О чём молчит душа

Надежда покачала головой. - Не думаю. Не в его она вкусе. Он, конечно, жук еще тот! Ни одну юбку мимо не пропустил. Но такое недоразумение! Смеешься что ли?! - Ой, да ладно! Не ногастенькая, как наш Мишель любит, зато умненькая, в отличие от тебя, Дарья! Про отчет-то помнишь, который сегодня сдать надо? – Анна усмехнулась. Дарья охнула и принялась рыться в бумагах на столе. - Не ищи! Его Светлана еще утром на стол к Михалычу положила. И оду тебе сочинила как лучшему работнику месяца. Сама слышала. А ты ее вот так! Не стыдно? Дарья сердито замотала головой и в сердцах хлопнула папкой, которую держала в этот момент в руках, по столу: - Нет! Выскочка! Я ведь просила Михалыча мою Настену на это место взять! И образование у девочки высшее, и умница – каких поискать! Так нет же! Привел какую-то… Где только откопал это чудо-юдо? Страшная как смертный грех и такая же глупая! Дальше Надежда слушать не стала. Легонько подтолкнув локтем к краю стола свою кружку, которую забыла убрать с вечера, она громко охнула: - Ой! Чуть не разбила! Вот, тетеря! Пойду себе кофейку сделаю. Ты будешь? Давай свою чашку! И не дожидаясь ответа, забрав со стола Дарьи кружку со смешными птичками, подаренную коллективом бухгалтерии на последнее Рождество, и вышла из кабинета. Ссориться с коллегой в планы Надежды не входило. У Дарьи не только язык как бритва, так еще и характер – не приведи Господи! Интриганка, каких свет не видывал! Пару таких как Светлана слопала и не поморщилась. Даже месяца не проработали девчонки. Одну и вовсе в декрет «отправила» без ее ведома, просто рассказав начальнику, что скоро придется новую сотрудницу искать. А Михалыч что? Мужик! Будет он разбираться – есть там что или нет? Ему некогда. Да и не велика сошка – помощник бухгалтера. С работой сейчас сложно, вот и стоит очередь из таких вот девочек. А Наде работа нужна. Пусть у нее «ни детей, ни плетей», но есть старенькая тетушка, у которой пенсия с гулькин нос, два весьма упитанных кота, и мечта. О ней Надежда никому, кроме тети, не рассказывала, но денежку потихоньку откладывала и ждала, когда на счету накопится достаточно, чтобы плюнуть на душную, суетливую Москву, и сделать то, о чем грезила с самого детства. Купить, пусть маленький, но свой домик, из окон которого будет видно море… Тетушка, к слову, ее стремления полностью поддерживала и настаивала на продаже своей квартиры, чтобы мечта Нади стала чуть ближе. Но Надежда отказалась. - Тетя Оля, а жить мы потом на что будем? Мало ли, я работу найти не смогу сразу? Все-таки возраст. А тебе и лекарства нужны, и врачи хорошие. - У тебя и опыт, и знания, и рекомендации такие, что любо-дорого! Чего ты опять боишься? Надежда в ответ только вздыхала. Всегда такой была. Труса праздновала по поводу и без. Из-за этого и замуж не вышла. Испугалась. Вдруг получится так, как с родителями? Она будет как мама в свое врем терпеть, ждать, когда что-то изменится, а потом просто в один совсем не прекрасный день присядет на кухне, чтобы передохнуть, закроет глаза на минутку и больше уже не откроет их никогда. Потому, что нельзя жить в постоянном стрессе, пытаясь угодить всем и каждому. А тем более тому, кому эта забота будет совершенно ни к чему. Ведь свободу он будет ценить больше, чем тех, кто его любит… Отец… Он соберется в путь уже через пару недель после поминок и просто забудет о своей дочери на долгие годы. Появится уже тогда, когда Надя окончит институт и будет твердо уверена, что на этом свете не нужна никому, кроме тети Оли, которую будет называть мамой с шести лет. И впервые сделает это спустя год после того, как та заберет Надю и возьмет на себя заботы о племяннице. Маленькая, кругленькая как колобок, тетя Оля станет для Нади самым родным и близким человеком после мамы. Она будет плакать вместе с племянницей над ее бедами, даст свою помощь и поддержку тогда, когда это будет необходимо вредному и совершенно несносному подростку. Наде потом будет безумно стыдно за эти годы, но Ольга только отмахнется от ее сожалений: - Сама пряником не была. Знаю, как это бывает. Главное, что теперь ты в разум вошла. Ольга поможет Наде наладить свою жизнь, насколько это возможно, дав опору, которой так не хватает тем, у кого за спиной нет родительской поддержки. И отцовские претензии разобьются о Надино непонимание. Почему она должна вдруг полюбить ни с того, ни с сего этого странного мужчину, который в приказном порядке требует признать его близким родственником? К счастью, у тети Оли, сестры отца, хватит злости и влияния, чтобы остудить его «родительский» пыл. Поняв, что дочь «отрезанный ломоть», он, высказав все, что накопилось, уедет снова, чтобы никогда уже больше не появится рядом с нею. Надя запретит себе думать о нем, сосредоточившись на заботах о тете и своих собственных. А на данный момент ее главной заботой было как-то оградить эту новенькую девочку, которая была так похожа на нее саму в годы юности, от неприятностей. Где была бы она сама, Надя, если бы ей в свое время вот так не помогли? Сначала мама Оля. Потом тетушкина лучшая подруга, устроившая Надюшу на первую в ее жизни работу сразу после школы. А позже преподаватели в институте и на курсах повышения квалификации, которые не жалели времени, отвечая на вопросы и стараясь дать максимум знаний молодой женщине с испуганными глазами. Благодаря им Надя поняла – страх не самый лучший помощник. Он, конечно, может двигать колесо судьбы в нужном направлении, но только в том случае, если ты заставишь свой страх работать на себя. Боишься, что что-то не получится? Ищи того, кто научит, как сделать, так как надо! А такой человек всегда найдется. Попроси, не сочтя это за труд, и получишь его опыт и знания. Но с другой стороны, страх может и мешать. Очень сильно мешать. Так случилось с Надей, когда в ее жизни появился Сергей. Испугалась она, что не сможет быть ему хорошей женой. Очень уж красивый, умный, да и вообще… Хороший. А она кто? Мышка-норушка. Пока не трогают, сидит в уголке тихонечко и все у нее хорошо. А тронь, напугай слегка, и бежит куда глаза глядят, не помня себя от страха… Надежда вздохнула и взялась за ручку двери, ведущей в комнату отдыха. Что уж теперь об этом? Все равно ничего не вернуть. Она открыла дверь и замерла на пороге, не решаясь войти в комнату. Девушка, которая отвлекла коллектив бухгалтерии от работы, давилась слезами в маленьком закутке, отведенном под место отдыха персонала. Здесь стояла измученная кофе-машина и древний чайник, который все никак не хотел окончательно сломаться. Время от времени он делал вид, что уже решился расстаться с земной юдолью. Но когда сердитый Александр Михайлович, царь, бог и воинский начальник небольшой, но известной своей безупречной репутацией логистической компании, включал его «напоследок», вдруг начинал сердито шуметь и давал понять, что еще попыхтит на благо коллектива. Именно с этим чайником сейчас пыталась договориться Светлана, которой жизненно необходим был сейчас глоток крепкого горячего чая и хоть кто-нибудь, чтобы помочь разобраться в своих печалях. К чаю по поводу и без ее приучила бабушка. - Если не знаешь, как быть – сядь, завари себе чайку и выключи голову на минутку. Помогает. Пока чай допьешь, головушка твоя умная сама решит и все придумает. Без твоего участия. Ты ей только время дай. Мы же как? Чуть что – и в нервы! Ай-яй, как же быть?! Все пропало! А так дела не делают. Спокойно надо! Паузу сделай – голова и заработает. И решение найдется правильное. Правда, иногда для этого понадобится не одна чашка чая, а целый самовар. Бабушки давно уже не было, а все ее советы, много раз повторенные в разных вариациях, Светлана помнила и по сей день. А как иначе, если больше никому на этом свете не было до нее дела. И советов новых ждать тоже было неоткуда. Подруг у Светы в Москве не было. Возвращаться в Старую Руссу, откуда она была родом, ей тоже было нельзя. В бабушкиной квартире жили теперь дальние родственники, которые просто выставили Светлану на улицу, пригрозив, что превратят ее жизнь в ад, если она добровольно не откажется от прописки. - У тебя комната материна есть! Вот и поезжай в столицу! Нечего тут! Без тебя тесно! Крошечная комната, оставшаяся от мамы, и правда, у Светы была. Но жить там было совершенно невозможно. Соседи были настолько странными, что Света боялась спать, всю ночь сидя на продавленной старенькой кровати, и прислушиваясь к шуму, доносящемуся с кухни. А там шел «праздник». И было совершенно неважно по какому поводу в тот момент выпивали друзья Светиных соседей. Главным было то, что любой, кто оказывался рядом, должен был непременно разделить веселье. А Света точно знала – пить ей нельзя. Ни капли. Потому и сидела она тихо-тихо в своей комнате, надеясь, что о ней не вспомнят и не станут колотить в дверь, требуя «уважить» компанию. Опыт ее ограничивался собственным школьным выпускным, когда одноклассники решили позабавиться, и вместо сока подсунули ей полстакана вина. Она, не разобравшись, сделала пару глотков, а после почти ничего не помнила. Странную реакцию ее организма объяснила классная, которая заметив неладное, подозвала кого-то из родителей, дежуривших в тот день вместе с ней в кафе, где отмечали выпускной, забрала Свету и отвезла ее домой. - Полная непереносимость! Абсолютная! – качала она головой, глядя как дюжий папа того самого одноклассника Светланы, который уговаривал ее взять в руки стакан, пытается усадить Свету на диван в комнате бабушки. – Ей нельзя пить! Совершенно! - Знаю. Бабушка Светы отнеслась ко всему происходящему очень спокойно. Она подсунула под голову внучки подушку, стянула с нее нарядные босоножки, на которые копила почти полгода, а после подошла вплотную к мужчине, угрюмо взирающему на мирно посапывающую девочку, уткнувшуюся носом в кружево белоснежной наволочки, и спросила: - Твой начудил? Что ты смотришь на меня, Алексей? Упустил сына! Наверстывай. И скажи спасибо, что ничего плохого с моей Светланкой не случилось. Стыдно? И мужчина, совсем как мальчишка, опустил глаза. - Прости, Петровна… - Не передо мной винись. А лучше сделай так, чтобы твой отпрыск в следующий раз дело до ума не довел. Иди! И мужчина опустил голову, пряча глаза. Светланкину бабушку знали все жители окрестных домов. Много лет она работала педиатром в детской поликлинике. Знала наперечет всех детишек и их родителей. И ее суровый нрав тоже знали все. Знали, что она одна растит внучку, оставшуюся без попечения родителей. Знали и то, что мать Светы попросту спилась, переняв от непутевого отца своего дурную привычку и оставив после себя только покосившийся слегка деревянный крест за давно некрашеной оградкой, да большеглазую смешную девчонку, которой больше некого было называть таким нужным и весомым словом – «мама»… Помаявшись в материнской комнате пару месяцев, Светлана все-таки сдала ее и переехала в большую шумную квартиру, которую в складчину снимали какие-то девушки. С ними она познакомилась благодаря квартирной хозяйке, довольно хлопнувшей в ладоши после первого же разговора со Светланой. - Отлично! За порядком присмотришь там у меня, поняла? Свете ничего не оставалось, как кивнуть. - Мышь! Как есть – мышь! – веселились соседки по квартире, разглядывая Светкину любимую серую кофточку, которую бабушка купила ей после окончания школы. – Носик остренький, глазки маленькие – красотка! Что ты скуксилась? Краситься не пробовала? Надо ухаживать за собой, детка! Нельзя так! Светлана молчала в ответ. Она, конечно, догадывалась, чем занимаются эти красивые, стройные девы, которые куда-то пропадали ночью, а потом возвращались уставшие и злые. Молча она ставила перед ними тарелки с горячим, приготовленным с вечера, разливала по чашкам чай и убегала на работу, точно зная, что, когда вернется домой, вынуждена будет заняться уборкой и что-то опять готовить, зато никто больше не глянет на нее косо и не обидит. Те, кто, зажмурившись от удовольствия, ел ее борщ, точно знали, что эта смешная худосочная девица «свой» человек. А «своих» не бросают и в обиду не дают. Они держали странный, основанный на каком-то невольном уважении, нейтралитет и Светлану это вполне устраивало. Она не искала новых знакомств или дружеских отношений, потому, что понимала – время не то. Никто и никому теперь не интересен, если только не может дать что-то такое, чего нельзя получить от других. А с нее что взять? Зарплата – кот начихал. Хорошо еще, что сердобольная Аня, с которой Света делила комнату, уговорила своего давнего «друга» взять на работу Светлану. - Если с умом себя поведешь – он за тобой присмотрит. Михалыч – мужик добрый! Это он мне учебу оплачивает. Сказал, что, когда диплом получу, к себе возьмет. И я смогу распрощаться со всем этим… Ох, Светка, знала бы ты, как мне все насточертело! Скорее бы уж… А ты не будь дурочкой! Действуй! И не будь там такой паинькой. Сожрут! И даже не подавятся! Жизнь теперь такая, Светка. Грызи или тебя загрызут. Поняла? Света с такой постановкой вопроса была не согласна, но этот разговор запомнила очень хорошо. Вот почему сейчас, глядя, как Надежда расставляет на столе чашки и открывает банку с кофе, она украдкой смахнула слезы и шмыгнула к двери. - Куда ты, Света? Погоди! Давай чаю выпьем, что ли? А то ты у нас уже почти три месяца работаешь, а я с тобой и двух слов не сказала. Светлана обернулась, и вдруг глянула на Надежду так прямо, как никогда еще себе не позволяла. - А зачем? - Что? – не поняла Надежда. - Зачем вам со мной разговаривать? - Не знаю… Надя щелкнула кнопкой на корпусе чайника и задумалась. - Света, ты меня озадачила. Права ведь. Я сама не знаю, зачем мне это надо. Просто не хочу сейчас возвращаться в кабинет. Вижу, что ты плакала, а почему – не знаю. Моя тетка говорит, что человеку плохо быть одному. И я с ней согласна. Ты не подумай, я не набиваюсь к тебе в компанию. Скажешь, что тебе это не нужно и я уйду. Светлана молча подошла к столику, разлила кипяток по чашкам, и присела к столу. - Не скажу… Они говорили и говорили, словно не знали, когда еще найдется человек, который готов будет выслушать то, что накопилось. И Надежда ахала, слушая как Свете пришлось туго после того, как не стало бабушки. А Светлана улыбалась, в ответ на рассказ Надежды о том, как чудит порой тетя Оля, все еще пытаясь устроить личную жизнь племянницы. И в какой-то момент стало совершенно неважно, сколько кому лет и какой опыт за плечами у каждой. Это были просто два человека, судьбы которых сошлись в нужный момент и в нужном месте. И пройдет всего несколько лет. И в небольшом домике, из окон которого будет видно море, ближе к полудню, когда жаркое летнее солнышко уже вовсю будет припекать, проснется тетя Оля. Она откроет глаза, потянется, пытаясь по привычке достать кончиками пальцев до спинки кровати, и вспоминая, какое сегодня число. А потом завопит, перепугав пригревшихся на солнышке котов. - Девчонки! Сегодня же шестое! Подъем! Мы все проспали! Господи, дай мне терпения! Дружный хохот, ворвавшийся в открытые окна со двора, станет ей ответом. И Светлана, загорелая, в ярком оранжевом сарафане, совершенно не похожая теперь на маленькую серую мышку, войдет в комнату, неся небольшой