорогу нашел, сам додумался! А я его дождалась, а я его встретила! Порадуйся и ты, родимый, если ты с неба смотришь на нас! Да присядь к столу нашему. Да разговоры послушай, да кушанья нашего покушай! До позднего вечера говорили бабушка с внуком. Слушал Володя свою историю, жалел родимого дедушку, а потом свою поведал. Как жил на чужой сторонке. Как мама рано умерла у него, а его воспитывала мама отчима. И отчим хорошо к нему относился. И не говорил, что он ему не родной. И бабушка не говорила. Только сны странные снились ему. Все он видел во сне дом у озера и какого-то большого и красивого человека, который наклонялся к нему и говорил: «Ну, иди ко мне на ручки!» Только новая жена отца выдала ему тайну. Она сказала, что он отцу – никто. Сирота горькая. И отец не обязан ему помогать. Свои дети есть. Вот тогда, в семнадцать лет, он и дал слово найти свои корни. И нашел. И кричал его родной отец по телефону, чтобы Володя никуда не пропадал, что он его всю жизнь любил и думал о нем. И уже ехали автомобили в деревню, и родные тети считали минутки до встречи с ним. И двоюродные братья и сестры спешили к нему, чтобы обнять и к сердцу прижать. А баба Шура кормила его, поила, гладила по голове. - Теперь тебе полегче будет. Ты не один! У нас род сильный. Мы тебе поможем устоять! Время сейчас трудное. А мы тебе поможем. Ты по профессии то кто? Учитель математики? А охранником работаешь? Не дело. У нас в школе, я слышала, учителей не хватает. Пойдешь? - Пойду, бабушка! - А невеста есть? - Есть. Почти жена. - А поедет в наши края? - Поедет. Нам там жить негде. Поедет непременно. - А дом я на тебя перепишу. Отстроишься, если захочешь. У меня и на машину тебе деньги найдутся. Вот и дождался дом своего часа. С возвращением! Уже в сумерках пошла баба Шура по деревне и стала собирать свое хозяйство на подворье. Первым делом выкупила назад свою козу Зойку и вернула в хлев. Потом вместе с Володей они сходили за дворовой собакой. И Найда так завиляла хвостом от радости, когда её привели на старое место, так стала подавать лапы новому хозяину, что он рассмеялся и погладил её по голове. Двор наполнялся привычными звуками, а сердце старой женщины переполнялось радостью. - Камень с души свалился! – сказала баба Шура своей старшей дочери, когда вышла во двор встретить гостей. – Какое облегчение! И она посмотрела на небо. Как будто там, вверху, в дальней дали отзывалась её радость и возвращалась на землю в праздничном сиянии звезд. Валентина Телухова

Есть у нас в Заречье пара одна - Василий да Клавдия. Живут они много лет душа в душу. Дом у них крепкий, корова, поросята. Клава - баба строгая, хозяйственная, руки у нее вечно в работе, шершавые. А Вася... Вася мужик золотой, топором так работает, что загляденье. Одно у него слабое место было - как праздник какой большой в селе, так душа у Василия нараспашку. Не буянил, кулаками не махал, посуду не бил. Просто уходил в тихий, глухой загул дня на три-четыре. Клава терпела, ругалась, ухватом грозила, но всегда прощала. Любила ведь. И вот, значит, урожай собрали. Василий наш три дня по соседям гулял, а на четвертый день притих. Лежит дома на печи, стонет, света белого не видит. Голова чугунная, руки трясутся. В то утро сижу я у себя в медпункте, карточки разбираю. Вдруг дверь скрипит, и на пороге Клавдия появляется. Лицо бледное, платок на плечи кое-как накинут, а в глазах - не пойму что. То ли слезы блестят, то ли смешинки пляшут. - Семёновна, - выдыхает она, прислонившись к дверному косяку. - Ох, ну и денек... Я, кажись, грех на душу взяла. У меня аж сердце в пятки ушло. Встаю, табуретку ей пододвигаю. - Батюшки, что ж творится-то, Клава? Садись, отдышись. Случилось