Мур-Мурка и волшебный ошейник. Часть 161
— Мы Карасик с Кнопой — два радостных хвоста, расскажем вам, друзья, чудо-чудеса!
И стояли звери на краю той странной поляны, будто сами превратились в корни. С открытыми ртами, с расширенными глазами, с сердцами, которые стучали так громко, что, казалось, их должен был услышать весь этот мертвенно-тихий лес.
Потому что изба была настоящая. И стояла она на одной огромной ноге – и она медленно, почти лениво переступала когтями по серой траве, чуть покачивая дом то влево, то вправо, словно дремала, но краем сна все-таки чуяла чужаков.
Маленький желтый огонек давно обогнул избушку сбоку и полетел дальше, за ее заднюю стену, в чащу, туда, где деревья снова смыкались, как зубы.
— Он... улетел, — прошептала Пятнашка.
— Вижу, — глухо ответил Копатыч.
Мур-Мурка не сводила глаз с избушки.
— Это то, что мы должны были найти? — тихо спросила она.
— Похоже на жилище Черной ведьмы, — пробормотал Копатыч. — Если уж где ей жить, то только в таком месте.
Пятнашка нервно дернула хвостом.
— А за светлячком надо бежать?
Но никто не сдвинулся с места.
Почему-то всем троим сразу стало ясно: нет. Не мчаться за ним. Светлячок выполнил свое дело — вывел их сюда. А дальше выбор уже был за ними.
Они медленно вышли из тени деревьев и остановились на краю поляны треугольником, лицом друг к другу, будто хотели собраться из последних сил и решить самое важное. Мур-Мурка все еще держала в лапе свой небольшой мешок, тот самый, в котором было яблоко, не знавшее порчи. Копатыч одной лапой машинально поддерживал свои красные штаны, чтобы те опять не сползли в самый неподходящий момент. Пятнашка оглядывалась по сторонам так часто, будто ждала, что Черная ведьма спрыгнет прямо с неба или выйдет из-под земли.
— Мы пришли за ней, — первой сказала Мур-Мурка. — Значит, и искать надо здесь.
— А если она внутри? — тихо спросила Пятнашка.
— Тогда мы ее нашли, — мрачно ответил Копатыч.
— А если не внутри?
Никто не ответил сразу.
Потому что и это было страшно. Если хозяйки дома нет, значит, она где-то рядом. Может быть, смотрит. Может быть, ждет, пока они сами войдут в ловушку.
Но разворачиваться уже было поздно. Слишком много пути осталось за спиной. Слишком близко к сердцу стоял Травник, сидящий где-то в темнице.
— Идем, — сказала Мур-Мурка.
Они двинулись к избушке медленно. Очень медленно. Зверячья нога шевельнулась раз, другой, словно чувствуя их шаг, и вдруг замерла. От этого зрелища у Пятнашки по шерсти прошла дрожь. Деревянные ступеньки, приколоченные к низкому крыльцу, были кривые, темные от времени и сырости. Копатыч ступил на первую осторожно, как на тонкий лед. Она жалобно скрипнула. Мур-Мурка поднялась следом. Пятнашка последней оглянулась назад, на чащу, и лишь потом юркнула к друзьям. Они постучали. Раз, потом еще раз. Глухо, осторожно. Но в такой тишине даже этот стук прозвучал слишком громко. Никто не ответил. Только где-то внутри что-то тихо булькнуло. Или им показалось.
Мур-Мурка сглотнула, вытянула лапу и медленно толкнула дверь. Та подалась вперед сразу: без скрипа, без замка, будто ждала их.
Внутри пахло так, что у всех троих на миг перехватило дыхание. Горькие травы, сырой дым, сушеные грибы, что-то кислое, терпкое, болотное. И еще сладковатый запах, от которого не становилось уютнее, а наоборот, делалось не по себе. Они вошли.
Деревянный пол под лапами был темным, гладким, местами истертым до блеска. С потолка на нитках свисали сушеные мухоморы: десятки, если не сотни, маленькие и большие, красные, бурые, пятнистые, будто кто-то развесил по дому связки темных фонариков. У стены стояла печь, низкая, широкая, обмазанная черной глиной. Внутри, на тлеющих углях, темнел казан. Из него поднимался ленивый пар, и от этого пара воздух казался еще гуще. В углу под серым шерстяным покрывалом стояла узкая кровать. Не мягкая, не домашняя. Просто место для сна того, кто спит мало и не любит уют.