поднос с завтраком, шикнет на котов, и подвинет к кровати маленький столик. - Тетя Оля, это не мы, а вы все проспали! - Как это?! - А вот так! Уже полпервого. Мы давно всех встретили и расселили. - А почему меня не разбудили? - А зачем? Вы же вчера полночи вареники лепили, а потом опять страдали, что у нас кому-то может не понравиться и требовали заменить все подушки на новые. - Свет, а как они, а? Гости-то? - Хорошие. Две пары с детишками. Комнаты им понравились. Устраиваются. Спрашивали, как на пляж пройти и очень хвалили нашу стряпню. - А Надя где? - На рынок ушла. Скоро вернется. Давайте, я вам помогу. Завтракайте и я тоже побегу. Дел – не переделать, а времени уже много. И Ольга устроится поудобнее, позволив Свете поухаживать за собой. А после прислушается к детскому смеху, который будет то и дело доносится от качелей установленных совсем недавно в небольшом дворике за домом. Эх, как дорого она отдала бы, чтобы сейчас на этих качелях катались дети ее девочек… Она давно уже считала Светлану своей, так же как и Надю. Ведь за эти годы столько всего случилось… И эта маленькая, остроносенькая девчонка, оказалась по-настоящему драгоценным подарком судьбы. Ольга благословляла тот день, когда Надежда привела Свету в дом, чтобы познакомить ее с тетушкой. А через несколько месяцев именно Светлана сменяла Надежду на дежурствах в больнице, после того как инсульт разбил Ольгу. И именно она стала тем вершителем, который не позволил Наде опустить руки и заставил исполнить-таки свою мечту. - Надя, что ты сомневаешься? Разве тете Оле будет не лучше на свежем воздухе? - А врачи? А уход? - Как будто там людей нет! Что ты выдумываешь?! Лучше спроси, чего хочет твоя тетя. Лежать в четырех стенах или смотреть на море? - На море! – отрезала тогда Ольга. И Наде пришлось согласиться. Денег на покупку найденного дома не хватило, и Ольга заставила племянницу поговорить со Светой. - Забирай ее с нами. Что вы как две былинки на ветру маетесь поодиночке? Давно ведь уже поняли, что вместе лучше. - Как это? Мама Оля, ты о чем? - Предложи ей долю. Продавайте мою квартиру и Светкину комнату. И поехали! Там хороший участок, мы сможем сдавать комнаты, как это делали прежние хозяева. Чем не жизнь? И потом… Там же курорт! Люди! Может вы еще устроите свою жизнь! - Мама Оля! - Я за нее! Не спорь! И хватит уже бояться всего на свете! Хоть раз наберись храбрости и сделай то, чего тебе хочется. - А как же ты? – Надя подоткнула одеяло тетушке и пытливо заглянула в глаза. - А куда вы меня денете? – хитро прищурилась Ольга. – Кто будет вами командовать, былиночки? Самое то для меня занятие! Для этого ноги не нужны. Света согласилась с радостью. Терять ей было нечего, кроме тех, кто за короткое время смог доказать ей – даже не родные по крови люди могут стать семьей. Надежда заглянула в комнату, улыбнулась тетке и шепнула, опасливо покосившись на дверь, за которой только что скрылась подруга: - Кажется, у Светки нашей поклонник нарисовался. Мама Оля, что делать будем? - Тише ты! Молчать! Пусть сама все расскажет. А что за мальчик? - Не знаю пока. Но ты же Свету знаешь! Абы кого в дом не приведет. - Ох, дай-то Бог! Дай Бог! – Ольга истово закрестилась, но тут же всплеснула руками и покачала головой. – А ты, Надежда?! Когда уже меня обрадуешь? - Только не начинай! Потом! - Когда? - Скоро. Я надеюсь, что скоро... Ой, мама Оля, не спрашивай меня пока ни о чем, ладно? Я сама еще ничего не знаю... Боюсь я что-то говорить пока. Боюсь! – Надя ретировалась, прихватив с собой поднос с остатками завтрака и уже не увидела, как Ольга выпрямилась, насколько могла, чтобы взглянуть на море, сердито что-то выговаривающее после вчерашнего шторма, и зашептала, то и дело мелко крестя лоб и нарядную ночную сорочку, купленную на днях Светой. – Дай счастья моим девочкам, Господи! Спаси и сохрани! Кому, как не им? Утишь ветра и согрей солнышком мои былинки! Не дай никому согнуть их! Не допусти…

– Так ведь уж лет-то сколько. Не свой век живёт. Катерина кивала, соглашалась. Возвращалась она сейчас домой от старой матери. И если честно, шла расстроенная, сердитая, смахивала слезу. Повстречавшаяся ей соседка, Анна Михайловна, много лет работала в школьной библиотеке, куда бегали ещё мальчишки Кати. А потом вдруг, уйдя на пенсию, стала певчей в местной церкви. Верующей она была всегда. Эта встреча чуток сняла пыл раздражения Катерины. С матерью она рассталась сегодня плохо. Чего уж. Хлопнула дверью и ушла без прощания. За калиткой глянула на дом. Понимала, конечно, что мать расстроилась, задавала себе вопрос – не вернутся ли? Но представила хмурое обиженное сморщенное, как грецкий орех, лицо матери, ее спину, склоненную над кастрюлькой, и не вернулась. Пускай подумает о своем поведении! Пускай! Прям, выбесила сегодня. Чего уж, греха таить. А началось все с обычной лампочки. Дом материнский был бревенчатым, старым, без удобств. В одно время забрала ее Катерина к себе. Жила она в двух кварталах от матери в частном доме с мужем. Городок их Бобров Воронежской области – небольшой. Но мать нажила у них недолго, запросилась домой. Всё переживала за дом, за кошку, которая уж прекрасно прижилась у соседей, за огород и прочие мелочи. Так просилась, что привезли они ее обратно. А теперь наступило время, когда бегать к матери приходилось каждый день. Видать, судьба – досматривать. Старший брат давно жил в Воронеже, мать – на Катерине. Она и покушать принесет повкуснее, и воды натаскает с колодца, а то и из магазина. Хоть мать и не любила эту магазинную воду. Она и дров в дом занесет, и печь затопит. Но по большому счету Александра Андреевна, а проще – баба Шура, мать Кати, была вполне самостоятельна. Сегодня принесла Катя тушёной куриной печеночки и любимые мягкие вафли матери. Знала – остальное у мамы есть. А ещё принесла лампочку для плафона на крыльце. Дня три – мать без света там. Катя про лампочку всё забывала, хоть дома они и лежали в запасе. Она сходила по воду, прошлась по кухне, протёрла плиту, собрала мусор. Мать ходила за ней хвостиком, бормотала историю про сватью, очень "интересную" – рассказывала, как та помирала. Историю эту Катерина могла и сама рассказать наизусть – слушала ее уж сотый раз. Она никак не могла понять – почему матери так приятно это вспоминать? Ничего приятного в этих воспоминаниях нет. Хороша ли смерть? Нет, конечно. Так зачем это прокручивать у себя в мозгах тысячу раз? – Я отвернулся, а слышу, она вздохнула и вродь как не дышит. Обернулась, тихо лежит. Я подошла, а уж всё ... Говорю: "Ну вот и отмучилась ты, Лизавета." – Ма-ам. Ну чего ты все о муках-то? Неуж больше вспомнить нечего? – А чего? Уж и вспоминать -то ничего не хочется. И дёрнуло Катерину лампочку матери показать. – Не такую купила, – сощурившись констатировала та, – Нужна такая, как была, длинная. Плафон на калитке был овальный, и кто-то прошлый раз вкрутил лампочку удлиненной формы. – Без разницы, мам. Эта тоже подойдёт. – Не-е. Не подойдёт. Ты чего думала, когда брала-то? Неуж не знаешь, кака там лампочка? Вон она, глянь-ко..., – мать пошаркала на крыльцо, хотела показать Катерине "правильную" лампочку. – Мам, да не покупала я. Были у нас, вот и взяла дома. Витя дал. – А чего в магазине -то нету что ли? – Так зачем, если есть? Сейчас эту вкручу. Подойдёт она. – Дом спалить хошь? Нагреется плафон-то... Сгорю я. – Не сгоришь. Точно такая же лампочка. Говоря это, Катерина взяла тяжёлый деревянный табурет, сняла с него вязаный коврик из тряпочек и направилась на крыльцо. Поставила табурет точно под плафоном. А когда вернулась с лампочкой, табурета уж там не было. Он стоял в стороне. – Не надо, не надо. Купи нормальную лампочку, длинную, – это мать уж табурет убрала. Катерина нервничала. – Нормальная эта, дай стул, – она чуть отодвинула нерасторопную маму, табурет переставила обратно. Держась за косяк, задрала ногу. – Сожжешь! Сожжешь дом. Не надо мне! Оставь! Оставь, говорю. Вот Костя приедет..., – мать бегала вокруг. – Костя может месяц не приедет. Мам, успокойся, а, – Катерина забиралась на табурет. Сделать это тоже было нелегко, побаливали колени, ей уж тоже шел седьмой десяток. – Слезай! Слезай говорю! Не надо мне! Не надо! Мать нервничала, махала руками и тянула ее за рукав. И вот тогда Катерина психанула. Во-первых, в электрике она разбиралась не хуже любого мужика, во-вторых, дело пустяковое, просто ерунда какая-то – лампочку поменять, а в-третьих ... Было ещё что-то – в третьих, но Катя ещё и сама не понимала, что это. Что-то сильно раздражало ее в матери. Что? Она просто наперёд знала, идя сюда, что под крышей этого, казалось бы, родного для нее дома нет для нее душевного тепла. Оно обитало тут раньше, а сейчас – куда-то испарилось. Престарелая мать своим поведением раздражала. Порой казалось, что делает она это специально, издеваясь и провоцируя. Катерина понимала прекрасно, что возраст матери таков, обижаться не стоит, но порой вдруг вскипала, не могла сдержаться. – Да пожалуйста! Живи в темноте! Жди Костика! Дело твое ... Она схватила табурет, резко подняла его перед носом матери так, что напугала, занесла в дом и бухнула его на пол. Быстро, резко и зло убрала со стола посуду, поправила половик, под которым мела. Злость, как волна, поднялась, а потом, вроде, и отпустила. Она глянула на мать. Та подошла к плите, открыла маленькую кастрюльку с печёнкой, которую принесла Катя, и ела печень прямо стоя, залезая рукой в кастрюлю. – Мам, подогреть же надо, и в тарелку. Давай ..., – она подошла к плите, но обиженная мать шагнула чуток всторону, закрыла кастрюлю от нее спиной и, наклонившись, начала есть быстрее, засовывая куски в рот. Как будто изголодавшаяся, и сейчас у неё еду отберут. Вот тогда Катерина и хлопнула дверью. Ушла, не сказав больше ни слова. Ушла взбешенная, расстроенная и со слезами на глазах. Да что ж это такое! – Здорово, Катерин. Как там мать-то? – Да ничё. Семенит по-малёху... Беседа с Анной Михайловной чуток сняла кипучую в груди злость. И весь следующий день, как только вспоминала о матери – опять закипала обида, перемешанная с жалостью. Что за чувство такое и откуда оно взялось? Работала Катя на птицефабрике технологом. День – на ногах. Но вот присели с Зоей, ветврачом, выпить чаю. Катерина пожаловалась на мать. – Ох, Катя. Радуйся, что вместе не живёшь. Я вот пожила. С сестрой делили. То у нее, то у меня она жила. Подхожу к квартире-то, ухо приложу – тишина. А только ключ вставлю, как и пошли стоны да охи. Вот прямо в голос воет и стонет, рассказывает – что и где у нее болит. В подробностях, в мелочах: как пожурчало, в туалет как сходила, где стрельнуло и куда отдалось. Говорю: – Мам, ну давай я расскажу, где у меня болит. Ну, нельзя ж весь день охать да ныть. Тяжело ж мне только это и слушать весь день. А она в обиду: вот и пожалеть-то мать, дескать, некому. Да жалею, жалею я! И врач был, и таблетки, и мази, и уколы, и обезболивающие ... И сестра о том же – не могу, говорит, больше стенания да жалобы ее слышать – самой от этих жалоб помереть хочется. – Так и моя, – рассказывала Катя, – Ходит бурчит: "Да чего ж это? Чего? Когда плечо-то пройдет? Почему ж таблетки-то не помогли твои, Кать? Может поддельные какие?" И хочется, прям, закричать: "Старость это! Старость, мама!". И как не понимают они, что не пройдет уж теперь совсем? Так, поддержит лекарство, снимет боль на время, но не пройдет. Не вернутся годы назад, не повернет река жизни вспять. – Так ить как понять-то, Кать? Им жить хочется. Хочется жить. Не принимает душа скорую кончину. Моей вот нет теперь, а я все себя виню, что с ней ругалась. И сестра тоже. Потерпи и ты уж. А Катерина, в принципе, всегда была спокойной, приветливой и уважительной. Об этом знали все. Отчего ж с матерью так? В тот магазин, который был по пути с работы, Катя зашла. Не было там удлиненных лампочек. Поэтому, забежав домой, лампочку не стала брать совсем. Взяла котлеток, вчера налепила, и бульон, специально для матери сваренный. После ссоры обе были мягче. Катя рассказывала о внуках. – Люба звонила. Димка первое место занял на городских соревнованиях по дзюдо. Довольная Люба-то, гордится. – Да ерунда это какая-то, – машет мать равнодушно. – Мам, да почему ерунда-то? Занимается мальчишка... – Незнамо чем. Драться – велико ли дело? С ума сошли, ещё и деньги плотют...Вот мы в клуб ходили, хор там у нас был. Гармонист – дядя Петя с нами занимался... И никто денег с нас не брал. Их у нас и не было. Бегали полуголодные. Тогда вот время настоящее было, а теперь и жить-то не умеют. Всё наперекосяк. И опять Катя начала спорить, защищать эту сегодняшнюю жизнь детей и внуков, доказывать матери, что сейчас жизнь другая, и нечего, мол, ту, советскую восхвалять. Сейчас люди лучше живут. Намного лучше. Говорила настойчиво, приводила примеры, хвалила жизнь сыновей, успехи внуков. Мать не соглашалась, а Катя все пыталась ее переубедить, и все больше раздражалась. Она так хотела доказать старой матери свою правоту! Так хотела! Но не смогла, не достучалась, не пробила стену и опять ужасно расстроилась. Шла и думала: зачем? Зачем она из кожи вон лезла, чтоб доказать что-то маме? Почему ей так важно это? Нет бы махнуть рукой на то, что не понимает уж она по старости. Так нет, опять только нервы испортила. А у соседского дома Коноваловых крики. Бабуля их Дуся выходит на скамейку. Опять ее обругали за что-то. Тяжело жить со стариками. Катерина, проходя мимо, остановилась, присела, поговорила чуток о погоде, о маме. Приятная бабушка Дуся, учителем работала всю жизнь. Жалко ее до боли в сердце. Чего ж они так? Чужую жалко ... Катя вспомнила, как сама говорила сейчас с матерью, вчерашнюю ссору. Ох, и она ведь не лучше. – Ну, чё там? Помирились ли? – спросил Витя, муж, помятуя рассказ вчерашний. – Ой, – Катя махнула рукой, – Да нормально. Обидно мне только. – Чё опять не так? – Обидно, что нет в ней ни капли радости за нас, за детей. На прошлой неделе говорю – квалификацию я повысила, отучилась. А она: "Да чё там – твоя учеба. Как курей щипать? Курам на смех и есть." А сегодня о Димке рассказала, так она вообще ругаться начала – не туда ребенка отдали. – Да и Бог с ней. Чего тебе с того? – И сама, Вить, не знаю. Прям, бешусь ... – Так не бесись. – Легко тебе говорить. А я, веришь, иду, настраиваюсь, думаю – не буду сегодня нервничать, а она как начинает, опять срываюсь. Бестолковая она совсем стала. Кстати, сходи вкрути ей лампочку. Ты для нее – авторитет. А я так – не пришей кобыле хвост. Чувство вины заставило Катерину залезть и в интернет. Там много пишут об отношениях матери и взрослых дочерей. Дочки обижаются: мать в детстве, мол, не додала, не занималась. Или наоборот – требовала так много, что отняла детство. Ничего подобного в детстве Катерины не было. Грех на маму обижаться. Они с Костиком росли в достатке, в строгости и материнской заботе. Конечно, и мать, и отец много работали, и их приучали к помощи, но все в пределах нормы. Мама пекла хлеб, пироги, держали они с отцом скотину, корову. Была она строга, но эту строгость Катя любила. Потому что без нее распускался хулиганистый Костик, да и отца, любившего пропустить рюмочку, порой, не мешало