чего? Она села, краешек передника в руках комкает, пальцы так и белеют. - Васька мой помирать собрался, - говорит, а сама лицо руками закрыла. И слышу - плечи трясутся. Но не от плача, а от смеха глухого, нервного. Понимаете, какое дело… Вася с утра проснулся, хворает с перепою, просит: «Клавдюшка, дай хоть каплю, опохмелиться, а то помру». А Клава злая на него была, как черт на ладан. Нашла она в сарае старую бутылку мутную. Вылила оттуда всю дрянь, вымыла хорошенько. А внутрь налила отвар ромашки, липы, да перца жгучего сыпанула. Цвет получился - чистая отрава. Поставила она эту бутыль на стол в летней кухне, будто кто-то забыл. Вася ее вышел во двор, увидел бутылку. Ну и, не глядя, залпом полстакана хлебнул, чтобы опохмелиться. А Клава как закричит дурным голосом, как бросится к нему, руки заламывая: «Вася! Батюшки! Ты что ж наделал?! Это ж морилка для дерева старая, дедовская! С нее ж дед Митяй в том году в Ольховке в муках помер!» Василий как услышал такое, так и обмяк. Глаза вытаращил, за грудь схватился. - И что теперь? - спрашиваю я, а сама уже чемоданчик свой старенький собираю. С такими вещами не шутят. Страх - он ведь и здорового человека в могилу свести может. - Лежит, - вздыхает Клава. - Сказал, ноги немеют. И дышит так часто-часто. Семёновна, пойдем со мной. Я уж сама испугалась. Вдруг у него от страха и впрямь сердце остановится? Душа не на месте. Накинула я свою телогрейку, взяла сумку, и пошли мы по деревне. Собаки лают где-то вдалеке, трактор тарохтит... Идем молча. Клава только носом шмыгает. Подходим к их избе. Заходим в сени, потом в горницу. Запах в доме тяжелый - перегаром тянет, щами вчерашними да корвалолом. Василий лежит на кровати поверх лоскутного одеяла. Лицо белее мела, капельки пота на лбу блестят. Руки на груди сложил, глаза в потолок уставил. Увидел меня - и губы у него задрожали. - Семёновна... - шепчет он едва слышно. - Пришла... Успела, слава Богу. Подошла я к нему, села рядышком на стул скрипучий. Взяла за руку. Ладонь у него холодная, мокрая, а пульс скачет, как ненормальный, сердце от ужаса чуть из груди не выскакивает. Никакого отравления там и в помине нет, только страх животный, первобытный. - Что, Василий, худо тебе? - спрашиваю тихо, ласково, а сама на Клаву кошусь. Она у печки встала, лицо бледное, глаза огромные. Поняла, что перегнула палку. - Худо, Семёновна, ох, худо, - простонал Вася. - Чувствую, как холодеет всё внутри. Правду люди говорят, смерть с ног начинается... Ты мне скажи, сколько мне осталось? До вечера дотяну? Я вздохнула, поправила ему подушку. - Лежи, Вася, лежи. Сердце у тебя еще бьется. Лицо Василия исказила судорога. Он закрыл глаза, и из-под плотно сжатых век покатились две крупные, тяжелые мужские слезы. Они проложили мокрые дорожки по небритым щекам и спрятались в усах. Он задрожал всем телом. Руки его, те самые золотые руки, что играючи срубы ставили, теперь беспомощно скребли лоскутное одеяло. - Клава... - позвал он хрипло, надрывно. - Клавушка моя... подойди. Клава на деревянных ногах подошла, присела на краешек кровати. Смотрит на него, а у самой уже глаза на мокром месте - Прости меня... - Василий потянулся дрожащей рукой и коснулся ее седой пряди, выбившейся из-под платка. - Прости ты меня, ирода окаянного. Всю жизнь я тебе испоганил. А помнишь... помнишь, как мы на речку бегали? Когда молодые были. Платье на тебе ситцевое, в мелкий цветочек... Я ж тогда смотрел на тебя и думал: ангел с небес спустился. Клялся себе, что пылинки сдувать буду. А сам... Он задохнулся, закашлялся. Клава схватила его руку, прижала к своей мокрой щеке, целуя шершавые пальцы. - Васенька, молчи, не рви душу... - заголосила она