Все вокруг было мрачное, но не заброшенное. Вот что пугало сильнее всего. Здесь жили, здесь были недавно.
Кто-то грел воду, кто-то сушил травы, кто-то спал на этой кровати, кто-то оставил дом на время, а не навсегда.
Мур-Мурка шла первой, ступая так осторожно, будто сам пол мог проснуться и зашептать под лапами. Пятнашка держалась рядом. Копатыч шел чуть позади, стараясь прикрывать обоих и одновременно вертеть головой по сторонам.
Они приблизились к столу. И вот тут все трое невольно остановились.
На столе стояли пузырьки, баночки, глиняные чашечки, стеклянные флаконы с мутными жидкостями всех оттенков — от зеленого до янтарно-красного. Тут же лежали пучки высушенных трав, связки корешков, какие-то белые порошки в блюдцах, темные комки смолы, чьи-то маленькие зубы, черная смола, разложенные в ряд, тонкие косточки, скрученные проволокой, и несколько странных камешков, которые будто сами по себе отсвечивали изнутри.
Пятнашка прижала лапки ко рту. Копатыч выдохнул сквозь зубы. Мур-Мурка почувствовала, как у нее холодеет живот.
Похоже, Черной ведьмы не было дома. Но это ничуть не облегчало дело. Наоборот. Они вторглись в ее жилище без спроса, без приглашения, без защиты. И если она узнает...
Мур-Мурка не додумала.
— Что теперь? — шепнула Пятнашка.
Никто не знал.
Копатыч подошел к столу ближе. Осторожно. Любопытство боролось в нем со страхом. Он начал поднимать по одной баночке, смотреть их на свет из маленького мутного окошка. В одной плавали какие-то корешки, в другой — белесая жидкость, внутри плавали сушеные комары, в третьей — бурый настой, пахнущий дымом и ягодами.
— Осторожно, — быстро сказала Пятнашка. — Тут может быть яд.
— Угу, — отозвался Копатыч, не отрывая взгляда от очередного пузырька.
Он взял маленькую стеклянную баночку с прозрачной зеленовато-золотистой жидкостью. Она выглядела почти невинно, похожа на вязкий хвойный янтарь. Внутри что-то мерцало, словно капля меда растворилась в теплой воде. Копатыч поднес ее ближе к носу, понюхал.
Пахло камышами и болотной мятой. И еще чем-то знакомым, будто это был не колдовской настой, а обычный отвар, которым поят больного в холодный день.
— Не надо, — уже тише и тревожнее сказала Мур-Мурка.
Но Копатыч, сам не зная зачем — то ли от усталости, то ли от жажды, то ли от глупой уверенности, что такая интересная на запах жидкость не может быть опасной, — быстро наклонил баночку и сделал глоток.
Один. Совсем маленький. Несколько мгновений ничего не было.
Потом Копатыч моргнул. Еще раз. Поставил баночку на стол чуть мимо, так что она качнулась.
— Странный вкус... — начал он.
И вдруг осекся.
Глаза его округлились. Он схватился лапой за горло. Красные штаны съехали еще ниже. Пятнашка вскрикнула, Мур-Мурка рванулась к нему, а у Копатыча из груди вырвался не кашель и не рык, а какой-то чужой, булькающий, низкий звук...
И этот звук становился все гуще, вязче, будто внутри него что-то переливалось и перестраивалось: кожа на морде Копатыча странно потянулась, словно размякла, лапы дернулись и начали сжиматься, пальцы утолщались и расползались, как мокрая глина, а глаза — его добрые, привычные глаза — выпучились и стали стеклянно-блестящими.
Он попытался что-то сказать, позвать их, но вместо слов изо рта вырвался влажный, хлюпающий квак, от которого у Пятнашки подкосились лапы, а Мур-Мурка застыла, не в силах даже закричать, потому что прямо у них на глазах Копатыч оседал, сжимался, теряя форму, превращаясь в дрожащую, скользкую жабу с тем же испуганным взглядом, в котором еще на миг мелькнуло узнавание — и исчезло, оставив друзей в глухой, ледяной тишине, где стало ясно: это было колдовское зелье. Зелье, которое сделало Копатыча болотной жабой…