держать в узде. Иногда хотелось от мамы большего одобрения, гордости за успехи. Катя иногда обижалась, что мама не хвастается ее достижениями. Но со временем она поняла, что мать все равно гордится ею, только показывать это не привыкла. Дома был порядок, свои традиции и законы. Родители скопили деньжат и помогли им обоим, и ей, и Косте, в обустройстве, когда те обзавелись семьями. Нет, никакой обиды на мать в прошлом у Кати не было. А теперь? И опять по дороге от мамы шла Катерина расстроенная. Начала сегодня прибираться, а мать под ногами крутится. Нельзя ничего переложить, переставить. Волнуется, хватается за вещи, двигает назад. – Не-воз-мож-но! – возмущается Катерина, – Мам, сядь! Дай же ты прибраться -то! Но увы... Баба Шура решила помочь – сунулась ванну чистить, да сил не хватило, стало плохо, чуть не упала, опрокинула на себя таз с водой. Опять Катерине забота. И руки опустились, и уж не стала делать, то, что изначально намечала. Хотелось порадовать мать, а вышло – лишь растревожила. На обратном пути опять повстречала Анну Михайловну. Шла она из церкви. – Здравствуй, Катюш. Не случилось ли что с мамой? Хмурая ты больно ... – Да нет. Чего уж... Здоровья не прибавится у нее теперь. Вот только... Ой, Анна Михайловна, – слезы навернулись. Смотрела на нее Анна Михайловна столь участливо, что Катя лишь махнула рукой и вдруг разревелась. – Ох ты, голубушка. А ну-ка, зайдём зайдём ко мне. Чайку выпьем... Анна Михайловна обняла Катю за плечи, повела в дом. – Да ладно, Анна Михайловна, пойду я. Только время Ваше отнимать, – пыталась вернуться Катя. Что рассказывать -то? Обиды свои на старую мать? Никто ничем тут не поможет. – Пойдем. Поговорить всегда хорошо. В доме Анны Михайловны уютно. В окна бьёт ветка сирени, цветет герань. Повсюду книги, в углу – иконы с лампадкой. Сбивчиво и как-то несуразно рассказала Катя о своих тревогах. – Я стучу-стучу, да не достучусь. Стараюсь для нее, а она не ценит. Как будто я – пустое место. А мне ведь тоже... не девочка. Обида берет. Она все об одном и том же – о прошлом, о котором я уж сто раз слышала. Так надоело это слушать! К внукам бы поехать, там, прям, душой отдыхаю. Так ведь привязана, не бросишь. Да я и не жалуюсь, не подумайте, но срываюсь то и дело. А потом жалею, – закончила Катя, отхлебнула чай. Анна Михайловна задумалась, посмотрела в окно, вздохнула. Заговорила тихонько. – Все жить хотят. И молодые, и старые. Смерти все боятся. С внуками рядом ты, Катюш, жизнь целую впереди чуешь, радость и будущее, а рядом с мамой – уж конец близкий. Потому и хочется нам быть рядом с молодыми. Сами с ними молодеем, а со стариками – унываем. А им ведь, старикам, тоже жить хочется. Вот и вспоминают молодость. Кажется им, что, вроде как, вернулись туда и впереди ещё целая жизнь. Это радость у них такая, понимаешь? – Ох, тёть Ань, понимаю. Понимаю всё. А все равно расстраиваюсь. Почему так: чужих стариков жалко, а на своих – психи накрывают? – Чужие для тебя и есть – чужие. Ты на них никогда и не надеялась. Ведь мы с материнской любовью и заботой жизнь проживаем. Мать для нас – и кумир, и надежда, и совет у нее – самый верный, и похвала от нее – самая нужная и приятная. И вдруг... Обидно тебе, Кать, что нынче не так. Вдруг мать и жизнью твоей не интересуется, и совет мудрый уж не даст. И это странно тебе, и принимать не хочется. Хочешь ты вернуть ее прежнюю – достучаться. Убеждаешь ее. – Ох, убеждаю, тёть Ань. А она всё о своем. – Потому как понять тебе следует – невозможно это. Невозможно маму ту прежнюю вернуть. Не получится. И дом таким, как при маме молодой уж не будет, и пирогов она не напечет, не встретит всех, не накормит, не выслушает внимательно и совет не даст. – Так ведь понимаю, вроде. – Головой понимаешь, а сердце принять не хочет. Терпению тоже ведь учиться надо. – Надо. Ещё как надо. Где только найти его? Она ж, как дитя малое... – Так вот, как с дитём и надо. Ты ж на руку скорая. А с мамой теперь по-другому надо. Терпеливо, медленно, да по сто раз объяснить. Когда ты маленькая была, она тебя ложкой есть учила. Так думаешь, сразу вышло? Штанишки надевать, палочки писать в тетради... Вот и с мамой теперь так. – Как принять это, тёть Ань? – Не в маме сейчас дело. В тебе, Катюш. Найди в себе сила принять. Тяжко будет, к Батюшке нашему сходи. Хороший он у нас. А на маму не обижайся. Шла Катерина домой и всё думала о словах Анны Михайловны. Верно ведь. Мама сильная была. И вот из женщины, держащей в узде всю семью, мама превращалась в ребенка. А Катя, в проживании утраты материнской силы, хотела кричать: "Мама, вернись! Ты же не такая! Ты была – не такая!" Но нет уж той мамы. И вроде – вот она, но не та. А где же та? Вот и зовём, и раздражаемся, пытаемся вырвать из состояния старости. Потому что страшимся потери, потому что хотим вернуть прошлое. Так страшно понимать, что и наш час наступит... И оттого копится нервозность. Там, где внуки – радость, целая жизнь впереди, а здесь, где мама – лишь зацикленное по кругу прошлое, которое проживается и проживается в маминой памяти, чтоб возобновить, чтоб остановить, чтоб опять почувствовать себя молодой. – Мам, ну чего тебе не сидится, не лежится? Зачем в подпол полезла? Ну, прям, приспичило! А если б упала? – Так ить капуста там. Не нашла. – Мам. Иди сюда. Подойди-подойди к холодильнику, – Катя открыла дверцу, – Смотри-ка. Вот она, за кастрюлей. Вторая полочка. Видишь? – Так надо в подпол убрать. – Так она у меня дома хранится в подполе. А тебе приношу по чуть-чуть. Зачем же в подпол-то? – Всю жизнь там хранили. – Так и храним. У меня подвал хороший, большой. А тебе приношу. Не надо в подпол лезть. Ладно, мам? Мама раздраженно махала рукой. Поняла или не поняла? И опять накатывало раздражение. Но Катя открыла дверцу холодильника, и спокойно повторила – по новой: – Видишь, вторая полочка ... Не надо в подпол лезть... И еще, мам, Витя сейчас "правильную" лампочку привезет и вкрутит. Пусть горит "правильная". Сегодня уходила спокойная. Приняла маму, такой, какая есть ... Надолго ль хватит настроя? Дай Бог... И родной дом, в который порой идти не хотелось, стал милее. Да. Нет там уж того маминого тепла, нет теплых объятий, в которых и опора, и защита от всех напастей мира. Мама живёт в своем миниатюрном мире домашнего быта и далёкого прошлого. Но это ее мама, ставшая теперь, практически, ребенком. Мама, которая так хочет, но не может вернуть свое прошлое. И дочь просто будет рядом. – Давай, мам. Отдыхай. Приду завтра ...

- Мама? – Лиза перекусила нитку, расправив рукав, который доводила до ума, и улыбнулась. – Мама сказала бы, что я все делаю правильно. - Ой, врешь! Ничего подобного мама бы тебе не сказала! Она никогда не позволила бы так с собой обращаться! Лиза оставила в покое капризное легкое кружево, и посмотрела на сестру. - Аленка, чего ты хочешь от меня? Чтобы я металась по поселку и выдирала себе остатки волос, голося о том, как несправедлива жизнь и какой подлец Лешка, что меня бросил?! Так, он и не бросал. Ничего толком между нами не было. И ты об этом знаешь. - Ты не понимаешь, что ли?! Все смеются, Лиза! Над тобой смеются! - Да и пусть смеются! Смех жизнь продлевает. Не слыхала об этом? – Елизавета потянулась, и придвинула ближе коробочку с бисером. – Помогай, давай! А то не управлюсь до завтра. - Да чтобы я тебе помогала разлучнице платье расшивать?! Не бывать этому! – Алена выхватила из рук Лизы коробочку, и бисер разлетелся искристым дождем по всей комнате. - Ох, Алена… И зачем ты это сделала? – Лиза вздохнула, и отложила платье. Она опустилась на колени, и принялась собирать бисер, не замечая, как почти таким же хрусталем блестят слезы ее, катившиеся по щекам. - Лиза, прости! – Алена кинулась к сестре. – Брось это все! Скажи, что заболела или уезжаешь! - Да? – злость вдруг прорезалась в голосе Лизы. – И позволить всем меня жалеть? Мне же придется вернуться, Алена! Неужели ты не понимаешь? Вернуться, и жить с этим дальше! Ходить по поселку и слышать шепот у себя за спиной. Да что там шепот! Вслух, не стесняясь скажут, что я лучшей подруге позавидовала! И правы будут! Это же Лика! Неужели ты не понимаешь?! Алена задохнулась от жалости к сестре, но заставила себя промолчать. Что тут скажешь? Права, ведь! Анжелику все в поселке любили. Называли куколкой, любуясь ладной фигуркой, и всегда приветливым личиком, а потом суеверно плевали через плечо, когда она проходила мимо. Чтобы не сглазить… - Родит же земля наша такую красоту! – не раз слышала Алена, когда вздыхали соседки вслед Анжелике. – То-то мамка бы ее порадовалась! Жаль, что так и не увидела дочку… Ох, судьба горькая! Почему так бывает – одним все, а другим ничегошеньки? Разве виновато дите, что без матери расти пришлось? Только и осталось от матери на память, что имя… Сколько носила, столько рассказывала всем, что дочку ждет и назовет ее Анжеликой. Имя красивое, мол… Светлое… Жалели в поселке Лику… И потому, что мама ее не перенесла роды, и потому, что расти пришлось девочке с мачехой, которая словно явилась из недоброй сказки. Отцу Анжелики не было дела до того, что творится в доме в его отсутствие. Он видел лишь одну сторону медали. Дочь всегда была чистенькой, сытой, и… очень тихой и послушной. А уж как там мачеха, которую он привел в дом всего через месяц после рождения Лики, добивалась этого – его мало волновало. Свою первую жену он по-своему любил, но, потеряв ее, к дочери относился прохладно, в глубине души виня ее в том, что случилось. Однако, то, чего не хотел видеть отец Анжелики, было не скрыть от соседей. Они, помня маму девочки, которая жила с открытой душой и всегда готова была прийти на помощь, как могли защищали ребенка. - Ты, Наташка, не смей мордовать девчонку-то! Не спустим! Увижу еще хоть раз, как ты на нее кричишь, пока отца дома нет – получишь! – грозила Наталье, мачехе Лики, ближайшая соседка – тетя Вера. – Ты что это за моду взяла?! Своих детей нет, так можно на чужой измываться?! Не будет этого! То, что сиротой дите при живом отце бродит, так это дело поправимое. Вызову участкового, да и отберу у вас девчонку, коль не нужна! - Что-то вы тетя Вера разошлись не по делу! – торопилась отделаться от назойливой соседки Наталья. – Никто вашу Лику не обижает! Капризничает она. А мне, что прикажете делать?! Сами же сказали, что отцу до нее дела нет. А совсем без управы останется, тогда что вы мне скажете?! Что не воспитывала ее? Не доглядела? - Ты мне воду не мути! Воспитывать-то по-разному можно! Ежели тебя родители так правили, что ты без крика ничего не понимаешь, так это твои проблемы. Я тебя предупредила! Анжелику обижать не дам! А дальше уж сама думай, как тебе с ней – кнутом или пряником. Все поняла?! - Все! Поняла Наталья только одно. Что нельзя ребенка наказывать так, чтобы видели и слышали другие. И с тех пор жизнь Лики превратилась в сущий ад. На людях Наталья улыбалась падчерице, а что творилось дома, знала только Анжелика. Но молчала. Кому ей было жаловаться? С маминой стороны родственников у нее не было, а с отцовской… Бабушка жила далеко и ей не было дела до Лики, так как родными и близкими она считала внуков от двух своих дочерей. Так и говорила: - Эти мне родные. Я их на руки приняла и вырастила. А ту я знать не знаю. Может, она и вовсе не от сына! Кто их там разберет? Впервые о том, что происходит у нее дома, Анжелика рассказала подружке, когда стала первоклассницей. С Елизаветой их посадили за одну парту, и та просто спросила у своей соседки: - Почему у тебя синяк на руке? Ударилась? И что-то дрогнуло в душе у тихой Лики. Все, что скопилось за то время, пока Наталья занималась ее воспитанием, выплеснулось в сдавленный, едва слышный шепот: - Нет… Это Наталья Николаевна сделала… Мачеху Анжелика называла только по имени-отчеству. И не потому, что сама так хотела. Наталья просто запрещала падчерице обращаться к ней по-другому. - Я тебе не мать! И никогда ею не буду! Нечего! Отец Лики как-то спросил, почему девочка обращается к Наталье так официально, на что получил ответ: - Так надо! Чтобы не разбаловалась окончательно. Хочешь, чтобы по-семейному все было? Воспитывай! А если ты мне ее доверил, то и не задавай лишних вопросов! Свои дети меня будут матерью звать. А твоя – пусть уж по имени-отчеству кличет. Так лучше будет. Спорить с женой отец Анжелики не стал. Скандалов он не выносил. - У меня в доме должно быть тихо! Это требование отца Лика усвоила чуть ни с рождения, и предпочитала не спорить ни с ним, ни с мачехой. И только с Лизой Анжелика смогла говорить просто и без утайки. А все потому, что знала – подруга ее не предаст. Не расскажет матери о том, что слышала, не ляпнет при одноклассниках чего не надо. Выслушает, поддержит, пожалеет. Жалости к себе Лика не терпела ни от кого, но Лиза смогла найти именно те слова, которые тронули изголодавшееся по любви детское сердечко. - Если тебя никто не любит, то можно мне? Давай, ты будешь моей сестренкой? Как Аленка? Мама говорит, что чем больше у тебя родных и близких людей, тем лучше. А ты мне нравишься. Можно, я тебя жалеть буду? Что могла ответить на эти бесхитростные, но такие нужные ей слова, Лика? Только одно. - Можно… Лика и Лиза. У них даже имена были созвучны и похожи. И через какое-то время их и в школе, и в поселке стали считать чуть ли ни одним целым. - О! Варькины девчонки побежали. Куда это они? - Да на танцы! Варвара Наталью уговорила Лику отдать в ансамбль. Теперь девонька с Лизкой вместе пляшет. Повеселела даже. Да и Вера говорит, что тише у Лики в доме стало. - Это все потому, что Лика теперь у Варвары почти живет. Домой только ночевать уходит, да и то не всегда. - Да уж! Хорошо Наташка пристроилась. Дитя спихнула на чужих людей, а сама живет припеваючи. - Ты бы потише об этом говорила! Не ровен час, услышит еще! Опять за девчонку возьмется! Мало дите от нее натерпелось? Все знали, а сделать ничего не могли! Пусть уж лучше Лика у Варвары живет. Там ей хотя бы рады. Да и Варя девчонку приняла, как свою. Вот, где сердце! И своим мать – лучше не бывает! И чужую любит, будто сама ее родила. Ни куска не жалеет, ни ласки. - А так и должно быть! Женщина она? Или черт в юбке? Как можно дитя не любить? Пусть бы и чужого? А уж такую, как Лика… Вот, поди ж ты! Росла, как былинка в поле – никому ни в радость, а все ж ласковая да приветливая получилась. И поздоровается всегда, и поможет, ежели что нужно. Других-то ребят не допросишься! А эта – всегда пожалуйста! Вера на нее не нарадуется! Первая помощница ей! И в магазин сбегает, и полы вымоет. Сдала Верочка совсем. Как сына проводила в город, так и затосковала. Только Лика ей и в радость. Изменилось все, когда Лика с Лизой перешли в восьмой класс. Наталья, неожиданно для всех, родила сына. Дался он ей, долгожданный, вымоленный, очень непросто. Здоровье Натальи пошатнулось, и из роддома маленького Славика забирали отец и Лика. - Мамку твою подлечат, и она вернется к нам! – осторожно приподняв уголок нарядного конверта, приговаривал отец Лики. – А пока у тебя папка есть, и сестренка. Придумаем что-нибудь! Придумывать пришлось Лике. Отец, отговорившись какими-то важными делами на работе, уже пару дней спустя уехал из дома. Но