искренне, уже забыв про весь свой спектакль. - Ты слушай, слушай меня, пока я в памяти, - торопливо заговорил Вася. Ты, Клава, не плачь по мне. Я того не стою. Ты вот что... Ты под старым комодом, что в сенях стоит... половицу там крайнюю поддень. Клава замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами. - Какую половицу, Вася? О чем ты? - Там тайничок у меня под доской выпилен, - Василий говорил быстро, словно боясь не успеть. - Я туда денежку складывал. Помнишь, ты говорила.. Про машинку швейную, электрическую... Вздыхала, что хочется, но с пенсии… дорого. А я на пилораме мужиков подменял, по выходным колымил. Откладывал копеечку к копеечке. Тебе на день рождения хотел... сюрприз сделать. Накопил, Клавушка. Там в тряпицу завернуто. Купи себе ту машинку. Шей, радуйся... Хоть на старости лет в радости поживешь, без меня, пьяницы... Он закашлялся, перевел дух. Я сижу тихо-тихо, боюсь спугнуть этот момент. В комнате только ходики стучат, да ветер за окном веткой яблони по стеклу скребет. Клава сидела неподвижно. Смотрела на мужа, на его бледное, испуганное, но такое родное лицо. А потом вдруг как заголосит! Упала ему на грудь, обняла за плечи широкие и зарыдала в голос, навзрыд. - Васька! Дурак ты мой ненаглядный! - причитала она, заливаясь слезами. - Да живой ты, живой! Какая отрава?! Вода это была из колодца, да ромашка с перцем! Отвар я тебе заварила, чтоб неповадно было пить! Проучить хотела, дура старая! Прости ты меня, ради Христа! Василий лежал молча. Только моргал часто-часто. Лицо его медленно розовело. Он приподнялся на локтях, посмотрел на жену, потом на меня. - Как... вода? - хрипло спросил он. - С ромашкой? - С ней проклятой, - рыдала Клава, целуя его колючие щеки. - Живой ты, Васенька! Не умрешь ты! Не нужна мне никакая машинка, не нужны мне деньги эти! Ты мне живой нужен, слышишь?! Я смотрела на них, и у самой глаза на мокром месте были. Василий вдруг обхватил Клаву своими сильными руками, прижал к себе так крепко, словно боялся, что она растворится в воздухе. Он уткнулся носом в ее пуховый платок, и я увидела, как вздрагивают его широкие плечи. Я тихонько встала, подхватила свой чемоданчик и на цыпочках вышла в сени. Слышу - там, в горнице, плач сменяется тихим смехом, шёпотом каким-то горячим. Примирение пришло. Такое, знаете, выстраданное, настоящее. Через полчаса сидели мы втроем на кухне. Клава чайник вскипятила, достала варенье малиновое, пироги вчерашние подогрела. Василий сидел румяный, живой, пил чай из граненого стакана и всё смотрел на жену так, будто впервые её увидел. А она всё подкладывала ему кусочки получше, и руки у неё уже не тряслись. - Ну, Клавдия, - сказал Вася, прихлебывая чай. - Удружила ты мне. Я ж там, на краю, всю жизнь свою перебрал. - И я перебрала, Вася, - тихо ответила она. - Больше никаких шуток таких не будет. И ты уж... - Не буду, - твердо сказал он. И я знала - сдержит слово. По крайней мере, надолго. Я допила свой чай, поблагодарила хозяев и пошла обратно к себе в медпункт. Солнце уже высоко поднялось, пригревало по-осеннему ласково. Жизнь в Заречье шла своим чередом. Но на душе у меня было так светло, так тепло, будто я ключевой воды напилась. С тех пор, дорогие мои, как отрезало. Ни капли в рот Василий больше не берет. И машинку ту Клаве справил, строчит она теперь на ней вечерами. А как встретит меня на улице - так глаза опускает и улыбается виновато. Помнит свой страх. Помнит, как ценна жизнь. Вот и думай потом... Стоило ли до такого страшного обмана доводить, чтобы любовь свою заново под старым комодом отыскать? Правду ли говорят, что мы начинаем ценить только тогда, когда думаем, что навсегда потеряли? Ваша Валентина Семеновна.