Кубики Судьбы. Рассказы

— Мама, я тебе яблок принесла. Галина Петровна даже не обернулась от окна. Сидела так уже который час, смотрела во двор, где играли чужие дети. В руках дочери Светы были три небольших яблока — красноватые, с зелёными боками. — Не хочу яблок, — тихо сказала мать. — Не хочу ничего. Света поставила яблоки на стол и села рядом с матерью. Месяц назад они поссорились из-за ерунды — из-за того, стоит ли продавать дачу. Галина хотела оставить участок, Света настаивала на продаже. Слова наговорили такие, что потом стыдно стало. Но гордость не давала первой извиниться. — Мам, давай поговорим, — Света взяла мать за руку. — О чём говорить? Ты же всё решила. Продавай дачу, продавай. Только мне там нечего больше делать. — Мам, я передумала. Не будем продавать. Галина Петровна наконец повернулась к дочери. В глазах у той стояла усталость — видно, долго думала, как подойти. — Что случилось-то? — спросила мать. — Понюхай яблоки, — Света подвинула тарелку ближе. Галина взяла одно яблоко, поднесла к носу

— Хватит меня контролировать! Я взрослый человек! Галина Петровна стояла на лестничной площадке и смотрела на дверь, которую её сын только что захлопнул перед самым носом. В ушах ещё звенело его резкое заявлени. А в руке лежали его же ключи — забытые вчера на кухонном столе рядом с недопитым чаем. Металл потеплел от её ладони, старый брелок-мишка кольнул пальцы острым ухом. Как всегда, — горько усмехнулась она. Кричит о самостоятельности, а ключи забывает. Из квартиры напротив тянуло жареным луком, напоминая о недоваренной картошке дома. Но ноги словно приросли к затёртой половице. — Андрюша, а что вы ужинали? — вспомнила она свой вчерашний вопрос. — Лена готовила или в кафе ходили? Он тогда резко поднял глаза от тарелки: — А тебе-то что? Мне тридцать восемь лет! Неужели непонятно, что я сам разберусь, где и что есть? — Да я просто волнуюсь, чтобы ты нормально питался... — Достало! Постоянно лезешь в мою жизнь! И хлопнул дверью так, что задребезжал сервант. А ключи остались лежать рядо

Стук в дверь в семь утра воскресенья. Я уже знала — свекровь. — Андрей, открывай! — слышу знакомый голос. — Руки заняты! Муж спал крепко, раскинув руки. «Опять она. Зачем я дала согласие на эти ключи?» Накинула халат, побежала открывать. Но Галина Петровна стояла с огромными сумками и связкой ключей. На ней новое пальто — видимо, хотела произвести впечатление. — Здравствуй, Лена. Думала, вы спите ещё. — Так и есть. Воскресенье же. — В моё время в семь уже все на ногах были. Прошла мимо, даже не сняв туфли на каблуках. Сумки шлёпнула на мой новый плед. — Галина Петровна, может, обувь снимете? — Ненадолго же. — Пошла к кухне. — Хочу посмотреть, как живёте. «Посмотреть? Мы что — выставка?» Свекровь открыла шкафчик, начала переставлять тарелки. Потом увидела наши яркие магнитики с отпуска на холодильнике. — Что это за безделушки? — Стала их снимать, складывать в кучку. — Только пыль собирают. — Это память о поездках. — Какая память? Ерунда одна. «Наша ерунда» — подумала я, но промолчала. —

— Тёть Люб, ну ты даешь! Я тебя полчаса внизу жду, а охрана не пускает! Пришлось наврать, что у тебя давление скакнуло, только тогда пропустили! Дверь в цех распахнулась так, будто её выбили ногой. Но никакого спецназа за порогом не было. Только Света, моя племянница. В расстегнутом пуховике, красная, запыхавшаяся, она мгновенно заполнила собой всё пространство нашей мастерской. Я замерла. В правой руке — игла толщиной с волос, а левой я едва касалась края итальянского кашемира цвета «графит». — Тише! — шикнула я, боясь поднять голову слишком резко (игла могла скользнуть). — Света, здесь нельзя кричать. В нашем ателье всегда стоит особенная тишина. Знаете, такая дорогая и плотная. В ней слышно только, как шуршит ткань, да иногда мягко стукнет педаль машинки. Здесь шьют пальто, стоимость которых равна моей зарплате за полгода. Но Света этого не замечала. Для неё это была просто комната, где сидит её тётка. — Ой, да ладно тебе, не в библиотеке, — отмахнулась она, топая в уличных ботинках