Анжелика не испугалась ответственности. Благодаря Варваре, которая не запрещала помогать ей с младшим сыном, Анжелика знала, как обращаться с младенцами. Да и та, что заменила ей маму, в стороне не осталась. - Не бойся, Лика! Если что – зови! Помогу! – Варвара пеленала горластого Славика. – Ух, какой звонкий у тебя братишка! - Это плохо? - Хорошо! Пусть легкие разрабатывает! А отец-то где? - На работу уехал. Сказал, что будет к концу недели, если все уладит. - Ясно. А школа как же? - Я с классной договорилась. Мне задания дадут, а я потом учителям все отвечу, что спросят. Да и каникулы скоро. Мне Лиза обещала с уроками помочь. - Вот и хорошо! Тогда, давай так сделаем – я сейчас домой, а Лиза из школы вернется – пришлю ее к тебе. С готовкой не возись. Все равно не успеешь ничего с этим карапузом. Я приготовлю, а Лиза все принесет. Поняла? - Спасибо! – Лика брала на руки братишку, и улыбалась Варваре. – Я совсем, как взрослая, правда? - Правда… - обняла ее Варвара. – Жаль только, что так рано тебе повзрослеть пришлось, девочка моя… Наталья вернулась домой, когда Славику исполнилось три месяца. Отобрала у Лики сына, придирчиво осмотрев у него каждую складочку, и с облегчением выдохнула: - Ну, слава Богу! Поблагодарить Лику ей даже в голову не пришло. Но с этого дня в их отношениях что-то неуловимо изменилось. Наталья, видя, как Лика любит Славика, невольно смягчилась сердцем и стала куда более терпимо относиться к падчерице. Окончив школу, девчонки уехали учиться в город. В родной поселок они наведывались лишь по выходным, да и то не всегда. Наталья не стала спорить с Варварой, когда та предложила снять девчатам квартиру в городе. - Пусть лучше так, чем в общаге жить. Там ни учебы, ни покоя. Я хорошую квартирную хозяйку нашла. Если что – присмотрит за девчатами. - Что ж, думаю, ты права. Хорошо. Денег отец даст. Я с ним поговорю. Да и чем можем – поможем. Пусть учится. И всякий раз, когда Лика приезжала из города, Наталья убеждалась в том, что поступает правильно, поддерживая падчерицу, когда смотрела, как Славик летит к сестре, раскинув ручонки. Она знала – случись что, Лика брата не бросит. На отца мальчика надежда была слабая. Они с Натальей почти не жили вместе. Она давно знала, что у отца Лики есть еще одна семья в соседнем поселке. И по странной прихоти судьбы, напрочь забыв о своих детях, отец Лики и Славика с радостью взял на себя воспитание двух сыновей своей любовницы. Наталья терпела этот расклад только ради сына. Понимала, что одна его не поднимет. Работать в полную силу после того, как появился на свет Славик, она уже не могла. Девчонки вернулись из города, как только получили дипломы об окончании колледжа. Лика и не планировала учиться дальше. Отец к тому времени совершенно перестал помогать ей деньгами, заявив, что она уже совершеннолетняя, а, значит, должна научиться справляться со своей жизнью сама. Спорить с ним Анжелика не стала, хотя к тому времени уже почти год подрабатывала вечерами в кафе, и не только обеспечивала себя, но и умудрялась помогать мачехе, которая болела. Отцу о том, что присланное им тут же пересылается в поселок, она тоже не говорила. А вот у Лизы ситуация была куда сложнее. Накануне защиты диплома она потеряла маму… Варвара никогда не жаловалась на здоровье. Подумаешь, недомогание. С кем не бывает. А потому, грозные симптомы она проморгала, и когда спохватилась, было уже поздно… Дочерям и мужу она говорить ничего не стала. Не хотела расстраивать. Открылась только тогда, когда от боли уже не могла спать по ночам. И даже тогда приказала родным не тревожить Лизу. - Пусть доучится! Чем она тут поможет? Плакать только будет без конца. Ни к чему это! О том, что с мамой неладно, Лиза узнала позже всех. Но все-таки успела и попрощаться, и подержать ее за руку перед уходом, шепотом рассказывая маме о том, как начал ухаживать за ней Лешка, и как ждет она каждой встречи, хотя пока еще он ничего не обещал, да и не известно, пообещает ли когда-нибудь. - Все у тебя будет, доченька! И любовь, и радость, и дом – полная чаша! Ты только строй его с любовью. Вот, как мы с отцом. Ругаться да спорить – дело не хитрое. А ты попробуй иначе! Вот, где задачка! - А как надо, мам? - Слушать учись. Этому научишься – все прочее легче пойдет. Любить, доченька, это не о себе беспокоиться, а о том, кто рядом. Услышишь, как он тебя зовет и о чем просит – сладите. Наука вроде и не сложная, а все ж таки времени да желания требует. Не все ее усваивают. А потом жалуются, что жизнь семейная не складывается. Конечно, это в обе стороны работать должно. И если ты поймешь, что он тебя слушать не желает – ищи причину. Не найдешь – думай. А по пути ли вам? Но это на самый крайний случай. Разбежаться всегда успеете. А вот сохранить, то, что в начале было – это сложно. Не бывает конфет да букетов годами. Этот период короткий обычно. Ну так и насладись им в полной мере. Не спеши! Потом все изменится. Но если ты будешь помнить, что хорошего между вами в это время было – это тебе здорово поможет. Не потеряй первую любовь, когда она к тебе придет. Сумеешь сохранить – она тебе потом ой, как поможет. - А как понять, любовь это или что другое, мам? Как узнать ее? - Это просто, доченька. Любовь своего не ищет. Это главная ее тайна. Разгадаешь ее, и будет тебе счастье… Варвары не стало ранним утром. Лиза, которая всю ночь просидела рядом, закрыла глаза лишь на минутку, а проснулась от того, что услышала мамин голос: - Люблю тебя, доченька! Люблю… Рядом был отец, сестра с братом, но Лиза рыдала на плече у Лики. Та, понимая, насколько плохо подруге, бросила все и приехала, чтобы помочь. А еще через полгода помогать пришлось уже Анжелике. Наталью хватил инсульт, через какое-то время второй, и от него она уже не оправилась. Маленький Славик остался на попечении сестры. Отец его забирать отказался. - Пусть с тобой живет. Я вам дом отпишу, и помогать стану. Ты же не хочешь, чтобы брат с мачехой рос? Вопрос ответа не требовал. Лике даже в страшном сне не приснилось бы пожелать брату такой же судьбы, какая досталась ей самой. С Натальей она не ссорилась в последние годы, и даже родней ее считать стала, благодаря брату, но очень хорошо понимала, что будет с мальчиком, если он попадет в новую семью отца. Его там никто не ждал. С Алексеем же Лика встречаться и не думала. Ей вообще было не до парней. Славик рос упрямым, своевольным ребенком, но отчаянно скучал по маме и не хотел никого видеть рядом с сестрой. Исключение сделал лишь для соседа – Алексея. Тот помогал Лике иногда по хозяйству, и все чаще стал появляться в ее доме, когда понял, что его там ждут и всегда рады видеть. О том, что Алексей с Лизой пробовали встречаться, Лика не знала. Подруга ей не рассказывала, решив, что отношения между ней и Алексеем не настолько серьезны, чтобы поднимать эту тему. Решила, что доверит подруге свой секрет, когда будет, о чем рассказать. А когда Алексей вдруг забыл дорогу к ее калитке, не сразу поняла, что случилось. Ждала, что он придет, объяснит, почему решил не продолжать начатое, но так и не дождалась. Вместо него к Лизе пришла Анжелика… - Лиза, мне так страшно… - Чего же ты боишься? - Мне кажется, что я люблю его… - И что же тут страшного?! - А Славик? А ты? - А что я? – Лиза, глядя, как прячет счастливые глаза подруга, только покачала головой. – Если ты будешь счастлива, неужели думаешь, что я буду против?! Лика, ты с ума сошла?! Мы же не чужие! Ночь давно уже накрыла поселок тишиной, а на крылечке дома Лизы, все сидели в обнимку две тоненьких, словно тающих в темноте, фигурки. Им не нужны были разговоры, для того, чтобы понять, что творится на сердце друг у друга. Платье для Лики Елизавета успела закончить вовремя. Алена, больше не споря с сестрой, помогла ей расшить бисером кружевные вставки на юбке, и украсить заколки для фаты. - Лиза, а ты не пожалеешь? - Нет! Нельзя жалеть счастья для другого. Тогда не пожалеет его судьба и для тебя. - Ничего себе ты завернула! Сама придумала? - Нет. Мама подсказала… - Лиза, обняв сестру, полюбовалась на свою работу. – Знаешь, а все к лучшему. Если Лешка так легко от меня отказался, значит, настоящего чувства там и не было. А зачем мне семья без любви? Нетушки! Я своего дождусь. А за Лику порадуюсь! Так правильно, Аленушка! Это и мама бы одобрила. А она все-все про любовь да про счастье знала… Судьба прислушается к словам Лизы, усмехнется, уловив в них нотку горечи, и покачает головой: - Всему свое время, девочка! Всему свое время… А потом скрутит в тонких пальцах нити Лизы, Алексея и Лики еще раз, завязав сложный узелок, и полюбовавшись на него, удовлетворенно кивнет: - Вот теперь все правильно! На свадьбу друга приедет приятель Алексея. И увидев Лизу, уже не отойдет от нее в тот вечер. А еще через полгода позовет ее замуж, приняв все условия, которые выдвинет ему невеста. - Не могу я отца и младших бросить! Как они тут без меня? - А зачем без тебя? – обнимет Лизу будущий муж. – Меня-то примете? А еще через год Елизавета возьмет на руки первенца подруги и станет ему крестной матерью. А после и сама доверит Лике первую свою дочку. - Лучшей крестной я для нее не пожелаю. И слушая, как поют певчие в храме и возмущенно голосит на руках у крестной ее дочь, Лизе покажется вдруг, что им вторит такой знакомый, любимый голос. - Да, мамочка! Да… Слышу! И все помню! Спасибо тебе…

Склоняю голову.......дай Бог здоровья всем Ветеранам

У следующей калитки Полина Михайловна останавливаться не стала. Аккуратный свежевыкрашенный штакетник, окружавший двор ее бывшего мужа, защитой мог послужить разве что от Аннушкиных вездесущих коз. - Петрович! Старый ты хрыч! Где ты есть?! Как не нужен – так не выгонишь! Точит, как пенек на болоте, под окнами! А как понадобился – так ищи его! Петрович! - Что ты, сердешная, вопишь, как на пожаре? – спокойный и такой знакомый голос раздался за спиной и Полина Михайловна подпрыгнула от неожиданности, как молоденькая. - Тьфу, ты! Чуть до греха не довел! Да чтоб тебя, разлюбезный! Ходи за мной! - Случилось что? – Сергей Петрович нахмурился. - Борька опять набедокурил! Повторного приглашения не понадобилось. Сергей Петрович, кивнул, метнулся в дом так быстро, как только смог, и, свистнув, на всякий случай, Полкана, потопал за спешащей дальше по улице Полиной. То, что жена у него барышня неугомонная, Сергей знал давно. С самого первого дня знакомства. Маленькая девчонка-первоклашка со смешными тоненькими косичками смирно сидела рядом с ним за партой после торжественной линейки. Слушала учительницу с приоткрытым от удивления и осознания серьезности момента ртом, и делала вид, что не замечает, как сосед по парте поглядывает на нее. А после окончания урока так отходила его новеньким портфелем, что у Сергея не осталось никаких сомнений – с соседкой по парте ему повезло и лучше девчонки просто быть не может! Они дружили, пока учились в школе, ревностно оберегая то странно-теплое и нежное, что тихо зрело между ними. А сразу по окончании школы, еще до того, как Сергея призвали в армию, расписались, уломав родителей, и доказав всему поселку, что их чувства были чем-то большим, чем детская влюбленность. А потом были дети и был дом… И была хорошая, пусть и не простая, жизнь. Ровно до того момента, как Сергею не исполнилось пятьдесят, и какой-то противный мелкий бес не поглумился над ним, подсунув встречу с молодой, но дурноватой, Манькой-веселушкой. Маня была тридцатилетней разбитной бабенкой, которая приехала в поселок на постоянное место жительства. Прибыла, вышла из автобуса, самостоятельно сгрузив два чемодана с нажитым за свою непутевую жизнь нехитрым имуществом. Одернула коротковатую курточку на своем единственном сыне: - Что, Борька? Укачало? Ничего! Пройдет! А потом уперла руки в бока и оглядела маявшихся на остановке, в ожидании отправки автобуса, женщин. - Здорово, бабоньки! Мужики-то у вас тут есть? Или перевелись все? - А ты кто такая будешь? – бойкая Аннушка не упустила момента поймать за хвост новую сплетню. - Я-то? А самый страшный ваш кошмар! Прячьте любезных, милые! Я замуж хочу! Заявление это было встречено дружным смехом. Никто не понял тогда, что Маня вовсе не шутила. Все женщины в поселке были уверены – мужик существо независимое, но требующее заботы и тепла. И если получает эти постоянные в должном количестве и нужного качества, то никуда денется. Как же они ошибались! Маня на мелочи размениваться не стала. Обжилась немного, огляделась по сторонам хорошенько, да и выбрала Сергея. А что? Мужик умный, рукастый, дети, вон, какие красивые! В самый раз! Вот только Сергей внимания на Маню совершенно не обращал, как она ни старалась. Полной ноль! Без вариантов! Но Маня была бы не Маня, если бы сдавалась после первой неудачи, и отступалась от своих желаний так легко. Она притихла ненадолго, выжидая нужного момента, а потом ударила так, что ахнул весь поселок, а Полина поняла, что даже долгая семейная идиллия, в которой не могло, казалось, быть места предательству и лжи, может закончиться в один миг, оставив после себя только руины от когда-то теплого домашнего очага. А началось все с того, что Полина приболела. Почти сразу после веселого двойного юбилея, ведь с мужем у них даты рождения почти совпадали, она заметила, что что-то не так. Странный кашель донимал день и ночь, тянуло левую руку, а перед глазами иногда плавали противные черные мушки, и голова кружилась так, что приходилось искать место, где можно было бы присесть и отдышаться. Поначалу Полина списала это на усталость. А ну-ка! Сколько времени и сил было потрачено на организацию праздника?! Весь поселок гудел два дня, отмечая их с Сергеем юбилей. Поздравления, подарки, пожелания долгих и счастливых лет жизни… Хорошо! Только готовила Полина этот праздник вместе с дочерью и соседками почти неделю, чтобы накрыть хороший стол и не ударить в грязь лицом. Иначе, какая же из нее хозяйка?! И как же тут не устать? Но недомогание не проходило. Становилось только хуже. И Полина решила заняться этим вопросом. А как же?! Второй внук на подходе, а Сергей еще одну теплицу поставил. Детям помогать надо! Хозяйство, огород, то, се… Некогда хандрить! Дети Полины, давно уже живущие в городе, мигом организовали матери лучшие условия для того, чтобы понять, что же не так со здоровьем. А Сергей остался дома присматривать за хозяйством. Вот тут-то Маня свою партию и разыграла. Раз-другой попросила соседа пособить по хозяйству, а потом подгадала так, чтобы, приехавшая из города Полина, застала ее вместе с Сергеем. Что уж эта искательница приключений подсыпала в стакан Сергея, так и осталось загадкой. Знала, видать, что и как сработает. А только Полина, вернувшись из города, застала такую картину маслом, что вылетела из дома без оглядки и больше уже не переступала порога того жилища, которое на протяжении многих лет строила вместе с мужем своими руками. Спасло Полину то, что в поселок ее привез в этот день сын, а не рейсовый автобус. Он, видя состояние матери, даже в дом заходить не стал. Сгреб задыхающуюся Полину в охапку, затолкал в машину, и рванул в город, молясь только об одном – успеть! Успел… Обошлось… После случившегося, Полина больше года жила