Василиса Петровна молча смотрела на чашку, которую с глухим стуком поставил перед ней зять Андрей. Чай был почти черный, густой. И совершенно пустой. Без сахара. Он даже не спросил, с чем она будет пить. За тридцать лет совместных семейных посиделок зять так и не запомнил простую вещь. А ведь она всегда просила два кусочка: один положить в чай, а второй — вприкуску, как в старые времена. — Мам, присядь, — вполголоса произнесла дочь Лена. Тишина на кухне стояла вязкая, неуютная. Слышно было только, как тикают старинные настенные часы — гордость Елены Михайловны. Они висели на стене квартиры, которую теперь предстояло делить. Эти часы Василиса Петровна заводила каждое утро последние пять лет. И пыль с них вытирала бережно. И следила, чтобы их ход не прерывался. — Значит так, тётя Вася, — начал Андрей, нарочито не глядя на неё, а рассматривая узор на скатерти. — Квартиру нужно продавать. Лена согласна. Василиса Петровна вздрогнула и обожгла губы горячим чаем. Тётя Вася. После стольких ле

— Пятьдесят тысяч?! За это?! — Зоя бросила распечатанные листы на кухонный стол так резко, что моя чашка с чаем подпрыгнула и звякнула. — Вера Павловна, вы меня за наивную девочку держите? Зоя — моя соседка с третьего этажа. Владелица сети салонов красоты, дама громкая, уверенная и вечно бегущая. Ещё вчера вечером она стояла в этой же прихожей с глазами, полными ужаса: «Верочка, спасай! Грант горит! Завтра подача документов, а у меня в тексте полная неразбериха. Напиши красиво, ты же филолог! Плачу любые деньги!» Мы договорились. Я назвала сумму — вполне рыночную за срочность. Она кивнула, перевела аванс и убежала, оставив в моей квартире шлейф дорогих духов и паники. А сегодня утром она пришла за результатом. И результат ей понравился. Ровно до того момента, пока она не узнала один нюанс. — Зоенька, тише, — спокойно сказала я. — Текст готов? Готов. Грант с такой подачей одобрят? Скорее всего. В чем проблема? — Проблема в том, — Зоя нависла надо мной, уперев руки в бока, — что я видела

— Мам, ты только не вздумай слечь, у нас ресторан заказан с восемнадцати ноль-ноль, — голос Любы звучал не как просьба, а как приказ генерала рядовому. — Пашка кашляет, но без жара. Дашь ему сироп, он на холодильнике. И проследи, чтобы Лика не сидела в планшете, ей глаза беречь надо. Елена Сергеевна посмотрела на своё отражение в темном вечернем окне. Оттуда на неё глядела грузная женщина с глазами, в которых погас свет. Сорок лет она была педиатром, помогала чужим детям, а теперь вышла на пенсию, чтобы стать бесплатной няней для своих внуков. На плечах — пуховая шаль, на ногах — растоптанные тапки. Не человек. Удобная, безотказная «Бабушка 24/7». — Люба, я хотела сказать... — начала она, перекладывая трубку к другому уху. Плечо ныло. — Может, вы в этом году сами? Я так устала за этот месяц, голова кружится. В трубке повисла тишина. Тяжелая, ватная тишина. — Мам, ты сейчас серьезно? — тон дочери стал ледяным. — Мы год работали без отпуска. Мы оплатили столик за полтора месяца. Ты х

— Прости, так надо, — приговарилава я, размазывая землю по новой коже. Я зачерпнула горсть земли из цветочного горшка в подъезде. С силой втерла её в подошву совершенно новых сапог за пятнадцать тысяч рублей. Сердце вырывалось. Мне нужно было, чтобы они выглядели так, будто в них отходили сезон. Или два. Виктор знал цены лучше меня. Обмануть его было почти невозможно. Но смотреть, как моя дочь ходит по слякоти в рваной обуви, я больше не могла. — Прости, — шепнула я ещё раз, размазывая чернозем по идеальной, пахнущей магазином коже. — Так надо. Я счистила лишнюю грязь. Оставила только въевшуюся пыль в протекторах. Срезала бирки и спрятала их глубоко в карман куртки. Теперь это были не «роскошные ботинки из натуральной кожи». Это были «обноски, которые отдала подруга». Выдохнула. Открыла дверь. Всё началось три дня назад. Катя пришла из школы, молча стянула сапоги и быстро ушла в свою комнату. Я заметила мокрый след на линолеуме не сразу. А когда подняла её ботинок, подошва просто ото