у дочери, дыша внуками и пытаясь привести душу свою в порядок. Сергей же, который даже не сразу понял, что произошло, решение о разводе, которое Полина приняла единолично, обсуждать отказался наотрез. - Чего удумала?! Не будет этого! - Сама решу. Эх, Сережа! За что же мне такой позор… Плакать Полина не стала. Ушла в детскую, к внукам, прикрыла за собой дверь, и замолчала на долгие полгода, не желая даже с детьми обсуждать то, что случилось. Только в детской она находила покой своей израненной душе. Обнимала внуков и дышала ими, понимая, что отбери кто-нибудь у нее это тепло детских ручонок и слюнявых поцелуев, и пиши-пропало. В поселок она возвращаться не планировала. Но жизнь – штука сложная. И иногда заставляет танцевать такую кадриль, что остается только диву даваться. А единственно правильным решением остается подстроиться под музыку обстоятельств и убавить шаг, плавно вписавшись в танец. Очень осторожно. Так, чтобы не толкнуть тех, кто по прихоти затейницы судьбы, зашаркает рядом с тобой. Почти сразу после того, как Полина получила документы о разводе, пришла новость, которая заставила ее очнуться и взять себя в руки. Слегла мать Полины. А брат, который жил рядом с родителями и до этого хоть изредка, но помогал, несмотря на то, что любил принять за воротник и не раз выслушивал от родителей по этому поводу, наотрез отказался ухаживать за ней. Пришлось Полине возвращаться в поселок и сменить Аннушку у постели матери. С братом у Полины разница в возрасте довольно большой, а отношения сложными. Никто уже и не чаял, что мечта Полининого отца о сыне станет реальностью, когда жена, пряча глаза от смущения, сообщила ему, что снова станет матерью. Полина, который на тот момент было уже пятнадцать лет, не на шутку испугалась. - Мам, а если… - Никаких если, Полюшка! Все будет хорошо! Бравада матери Полину не убедила. А потому, она молча и решительно отстранила мать от плиты и взяла на себя все ее обязанности по дому. - Поля, я же здорова! Все в порядке со мной! Что ты так тревожишься? - Мам, пойди отдохни, а? Береги себя! А тут я сама как-нибудь. Чай, не маленькая! Брат Полины, Иван, появился на свет здоровым и в срок. Отец нарадоваться не мог на сына, а мать не уставала хвалить Полину. - Девочка моя! Благодаря тебе этот мальчишка свет увидел! Помощница моя золотая! Полина от всех похвал в свой адрес только отмахивалась и не спускала глаз с братца, который, встав на ножки куда раньше, чем было положено, куда-то все торопился, умудряясь раз за разом набивать себе шишки даже на самом ровном месте. Где и когда родители, нещадно балующие мальчишку, умудрились упустить его, Полина не понимала. Ведь ее любили не меньше и наказывали точно так же, несмотря на то, что девочка. Но то, что у нее при таком воспитании превратилось в желание стать лучше и соответствовать чаяниям родителей, у брата трансформировалось в какое-то уродливое подобие известного лозунга: «сильнее, выше, быстрее». Причем, последнее слово этого девиза – «вместе», братец Полины забывал напрочь, считая семью просто придатком к своему желанию прожить жизнь так, как хотелось. И если Полина все это видела и понимала, то родители, до поры до времени, списывали капризы младшенького на сложный характер и, как это ни странно, на пол. - Поля, ты же девочка! А он – парень! Ему положено быть упрямым и себе на уме! Мужик растет! - Мам, что-то мне подсказывает, что мужиком быть – это не рогами в ворота упираться. - Ой, да много ты понимаешь! Время покажет! И оно показало… Брат женился, стал отцом, а потом пустился во все тяжкие, сваливая вину за свое поведение на кого угодно, кроме себя. Виноватыми оказались родители, которые «не воспитали, как положено», Полина, которая «не нашла времени, чтобы поговорить по-человечески», и Аннушка, которая ни разу даже слова плохого мужу не сказала, терпя все его выходки и мечтая о том, что он одумается. Аннушка, несмотря на всю свою любовь, растоптанную и изничтоженную под корень тумаками и незаслуженными оскорблениями, ушла от мужа сразу после того, как он в пьяном бреду заявил, что его сын ему вовсе и не сын. Похож, мол, на соседа, и мало ли с кем Анюта время проводила, пока муж на заимке вкалывал. Вынести такого оскорбления материнское сердце Аннушки, конечно, не могло. И она вернулась в родительский дом, решив, что так для ребенка будет лучше. Чем слушать пьяные бредни родного отца, лучше вовсе никакого не иметь. Родители Полины приходили с разговором, просили примириться с непутевым своим отпрыском, но Аннушка стояла твердо – ребенок и его будущее важнее, чем ее любовь. А, значит, никакого примирения не будет. Ведь для того, чтобы мириться, нужны двое. И сколько бы она не трясла своим мизинцем перед мужем, если с его стороны такого желания нет, то и жизни никакой не будет. Аргументы невестки были, по мнению матери Полины, несостоятельными, но принять их все-таки пришлось. И Аннушка воспитывала ребенка одна, так как папаша, кричавший на каждом углу о своих правах, ни разу даже не подумал вспомнить о своих обязанностях. Помогали родители Полины и сама Поля, которая племянника любила не меньше своих собственных детей. Семья приобрела странные формы, но продолжала оставаться одним целым, как бы странно это ни звучало. И сын Аннушки, который совершенно не знал своего папу, лишь изредка встречаясь с ним на улицах поселка, прекрасно понимал – у него есть две бабушки, дед, тетка и двоюродные брат с сестрой, которые всегда будут рядом, что бы ни случилось. Аннушка проводила сначала свою мать, за которой ухаживала почти десять лет, мечтая, что та все-таки встанет и оправится от затянувшегося недуга. Потом помогла досмотреть бывшего свекра, которого так и называла все годы, прошедшие с первого дня знакомства, отцом. И готова была досмотреть и свекровь, но Полина решила, что это будет уже чересчур, а потому, приняла решение вернуться в родной поселок, несмотря на то, что Сергей так и продолжал жить там и регулярно передавал через детей просьбу к жене одуматься, и вернуться в родной дом. - С Сережей-то сойдетесь, Полюшка? – Аннушка, встретив, обняла бывшую золовку и посторонилась, пропуская ее в небольшую родительскую спальню. - Нет, Анюта. Не хочу. Да и не ко времени этот вопрос. Потом поговорим. Привет, мамочка… - Полина зашлась, увидев мать, но тут же взяла себя в руки. Не дело! Маме и так тяжело, а тут еще она со своими слезами да проблемами! Не пойдет так! Вместо года, отмеренного матери, Полина просидела у ее кровати целых три. Заставляла есть, пить, вставать и потихоньку водила ее за руку. А еще пела колыбельные по ночам, когда иссякало у мамы всякое терпение и глухой стон все-таки прорывался, выворачивая душу Полине, что ловила каждый вздох, каждое слово, и мечтала лишь об одном – чтобы происходящее оказалось страшным сном, не имеющим с реальностью ничего общего. Брат Полины не появился в родительском доме ни разу. Он не пришел даже в тот, когда две женщины, ухаживающие за его матерью, переглянулись, после оборвавшегося на половине тихого вздоха, и приняли то, что случилось со слезами и благодарностью: - Отмучилась… О том, что брат уехал из поселка, Полина узнала лишь через неделю, когда Аннушка пришла к ней, села рядом, поправляя черную повязку на льняных волосах, в которых затерялось уже немало седины, и спросила тихонько, боясь потревожить золовку неуместным вопросом: - Как жить, Полюшка? Как не упустить своего ребенка? Ведь у меня тоже сын… А ну, как скажется отцов характер? Что тогда? Полина, которая плакала день и ночь, понимая, что осиротела окончательно, вздохнула, и обняла Аннушку, забыв на минуту о своих печалях и гоня чужие: - У твоего сына помимо отцова наследства, еще и твоя часть есть. И нечего тебе бояться! Светлый у тебя мальчишечка растет! В мать. Такой же добрый, как и ты! Я же вижу! - Как удержать его, Поля? Родители твои ведь тоже сына своего любили… - Знаю. Только ты родительскую любовь куда лучше, чем они понимаешь. Знаешь, что не только волю нужно давать, но и укорот, когда придется. И сын твой все понимает. Начудил – ответ держать будешь! А, человеком хочешь стать – так отвечай за себя! И за слово свое, и за поступки! А мой братец этой науки не знал. Думал, что ему все дозволено. Потому и ведет себя так. Аннушка вздохнула, принимая утешение: - Бог ему судья! Пусть живет, как знает. А мы по-своему попробуем… Ступала по своему пути Аннушка осторожно, но твердо. И спустя время поняла, что стыдиться ей за сына своего не придется. Племянник Полины вырос, выучился, и уехал служить на Дальний Восток. Да там и остался после службы. Завел семью, детей и все звал к себе мать. Но та отказывалась уезжать из родного поселка, с радостью принимая у себя внуков на все лето, и даря поддержку Полине, которая так и жила одна в родительском доме, раз за разом отвечая отказом на требование Сергея перестать дурить и вернуться к нему. А время шло… Сменялись зимы и весны. Пустел постепенно поселок. И оставшиеся в нем старики качали головой вслед уезжающей молодежи, понимая, куда ее несет, но отказываясь принимать то, что она покидала родные места. Из молодых на весь поселок остались только Борис с женой, да пара семей, которые по каким-то своим причинам переехали из города, удивив и порадовав печалившихся стариков. - Авось, да не сгинет наш поселок! А то, вон, все грозятся автобус отменить! Говорят, что не к кому тут его гонять! А мы, что? Не люди?! Оно и понятно, что молодые нужны… Но мы-то тоже ничего себе еще! Вон, Полину взять! Ни дать ни взять – байкер! Мотоцикл свой водит так, что только пыль из-под колес! Сын ей все предлагает машину купить, а она в отказ! Не желает! Или Аннушка… Таких роз, как у нее, днем с огнем не сыскать! Из города приезжают, чтобы такую-то красоту у себя рядом с домом посадить. А Анюта с каждым цветочком, как с ребенком разговаривает! Пошепчет, приголубит, а они и цветут потом всем на радость! Простой, вроде, секрет, а не всяк его понимает! С приезжими Полина общалась поскольку постольку. Люди занятые, детные. Что попусту языки чесать? В помощи никогда не отказывала, но в компанию не набивалась. А вот с женой Бориса, Любой, сошлась близко. А все потому, что та сама к ней пришла. - Полина… - Михайловна я, - помогла большеглазой девчушке, удивленная ее появлением, Полина. Любаша мялась на пороге, не зная, как начать разговор, и сердце Полины не выдержало. Дите – дитем ведь! - Проходи. Садись. Что хотела? Оказалось, что немногого. Выросшая в детском доме и почти ничего не умеющая делать по хозяйству, Люба устала от упреков мужа, который привез ее из города, посулив райскую жизнь в собственном доме, и решила просить совета у той, что показалась ей добрее остальных. - А почему ко мне пришла, а не к Аннушке, к примеру? - Не знаю… - Люба пожала плечами, и улыбка, легкая, светлая, как и вся эта девочка, не озлобившаяся почему-то, после всего пережитого, на весь мир, словно зажгла маленькое солнышко в доме Полины и та, каким-то десятым чувством поняла, что у нее только что появилась еще одна дочка. Разве могла Полина пройти мимо? Разве могла не подхватить на лету эту хрупкую былинку, которую безжалостная судьба заставляла плясать то менуэт, то мазурку под странную, фальшивую музыку? С этого дня дом Полины был открыт для Любаши и ее сына, которого та приняла от насмешницы судьбы, как самый дорогой подарок. Борис, сын той самой Мани, которая давно уже оставила этот мир, замерзнув под забором собственного дома в морозную предновогоднюю ночь, пока сын отбывал службу в армии, жил так, как научила его в свое время мать. Не оглядывался назад. Но и вперед тоже смотреть не желал. Жил одним днем, считая, что радовать нужно не кого-то, а себя. А огладываться на других – это терять драгоценное время, которого и так отмеряно слишком мало, и потому, лучше использовать его на всю катушку. Чем он и занимался усердно, заслужив свое прозвище – Борька-бабник, и то и дело получая на орехи от обманутых мужей, которые не жалели своего времени, чтобы найти Казанову областного масштаба. География Борькиных похождений была весьма обширной, но город в нее почему-то не входил. То ли Борис боялся связываться с городскими, то ли были еще какие-то причины, а только «любовь» он обычно искал в соседних поселках, иногда выезжая за пределы области, а потому Люба о его похождениях поначалу даже не догадывалась. Впервые о том, чем радует сердце ее муж, Любаша узнала, когда носила первенца. Развела руками удивленно, не веря фельдшеру из соседнего поселка, которая решила «открыть» ей глаза на происходящее, и покачала головой: - Не верю! Не желая оскорблять мужа недоверием, молчала о том, что узнала, но все-таки не выдержала и как-то вечером, после ужина, спросила: - Борь, болтают тут всякое… Правда это или глупости? Ты мне скажи, как есть. Я тебе мешать не стану, если полюбил. Борис отставил пустую тарелку, приказал поставить чайник на плиту, а потом встал и очень спокойно, не замахиваясь, отвесил жене пару увесистых оплеух. - Получила? Еще вопросы будут? Люба растерянно промолчала, понимая, что продолжать будить лихо точно не стоит. Ее детство и юность, проведенные в детском доме и интернате, научили ее очень простой вещи, которая отлично помогала выживать в предлагаемых условиях. Хочешь жить – молчи! Не соглашайся, делай по-своему, но тихо! Поднимешь голос – и как знать… Последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Инстинкт, выработанный годами, сработал и на этот раз. Люба молча пристроила перед мужем чашку с чаем, поставила на стол тарелку с пирожками, которые напекла под присмотром Полины, и, сославшись на головную боль, попыталась было уйти. Но Борис, откусив сразу половину пирожка, коротко скомандовал: - Сядь! И больше не произнес ни слова. Люба сидела рядом с ним, пыталась осмыслить случившееся, и понимала, что ее воображаемая счастливая семейная жизнь, только что закончилась, так и не успев толком начаться. О том, что произошло, она не рассказывала никому. Даже Полине. Понимая, что идти с ребенком ей некуда, так как очередь на жилье, в которой Люба стояла уже больше двух лет, за это время почти не сдвинулась с места, она решила, что нужно для начала подготовить соломку, а потом уже ломать дрова. Люба съездила в город, прошла по инстанциям, и вернулась в поселок совершенно без сил. Выхода, казалось, не было… Уходить с младенцем на руках из дома, где, пусть и не любили, но хотя бы терпели, ей было страшно. А потому, Люба решила, что гордость – гордостью, а ребенку будет лучше с отцом, который, хоть и не жалует ее, но на одежду и еду никогда не скупился, а для будущего малыша и вовсе приобрел все самое лучшее, наплевав на известную примету, которая гласила, что до родов покупать ребенку нельзя ничего. Полина, конечно, поняла, что с Любой творится что-то неладное. Но как ни старалась, вытянуть из нее ничего не смогла. - Любаша, я не знаю, что у тебя стряслось, но хочу, чтобы ты знала – у тебя есть, куда пойти! Дом есть! Я тебя приму в любое время. - Спасибо, конечно. Да только у меня свой дом пока есть, - покачала головой Люба, даже не заметив, что проболталась ненароком о том, что тревожит душу. – Лучше расскажите мне, как это – быть мамой… Как любить ребенка своего? Я этого не знаю… Строго надо? Или наоборот, ласково? Как правильно? Полина внимательно посмотрела на Любашу и сменила тему, понимая, что если та не хочет говорить, то лучше не лезть в душу до поры до времени. О том, что творится в доме соседа, Полина узнала совершенно случайно. Приехала как-то из города, от сына, и шла, не спеша, по улице, раздумывая, что бы такое приготовить на ужин, чтобы не возиться долго. Сдавленный крик со стороны Борькиного огорода Полина услышала не сразу. Ветер отнес его в сторону реки, словно пытаясь утаить от Полины, то, что происходит, но краешек сдавленного стона все-таки задел ее. И она кинулась на помощь, еще не зная, что ее ждет за высоким бурьяном, которым порос край огорода. Ее появления Борис не заметил. Он охаживал жену тяпкой, которой та еще минуту назад полола картошку, приговаривая: - Я тебя научу мужа уважать! Ишь, удумала! Отчет от меня требовать! Размечталась! Знай свое место! Люба, которая даже не думала требовать каких-то там отчетов, а просто наводила порядок на огороде, вовсе не ожидая, что муж вернется с работы так рано, понятия не имела, о чем тот говорит. Откуда ей было знать, что очередной рогоносец, который, сам того не ведая, больше полугода делил жену с Борисом, все-таки проучил ее непутевого мужа, да так, что тот остался без работы и без пары коренных зубов. Разглядеть лицо мужа Люба даже не успела, так как он подлетел к ней сзади, толкнул в спину и выхватив из рук тяпку, запрыгал чертом по грядкам, не давая ей даже поднять голову, чтобы закричать. Тот стон, который услышала Полина, был единственным. Впервые, после того, как Полина взяла в руки трость, она порадовалась, что у нее больные ноги. Иначе, как она смогла бы защитить Любашу, если под рукой, кроме этой тросточки, красивой, даже изящной, подаренной детьми, ничего не было. Подарка Полина не пожалела. Трость приказала долго жить, но Борис на время затаился, оставив жену в покое и понимая теперь, что за нее есть кому заступиться. Правда, хватило его ненадолго. И вот теперь Полина спешила как могла, собирая подмогу, так как сынишка Любы прибежал с утра, перепуганный и зареванный, крича: - Бабаня! Помоги! Каким-то десятым чувством Полина поняла, что одной тростью теперь дело не обойдется. Борис молчал почти три года, не трогая жену, а это значит, что в этот раз он церемониться не станет. Полина спешила по улице, слыша за спиной твердую поступь Сергея и причитания Аннушки, и ругала себя последними словами за то, что не настояла на том, чтобы Люба приняла ее помощь. - Что делать будем, Поля? – догнал ее окрик Аннушки, но Полина лишь прибавила шаг, понимая, что счет идет на минуты. - Ах, ты ирод! Ты что ж творишь! – Полина ворвалась во двор дома Бориса, и тот замер на мгновение от неожиданности, но тут же снова опустил кулак, превращая лицо Любы в странную уродливую маску. Она лежала на ступеньках веранды, уже не реагируя ни на что и только светлые, голубые, словно незабудки, растущие у Аннушкиного забора, широко открытые глаза, безучастно смотрели в небо. Сергей отодвинул с пути Полину, и вскинул ружье. - Борька! Этот окрик Борис услышал и понял куда лучше. Он медленно опустил кулак и отпустил ворот Любиной кофты. - Отойди. Голос Сергея был глух, но Борис понял – не сделай он того, что требовал от него этот старик, и его просто никогда не найдут. Да и кто станет искать человека, на которого зуб у большей части мужского населения окрестных поселков? Мало ли, кто и как решил свести счеты за поруганную честь? Проще будет сделать вид, что Борьки-бабника никогда и не было на этом свете. Полина кинулась к Любе, а Аннушка вцепилась в ошейник Полкана, не давая огрызающейся собаке помочь хозяину. - Беги, Боря! – почти ласково посоветовала она, и Борис отступил, сделав шаг, другой, а потом, и правда, побежал, боясь даже оглянуться, потому, что понимал – Сергей держит его на мушке. Люба шевельнула губами, силясь что-то сказать и улыбнуться ревущему испуганному сынишке, но Полина остановила ее. - Не надо, Любушка! Не сейчас… Врач больницы, куда привезли Любу, выслушал пояснения Сергея, так как Полина с Аннушкой толком не могли объяснить ничего, то заливаясь слезами, то перебивая друг друга грозясь посадить «этого ирода». - Повезло вашей соседке. Если бы не вы, то все могло закончиться намного печальнее. Да, придется провести у нас какое-то время. Ушибы, сотрясение, ребра и рука сломаны… Но это все пройдет почти без последствий. А вот душа… Душу лечить ей придется куда дольше, чем сломанные кости. И я хотел бы знать, есть ли у нее родные или близкие, которые могли бы помочь ей на первых порах? - Обижаете, доктор! А мы на что?! – насупился Сергей. – Пусть и вывели нас в резерв, поскольку возраст уже не тот, но что-то мы еще можем. В обиду Любу больше не дадим! Не думайте! - Да мало ли! Нынче все твердят, что человек человеку волк, и думать надо только о себе. Современные понятия… А девушка, я так понимаю, сирота? - Я тебе, доктор, так скажу. – Сергей свел брови, глядя на врача. – Про понятия эти, о каких ты твердишь, я знать ничего не знаю! И не сирота она! Есть, кому за нее заступиться! Наша вина, конечно, что раньше не вмешались в это дело. Тут ты прав! Но теперь уж глаз с нее не спустим! - И хорошо! – повеселел, внимательно слушающий Сергея Петровича, врач. – Значит, резерв, говорите? - Резерв! – серьезно кивнул Сергей Петрович, и попросил. – Вы моим девчонкам накапайте чего-нибудь. Валерьянки там, или еще чего покрепче. Переволновались они очень. - Сделаем! – кивнет врач, и первым протянет руку Сергею Петровичу. Люба поправится. И в дом Бориса она больше не вернется. Полина соберет свои вещи, отдраит до скрипа родительский дом, и привезет ключи в больницу. - Держи, Любаша! Живите! - Что это такое? – Люба удивленно распахнет глаза, глядя на эту маленькую, седовласую женщину. – А вы?! - А я к Сергею вернулась. Подурили, и будет. Чай, не маленькие уже. Пора и честь знать. - Дети ваши против не будут? Ну, что я дом займу? - Нет. Они со мной согласны. Дом – твой, если захочешь. Нельзя человеку без дома. И мои мама с папой меня бы поняли. Они говорили, что жизнь прожить – не поле перейти. Сложно это. И если ты на этой дороге кого-нибудь не поддержишь, когда в этом будет нужда, то и тебе никто не поможет, если что случиться. У тебя мальчик, Любушка. Есть для кого жить. А Бориса не бойся. Он в поселок больше не вернется. - Откуда вы знаете? - Так, он сам мне сказал. Приезжал намедни. Вещи собрал, и сказал, что уезжает. Денег вам с сыном оставил. Немного, конечно, но и то хлеб! - Вы взяли?! – Люба дернулась, и тут же упала обратно на подушку. - Не рыпайся! Что ты! Рано тебе еще! – засуетилась Полина, а потом строго глянула на Любу. – Взяла! И на алименты тебе подать тоже помогу. С паршивой овцы, хоть шерсти клок. Сына заделал? Должен платить! Спорить Люба не стала. Сжала легонько сухие, тонкие руки Полины и повернула их ладонями кверху. Прижалась губами, целуя то одну, то другую. - Спасибо… Люба досмотрит сначала Аннушку, а потом и Полину. Не отдаст ее даже детям, уважая желание приемной матери уйти на покой в собственном доме. - Не надо! Пожалуйста… Она не хотела в город… Полина уйдет тихо и спокойно ранним весенним утром. Люба войдет в комнату, неся ей завтрак. Распахнет окно, впуская в комнату птичьи голоса и ароматы цветущего сада, а потом, поняв, что случилось, будет долго сидеть у ее постели, перебирая, словно драгоценные бусинки, воспоминания. А потом вытрет слезы, точно зная, что сказала бы по этому поводу Полина, и поцелует еще раз те руки, которые так щедро дарили ей любовь и защиту. - Не буду, я! Не буду… Спасибо… Мама…

Та, поставив подпись, развернула послание, прочитала, побледнела и, едва успела схватиться за забор, чтобы не упасть. – Что с вами? – встревожилась почтальон, – может, скорую? Женщина сделала отрицательный жест рукой. И вдруг тихо попросила: – Просто зайдите на минутку, побудьте со мной… Они прошли во двор, расположились в уютной беседке. – Что-то случилось? – спросила гостья. Хозяйка секунду помедлила и вместо ответа протянула полученную телеграмму: – Вот, посмотрите. Там было всего три слова: «Будь ты проклята». – Ничего себе, – пробормотала почтальон, – кто это вас так? – Хотите чаю? – не ответив на вопрос, спросила хозяйка, – пожалуйста… Я вам все расскажу. Если, конечно, у вас есть время. – Это была последняя доставка, – гостья поняла, что женщине нужно выговориться, – так что я с удовольствием посижу с вами. Меня, кстати, Ольгой зовут. – А я – Ирина. Подождите немножко. Сейчас я все принесу. – Я помогу, – и Ольга пошла за Ириной в дом… – Даже не знаю, с чего начать…, – Ирина задумчиво смотрела куда-то вдаль. – Начните с главного… – Если бы знать, где оно – это главное… Начну сначала… До десяти лет я была единственным ребенком в семье. Родители не могли на меня надышаться. И вдруг, мама забеременела. В одночасье все изменилось. Теперь все носились не со мной, а с мамой. Я тогда не понимала, почему так. А все очень просто: маме было за сорок. Врачи отговаривали рожать, но она не послушалась. Когда выяснилось, что у нее будет мальчик, обо мне, так мне тогда казалось, все напрочь забыли. Папа был на седьмом небе от счастья. Он ждал сына! А мне было очень плохо. Казалось, что родители меня больше не любят и я им не нужна. Поэтому я с нетерпением ждала лета, чтобы уехать к дедушке с бабушкой. Сюда, на побережье. С тех пор как я пошла в школу, родители отвозили меня вот в этот самый дом аж на три месяца. Каждый год. Бабушка с дедушкой любили меня, никогда не обижали. Здесь я всегда чувствовала себя счастливой. В тот год, когда родился мой брат Виктор, папа как обычно привез меня сюда, к своим родителям. На протяжении трех месяцев я уговаривала бабушку с дедушкой, чтобы они оставили меня у себя. Плакала, говорила, что не хочу возвращаться домой. Бабушка поговорила с папой, и тот убедил маму оставить меня здесь на год. Сказал, что ей будет гораздо проще справляться с одним ребенком. Планировали на год. А оставили, так уж получилось, навсегда. Первые годы все было замечательно. Я ходила в школу. Бабушка и дедушка помогали делать уроки, ходили на родительские собрания. Вся их жизнь крутилась вокруг меня. Бабуля говорила, что благодаря мне, она даже помолодела. После школы я поступила в местный педагогический институт. Мысль о том, чтобы вернуться домой мне даже в голову не пришла. От родителей я отвыкла: все наше общение за эти годы свелось к разговорам по телефону. Причем собственного телефона у нас не было: приходилось ездить на почту. А какие там разговоры? Мама сюда ни разу не приехала. Папа приезжал пару раз на недельку и все. Брата я практически не знала. Просто знала, что он есть. Видимо поэтому домой я и не стремилась. Бабушка и дедушка, по сути, заменили мне семью. А потом дедушка тяжело заболел. Пять лет лежал. Я помогала бабушке за ним ухаживать. Взяла на себя большую часть домашних забот. Родители снова ни разу не приехали. Только ахали по телефону. Смерть дедушки бабушка пережила очень тяжело. Ведь они пятьдесят лет вместе прожили. – Не могу я без него, внученька, – постоянно твердила она, – скоро одна ты останешься. И правда. Вскоре бабуля заболела и тоже слегла. Правда пролежала всего полтора года. Заботы о ней полностью легли на меня. Так я и жила: работа, тетрадки, уход за бабушкой. Когда уходила в школу, оставляла ее с сиделкой. Платила со своей учительской зарплаты. Бабушкина пенсия почти вся уходила на лекарства. Трудное было время. Но самым ужасным было то, что я понимала: скоро бабушки не станет и я останусь совсем одна. За день до смерти бабушка сказала, что дом, в котором мы жили, она завещала мне. И добавила: – Если будут требовать отдать часть или продать – не уступай. Хочу, чтобы здесь жила ты, твои детки. Мы с дедушкой так надеялись их дождаться… Она ушла тихо, во сне. Мой отец приехал помочь с похоронами. Мама так и не появилась. На тот момент я не видела ее почти пятнадцать лет! – Невероятно! – воскликнула Ольга, – как такое может быть? – Я тоже не понимала. Спросила у отца. Он ничего не ответил. Отвел глаза в сторону. Только это еще не конец истории, а самое ее начало. Через полгода отец приехал вступать в наследство. И уехал ни с чем. Дом стал моим. Вот тут мама про меня и вспомнила. Требовала, чтобы я разделила наследство с братом. Там ведь не только дом был, но и счет в банке. Оказывается, дедушка с бабушкой собрали весьма внушительную сумму. Мать звонила, ругалась, говорила, что у меня совести нет, что я присвоила бабушкино имущество. Я слушала и не верила своим ушам. Получалось, что люди, которые здесь не появлялись, за стариками не ухаживали, считают, что я перед ними в чем-то виновата. И я, помня наставления бабушки, уперлась: – Ничего не дам и точка. Мама пригрозила, что подаст на меня в суд, будет оспаривать завещание. Это меня добило окончательно. Теперь я была готова сопротивляться всеми возможными способами. Но тяжбы не случилось. Внезапно умер отец. О том, что это случилось я узнала с опозданием на неделю. Нет, телеграмму мне прислали, но я была в отъезде и получила ее, когда ехать на похороны уже не имело смысла. Мать вызвала меня на переговоры. То, что она кричала в трубку, даже повторять не хочется. Но зато я узнала главное: она мне ‒ не родная мать. Оказывается, папа женился, имея ребенка на руках. И настоял, чтобы мама меня удочерила. Вот так. После того телефонного разговора прошло больше пяти лет. Первое время она мне звонила, даже писала. Призывала к совести: мол Витя – твой брат, ты должна с ним поделиться, он только жить начинает. Но я не уступаю. И уступать не собираюсь. Она требовала, чтобы я ему что-то там выплатила. Но я не понимаю: с какой стати? Я этого парня даже не знаю. Он для меня – номинальный брат… На бумаге. Ну, а теперь это, – Ирина взяла в руки телеграмму, – проклинают. Не знаю, кто. Может, она. А, может, братец. Подписи нет. Радости мало, конечно. Я даже испугалась в первое мгновение. А теперь думаю: ну и что? Это же не материнское проклятие. Чего бояться? Как думаете? – Ой, не знаю, – Ольга покачала головой, – все равно неприятно. Страшно жить, когда знаешь, что кто-то тебя так ненавидит. – А что я могу с этим поделать? Сама я ненависти не испытываю. Мне даже немного жаль этих людей. Только ничего они от меня не получат. Это мой дом. Я здесь выросла, повзрослела, за близкими людьми ухаживала, в последний путь их проводила. При чем здесь какой-то Витя, который ни разу не видел дедушку с бабушкой и ни разу здесь не был? Нет, я думаю, что поступаю правильно. Тем более бабуля меня предупреждала… Не могу ее ослушаться. И не хочу… Неожиданно в доме заплакал ребенок. – Ой, простите, – вскочила Ирина, – дочка проснулась… Вы… Спасибо, что выслушали. Мне даже легче стало… Заходите к нам еще… Почаевничаем… – Спасибо, зайду, – отозвалась Ольга и направилась к калитке. Прямо перед ней оглянулась. Ирина вышла из дома, неся на руках девочку месяцев девяти: – Кто это у нас проснулся? Зиночка проснулась. Сейчас будем кушать… «Зиночка, – подумала Ольга, – редкое нынче имя. Наверняка в честь бабушки»...

— Ладно, уже поздно ругаться. Сейчас надо подумать, как быть дальше. Видимо, придется платить за учебу, хотя бы за первый курс. Она у нас девочка неглупая, подтянет знания и переведется на бюджет. Павел пожал плечами, будто бы его это не касалось. — Паш, ты слышишь меня? — Ага. — Надо продавать мотоцикл. У меня как раз коллега спрашивал. Продадим ему, а деньги вложим в обучение Ксюши. — Нет, Оль. Мотоцикл мы продавать не будем. — Ответил муж, вводя жену в ступор. — Это еще почему? Ответ был совершенно неожиданным. И даже возмутительным! Всю жизнь Ольга верила: семья — это опора. Она была убеждена, что брак строится на взаимопонимании, компромиссах, доверии. Они с Павлом были вместе больше двадцати лет, прошли через сложности, построили дом, вырастили дочь. И хотя дочь уже была взрослой, отчего-то в последнее время стало труднее. Павел часто раздражался, замыкался в себе. Ольга полагала, что его депрессия вызвана скоропостижным уходом брата. Они были близки, и Павел тяжело переживал потерю. Брат мужа, Сергей, оставил сына, Даню, и жену, Светлану. Разумеется, как близкие родственники Павел и Ольга во всем поддерживали вдову и племянника, порой, даже в ущерб своему благополучию. Так случилось в этот раз. — Я обещал мотоцикл Дане. — Нет, подожди... Как ты мог обещать то, что уже было пообещано? — Ольга подняла брови. — Я не обещал никому, что продам мотоцикл. — Мы приняли это решение на семейном совете в начале года, когда дочь перешла в 11 класс и решила поступать на популярную специальность с высоким проходным баллом! — Тогда я не думал, что мой брат уйдет, а Даня останется без отца. Ему нужна моя поддержка. — Твоей дочери она нужнее! Ольга попыталась достучаться до мужа. Но Паша молчал. Она подумала, что Павел не стал спорить и принял ее позицию. Разговор замяли, и Ольга начала выяснять, что нужно для поступления на платное. В делах и заботах Ольга провела несколько дней. Это был обычный вечер. Ольга нарезала хлеб, накрывала стол к ужину, когда зазвонил телефон. Она посмотрела на экран и увидела номер Светланы, жены покойного брата Павла. — Оля, дорогая! Спасибо за подарок! — радостно воскликнула та. — Какой подарок? — удивилась Ольга. — Ну как? Мотоцикл! Паша ведь его нам отдал. Даниил просто в восторге! Ты бы видела, какие у него глаза! Он так мечтал, что ему на 18-летие подарят байк! Отец еще когда жив был, обещал. Но теперь-то, когда он умер, какие мотоциклы? У нас денег на такое нет! Но Паша осуществил мечту ребенка! Спасибо вам, Оль! Вы такие хорошие! Сердце Ольги пропустило удар. — Подожди… Ты хочешь сказать, что наш мотоцикл у вас? — Да, Оля. Паша подарил свой мотоцикл Дане. А разве ты не в курсе? Ольга не сразу нашла в себе силы ответить. Этот мотоцикл они с мужем купили несколько лет назад. Это была совместная покупка, не просто игрушка для Павла. Ольга с самого начала поставила условие, что такое дорогое приобретение будет сделано исключительно на время, чтобы как только понадобятся деньги, продать его и помочь с учёбой Ксении. А теперь выясняется, что муж его подарил. В голове тут же всплыли недавние разговоры с дочерью: — Мам, я все узнала, надо внести аванс. — Конечно, Ксюш, мы с папой все продумали. Покупатели на мотоцикл есть, завтра приедут смотреть… Теперь эти слова ничего не значили. Смотреть нечего. Продавать нечего. — Ну ладно, я слышу, что ты занята и не настроена на разговор. В любом случае спасибо, — сказала Светлана и сбросила вызов. Когда Павел вошёл в квартиру, Ольга сидела на диване, сжимая телефон в руке. — Паша, мне звонила Светлана. Это правда? Ты все-таки поступил по-своему?! Муж остановился, помявшись, но потом нехотя кивнул. — Да. И что? — Как это «и что»? Ты отдал наш мотоцикл без моего ведома?! Тайком! — Оль, перестань. Это мой мотоцикл. — Наш, Павел. Он был куплен с условием. Ты знал, что мы собирались его продать! — Да что ты заладила с этой учёбой! — раздражённо отмахнулся Павел. — Неужели не можешь понять? У меня нет наследника. Ты мне родила только девочку. А Даниил — крутой пацан. Я обещал брату заботиться о нём, как о родном сыне. — Ты серьёзно?! — голос Ольги задрожал. — Наша дочь тебе, значит, не наследница? Она не твоя родная? Не семья? Из коридора раздался звук шагов. Ксения уже пришла домой и слышала спор родителей. — Ты мог продать этот мотоцикл и помочь мне, но тебе важнее племянник? — её голос был тихим, но в нём слышалось столько боли, что у Ольги сжалось сердце. — Учёба учёбой, ты можешь пойти на другую специальность, на бюджет. Тебе какая разница где учиться? Главное, что бесплатно! А Даниилу бесплатно никто не отдаст мотик, — буркнул Павел. — Ты даже не понимаешь, что сейчас сказал, да? — Ксения покачала головой. — Я для тебя никто. Она развернулась и ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью. — Посмотри, что ты натворил, Павел! — Ольга пыталась сохранить самообладание, но голос выдавал злость на мужа. — Оль, я устал. Ты вечно чем-то недовольна. Ты не понимаешь, что я потерял брата, а Даня — отца? — А ты, кажется, потерял дочь, — сухо сказала Ольга. Последние несколько месяцев Ольга чувствовала, как Павел отдалялся. Он задерживался на работе, стал скрытным. А ещё он часто стал заходить к Светлане. — Просто поддерживаю её, она ведь одна осталась, — говорил он. — Даня просил помочь с мотоциклом. Он поступил на автомеханика, ему очень нравится копаться в движках. Ольга и сама поддерживала Светлану. После смерти Сергея, она помогала ей с оформлением документов, ездила вместе с ней по инстанциям, помогала с похоронами. Павел, казалось, был благодарен жене за такую поддержку, но в реальности он не ценил все, что делала Ольга. А когда в семье возникали ссоры из-за того, что муж слишком много времени стал уделять племяннику, Павел и вовсе обвинял жену в бессердечности. А вот Светлана всегда была готова принять брата покойного мужа. Она ждала его, готовила к его приходу всякие вкусности, они вместе вспоминали Сергея и вели долгие беседы. В гостях Павел все больше чувствовал себя лучше, чем дома. Да так, что в один прекрасный момент захотел остаться. — Ты ведь понимаешь, что я всегда была тебе ближе, чем Ольга, — вкрадчиво сказала Света Павлу. Он не ответил. Боялся. Но оказалось, что их мысли схожи. — Она вечно тобой недовольна, Павел. А я тебя понимаю. Мы с тобой оба потеряли важного человека, а для Ольги это пустяк... Он долго колебался, но всё-таки остался у неё на ночь. Жене сказал, что в квартире у Светы прорвало трубу и нужна помощь. Ольга поверила. Жена узнала обо всём случайно. Увидела переписку в телефоне мужа. Переписку, которая была совсем не такой, какая происходит между родственниками. Света стала Павлу ближе, чем жена. И Ольга, наконец, поняла, почему Павел вел себя так странно. Причиной был не долг дяди. Не обещание брату... Он просто поступил как предатель. ©Стелла Кьярри Предал семью дважды. — Уходи, Паш. Я не смогу принять то, что узнала. И простить не смогу, — сказала Ольга, собрав вещи мужа. Она не смотрела ему в глаза. Ей было противно. Павел ушел. Ксюше решили не говорить правду, хотя она была уже взрослой. Наверное, Ольга понимала, что странные отношения ни к чему не приведут, а дочь такое точно не простит своему отцу. И действительно: сказка, которую рисовала себе Светлана, быстро рассы́палась. Сначала всё казалось идеальным. Павел был рядом, они сидели по вечерам за ужином, обсуждали прошлое и строили планы на будущее. Делали вид, что у Павла нет "багажа" в виде семьи. Светлане было плевать на Ольгу, на Ксюшу... Она думала, что теперь у неё есть защита, мужчина, который заменит ей Сергея. К тому же Павел был очень похож на ее покойного мужа. Она даже пару раз назвала его именем мужа. Но реальность оказалась не такой, как в ее мечтах. — Ты даже вилку держишь не так, как Серёжа, — сказала она однажды за ужином, когда Павел неуклюже подцепил вилкой кусок мяса. Он промолчал. — Серёжа никогда бы так не разбрасывал носки по комнате. — Серёжа всегда умел починить кран сам, а ты сразу вызываешь мастера. — Серёжа знал, какие цветы я люблю… Павел сжимал кулаки. Ему не нравилось, что Светлана сравнивает его с братом. Даня тоже не принял дядю вместо отца. Он ушел из дома, узнав, что тот перебрался к ним жить. Две семьи рушились как карточный домик. — Ничего, они поймут, — сказала Светлана Павлу. — Просто надо время. — А надо ли? — Павел вдруг понял: он не нужен Свете сам по себе. Он всего лишь тень её умершего мужа. Светлана тоже поняла это. Но долго не признавалась себе. — Слушай, мы сделали глупость. — Начал он. Она села напротив Павла, тяжело вздохнула и сказала: — Я думала, что смогу… Мы оба ошиблись. Павел кивнул, а после молча взял куртку и вышел из квартиры. Теперь он был никому не нужен. Через неделю Павел пришёл к Ольге. — Оль, ты примешь меня обратно? Она отрицательно покачала головой, не глядя на него. — Ты понимаешь, что ты делаешь? — Павел нахмурился. — Да. А ты? Понимал, когда шел к жене своего брата? Или думал не тем местом? Он промолчал. Ольга посмотрела на него, словно впервые. Этот человек был чужим. Павел уже не был её мужем. Он перестал быть и отцом Ксюши. — Ты уходил к чужой женщине. Ты предал нас с дочкой и предал память брата. Ты слабак, Паша. Он отвернулся. — Ты тоже виновата. Ольга грустно усмехнулась, переводя взгляд. — Нет. Я просто тебя слишком долго оправдывала. Она повернулась и ушла в другую комнату. Закрыв за собой дверь, она вдруг почувствовала, как становится легче. Теперь всё позади. Больше нет никаких чувств к нему. Разве что жалость к мужчине, у которого не было того самого стержня. Но это уже не ее проблемы. Пусть сам выбирается с этого дна, как хочет.

А Маша задумалась: счастья ей очень не хватало, а порой она чувствовала себя совсем несчастной. Дело в том, что Маше было тридцать четыре, она очень хотела семью, любимого человека рядом, детей и домашнего уюта, но к большому её сожалению личная жизнь не ладилась. Красавицей Маша никогда не была, да и скромная от природы, она терялась на фоне других представительниц слабого пола в школе, в институте, на работе. Нет, один роман у неё всё-таки был, в институте. Хорошо всё было, Маша даже боялась поверить, что это может быть с ней. А закончилось тем, что парень изменил с её лучшей подругой. Такое двойное предательство Маша переживала долго, подруг она больше не заводила, да и мужчин, тех немногих, которые обращали на неё внимание, сторонилась долгое время. А вот теперь понимала, что хочется ей простого женского счастья, да только где его взять? – вздыхала Мария, возвращаясь вечером в свою тихую маленькую квартиру. Да, она была несчастна. Нет, это, конечно, не шло в сравнение с теми людьми из хосписа, в который Маша ходила волонтёром. Вот оно где было несчастье. Но и сотрудники, и пациенты всеми силами это несчастье прогоняли из стен хосписа. Все старались улыбаться, шутить и радоваться жизни. Маша тоже улыбалась, когда читала пациентам книги, когда выводила их на прогулку, когда со вниманием и неподдельным интересом слушала истории из жизни своих подопечных. Машу любили за открытость и доброе сердце. И Маша понимала, что её несчастье не так велико в сравнении. Как и понимала, что, наверняка, тоскливее, чем Маше было животным в приюте, куда она тоже ходила помогать. Они попадали сюда порой измученные, искалеченные, потерявшие доверие к людям. Маша помогала и им как могла, разговаривала, гладила, выхаживала. Но редко кого-то из приюта забирали домой, и на ночь все животные оставались одни в своих клетках и вольерах, и понимали это, и смотрели в след грустными глазами. Одну кошечку Маша забрала себе, теперь им обеим было не так грустно, они были друг у друга. Это, конечно, хорошо, но… всё же очень хотелось полноценной семьи. Коллеги посмеялись и забыли, а Мария подумала, может быть, это её шанс? В субботу с утра она отправилась в парк. Действительно, в самой его глубине, где почти не было прогуливающихся прохожих, стоял небольшой магазинчик с выцветшей вывеской: «Антикварная лавочка». Мария робко зашла, на двери звякнул колокольчик. Внутри царили полумрак и множество заставленных всевозможными предметами стеллажей и шкафов. Маша так загляделась, что не заметила продавца, седовласого старика с доброй улыбкой и лукавыми глазами, который наблюдал за ней из-за массивного деревянного прилавка. - Настоящий китайский фарфор, эпохи династии Цин, семнадцатый век. Если интересуетесь этой вазой. – Наконец, заговорил он. Маша вздрогнула и отвлеклась от вазы, которая её очаровала. - Нет, спасибо. Ваза не интересует. – Смущённо начала она, не зная, как спросить про счастье. - Может быть, вот эта изящная брошь вам понравится? – Старичок достал из-под прилавка небольшую бархатную коробочку. – Франция, шестнадцатый век, тонкая работа. – Улыбнулся он. - Нет, брошь тоже не интересует. – Маша запнулась. - А что же тогда? – Спросил продавец, не сводя с Маши внимательных глаз. - Продайте мне счастье. – Маша постаралась улыбнуться, чтоб скрыть волнение. - Вы хотите купить счастье? – Старичок спросил это не удивлённо, а совершенно будничным тоном. - Да. – Маша осмелела. - Чем же вы готовы заплатить за счастье? – Уточнил продавец, убирая брошь обратно под прилавок. И тут Маша подумала, что счастье, ведь наверняка стоит очень дорого, иначе бы все могли бы покупать его. У Маши были небольшие сбережения, можно ещё кольцо продать, бабушкино с большим камнем. Она начала объяснять всё это старичку продавцу, но он её перебил. - Милая барышня, неужели вы думаете, что счастье можно купить за деньги? - А за что тогда? – Растерялась Маша. Старичок посмотрел на Машу ещё внимательнее. - Вижу, есть у вас кое-что очень ценное, что вы могли бы обменять у меня на счастье. – Лукаво улыбнулся он. - Что же? - Маша поёжилась. - Ваше доброе сердце. – Ответил продавец. Повисла пауза. Отдать сердце? Это как это? – Думала Мария. Хотя столько людей живёт, явно, без сердца, ну точное, сердце у них лишь орган, перегоняющий кровь. Взять хотя бы Полину с работы, ну откуда у неё доброе сердце, у неё и совести то нет. Замужем, муж заботливый, внимательный, всё-всё для неё делает, цветы часто дарит, обновки. Полина и на работу-то ходит только обновками и фотографиями с отпуска похвастать. И вот такого замечательного мужа она не любит, и даже больше, обманывает. Крутит роман с Юркой Лебедевым из снабжения. Порхает всё время счастливая, светится, улыбается, а сердца нет. Или дочка с зятем Галины Ивановны из хосписа, тоже, наверняка, без сердца живут. Иначе бы как родную мать сдать в хоспис, а сами за границу укатили и даже не звонят, не интересуются. А Галина Ивановна дочь одна растила, на двух работах работала, тогда-то здоровье подорвала. Сейчас, вздыхая, показывает фотографии дочери, внуков, старые фотографии, новых ей не присылают. На тех фотографиях все тоже улыбаются, видно, что счастливы. Но Галина Ивановна дочку не винит, радуется за неё, что всё у той хорошо в жизни. А те люди, которые покупают себе кошечек, собачек, а потом выкидывают, когда надоедает? Разве у них есть сердце? Они остаются счастливые в своих теплых квартирах, вкусно обедают и ужинают, и даже не думают, каково их вчерашнему любимцу сейчас голодному на морозе. - Ну так что, милая барышня, если готовы, то мы прямо сейчас обмен и проведём. – Прервал Машины размышления продавец. - Можно, я подумаю? – Маша опустила глаза. - Конечно. – Улыбнулся старичок. Маша пошла к выходу, пообещав, если что, вернуться. – Подумай, деточка, крепко подумай, а я тебе помогу. – Добавил старичок, с хитрым прищуром поглядывая вслед Марии. Она этого уже не слышала, погружённая в свои мысли. - Простите, можно вас на минуточку? – Отвлёк Машу от раздумий чей-то голос. Она и сама не заметила, как отошла уже далеко от парка. Маша обернулась, рядом стояла сгорбленная старушка, опирающаяся на трость дрожащими руками. - Да, конечно. – Оживилась Маша. – У вас что-то случилось? - Простите ещё раз. Ничего не случилось. Мне всего то и нужно перейти через дорогу. – Старушка виновато улыбнулась. - Держитесь за меня, давайте сумку. – Тут же скомандовала Маша. Шли медленно, уже и зелёный сигнал светофора сменился красным, а они ещё не перешли через дорогу. Водители недовольно сигналили, но Маша не поторапливала старушку, понимая, что той тяжело. - Спасибо. Совсем я старая стала, ноги не держат. А никто кроме вас не помог. Столько людей мимо прошло. Но я понимаю, у всех дела, торопятся. – Поблагодарила старушка. - Может быть, вас проводить до дома? – Поинтересовалась Маша. - Вот мой дом, спасибо, тут я сама. – Старушка указала на ближайший дом. – Доброе у тебя сердце. Спасибо. – Ещё раз поблагодарила старушка на прощание. Маша хотела было уже снова задуматься, вот и старушка про доброе сердце говорит, но не успела, потому что услышала резкий окрик: - А ну пошла вон! Зараза, я тебе сейчас! Маша обернулась. На крыльце небольшого магазинчика крупная женщина в белом халате и голубом переднике замахнулась на рыжую собаку. Собака прижала уши и пугливо попятилась. - Давай, давай! – Подгоняла её продавщица. Собака засеменила за угол дома. Она была маленькая, грязная, худая и явно бездомная. «Нужно отвезти её в приют» - решила Маша и поспешила за бродяжкой. За углом дома собака нырнула в щель под бетонной плитой. - Иди сюда, не бойся. – Маша ласково попыталась подманить собаку, но заглянув в щель, увидела, что там прячутся ещё несколько щенков. – Да ты не одна. – Маша взволнованно покачала головой. Видимо собака попрошайничала на крыльце магазина, чтоб накормить щенков, а продавщица её прогнала. – Я сейчас вернусь. – Пообещала Маша собаке и поспешила в магазин. Там она купила молоко и несколько пакетиков собачьего корма, а ещё попросила пустую коробку. Продавщица недовольно посмотрела на Машу, но коробку дала. Собака сначала настороженно отнеслась к Маше и угощению, но потом осмелела, вышла, следом вышли три щенка. Пока они ели, Маша разговаривала с ними, а потом начала поглаживать по смешным рыжим ушам. - Пойдём со мной. Так будет лучше и тебе и твоим деткам. Не бойся. –Уговаривала Маша, перекладывая щенков в коробку. Мама собака, будто, всё поняла и покорно устроилась в коробке вместе со щенками. - Машуня, вот это улов! – Развела руками Лиза, директор приюта, куда Маша привезла собачье семейство. – Где ты их нашла? Маша рассказала всю историю. - Бедолаги. – Сочувствовала Лиза, аккуратно осматривая щенков. – А ты молодец, не прошла мимо. Да и хвостатики сразу почувствовали, что ты добрая, вот и пошли с тобой. – Похвалила она Машу. Маша только пожала плечами. Может, и почувствовали. Сейчас главным было отмыть и обработать малышей и маму, а потом, в идеале, найти им новые дома. Маша возилась со щенками и думала: «Вот Лиза, сколько сил и времени тратит на таких вот бедолаг. Сама этот приют организовала. И муж её Артём тоже постоянно помогает. Даже когда Лиза долго не могла найти спонсоров, семейный бюджет пошёл на корм для подопечных. Молодцы ребята. Получается, и сердце у каждого из них есть, и счастье. Нет, не станет Маша никогда такой, как Полина с работы или дочка Галин Ивановны. Даже если без этого не видать ей счастья». – Твёрдо решила она. Домой Маша возвращалась поздно, было уже темно, долго провозилась в приюте, потом заезжала в хоспис. А после всего зашла в кафе, пила кофе и ела вкусное пирожное. Сегодня она не грустила, как обычно, и не завидовала парочкам за соседними столиками. Настроение наоборот было приподнятым. Пусть такая, какая она есть, но она тоже кому-то нужна, важна, а главное, может помочь. - Тьфу! Понапьются, смотреть противно! Ещё и на детской площадке. – Услышала она в полумраке двора голос соседки Тамары Михайловны, когда уже подходила к дому. - Что случилось? – Испуганно поинтересовалась Мария. - Да вон, алкаш какой-то валяется. Ни стыда, ни совести. – Тамара Михайловна кивнула головой в сторону. У низкого заборчика, огораживающего детскую площадку, за припаркованными автомобилями, лежала тёмная фигура. Маша подошла поближе. Лица мужчины не было видно, но одежда на нём была чистая, опрятная, на алкаша он похож не был. - Почему вы решили, что это… пьяница? – Маша всматривалась в лежащего. - А кто ещё будет вот так валяться на газоне? – Фыркнула соседка. - Не знаю. Вдруг человеку плохо. – Маша нерешительно стала приближаться к мужчине. - Ой, да надо тебе с ним возиться! – Одёрнула её Тамара Михайловна. Но Маша уже подошла почти вплотную. - Да тут кровь. – Охнула она. - Кровь? – Удивилась соседка и тоже приблизилась. Вместе они наклонились над мужчиной. Лужица крови растекалась под его головой. Маша дрожащей рукой потрогала шею мужчины. Она хоть и работала с больными, но умерших ей видеть не приходилось. Пульс был. Алкоголем не пахло. Рядом валялись ключи от машины. - Надо вызывать скорую. – Маша достала телефон. Пока ехала скорая, обе женщины стояли над незнакомым человеком, вполголоса строя предположения, что с ним произошло. Поднимать или переворачивать его они не решались. Мужчина вдруг застонал, зашевелился. - Лежите, лежите. – Маша наклонилась поближе. - Что случилось? – слабо спросил он, пытаясь подняться. - Вот и нам хотелось бы знать, что случилось? – Подступилась Тамара Михайловна. Мужчина не успел ответить. Подъехала скорая. - Вы ему кто? – Уже садясь в машину, спросил доктор. - Никто. – Развела руками Мария. - Надо бы контакты, вдруг что, свидетелем будете. – Призадумался доктор. Маша быстро написала свои данные и телефон, не задумываясь, свидетелем чего она может быть. Скорая уехала, Маша с соседкой переглянулись. - Ой, Мария. Вот если б не ты. Приличный человек, оказывается, а я старая дура и не разобралась. - Пойдёмте чай пить. Я пирожных купила. На утро, правда. – Только улыбнулась в ответ Маша. Она знала, что характер у соседки не сахар. Тамара Михайловна была дамой сварливой, во дворе её недолюбливали, но Маша и с ней находила общий язык. - Хорошая ты, Мария, и что ж тебе в личной жизни не везёт? – Чуть позже, попивая чай, качала головой Тамара Михайловна. - Не знаю. – Пожала плечами Мария. Она больше не хотела об этом думать и заснула в эту ночь совсем с другими мыслями: в тот антикварный магазинчик она не вернётся. Седовласый старичок продавец отложил толстую книгу и будто к чему-то прислушался, выпрямившись в массивном кресле восемнадцатого века. Магазин давно был закрыт. - Молодец, деточка. – Лукаво улыбнулся он. – Будет тебе счастье. - Здравствуйте. Это Мария? – Спросил по телефону приятный мужской голос. - Здравствуйте. Да. – Маша немного удивилась. - Я Владимир. Вы спасли мне жизнь. – По интонации Маша поняла. Что мужчина улыбнулся. - Спасла жизнь? – Растерялась она. - Это для меня вы скорую вызвали. – Пояснил Владимир. Прошло уже почти две недели, Маша даже подзабыла о том случае. - Ой, как вы? – Она обрадовалась, что с Владимиром всё хорошо. - Спасибо. Завтра выписывают. Хотел бы отблагодарить вас. Где я смогу вас найти? – Спросил Владимир. Маша смутилась, стала отнекиваться, мол, и не сделала она ничего особенного, но Владимир настоял на своем. Маша назвала адрес. – Так мы соседи. – Повеселел ещё больше Владимир. Но пояснить ничего не успел, нужно было идти на какие-то процедуры. Зато на следующий вечер, с большим букетом цветов и тортом он стоял на пороге Машиной квартиры. - Не стоило. – Маша порозовела, принимая подарки. Владимир ей сразу понравился, около сорока, приятный, располагающий к себе. – Главное, что всё обошлось. Я не догадалась, что мы соседи, не видела вас раньше, а так бы непременно вашей жене сообщила сразу. Потеряла она вас, наверное, в ту ночь. – Участливо сказала Маша. Конечно, такой мужчина непременно женат, мысленно расстроилась она. - Никто меня не потерял. Нет жены. – Ответил Владимир и улыбнулся. Маша смутилась ещё больше. Повисло неловкое молчание. - Хотите, вместе чай попьём? – Спросила Мария, краснея. - Хочу. – Просто ответил Владимир. Владимир рассказал, что переехал в соседний подъезд буквально за несколько дней до того вечера. Весь день он чувствовал себя ужасно, болела голова, знобило, а работы было много, как назло. Работа у него физическая, сменами. Еле доехал до дома, а когда вышел из машины, всё перед глазами поплыло. - Вот так вот глупо упал, головой о бордюр, потерял сознание. – Владимир рассмеялся. - Хорошо, что всё хорошо закончилось. – Улыбнулась Мария. А жена, как оказалась, ушла от Владимира ещё год назад. К другому. Не нравилось ей, что муж на заводе работает, не престижно. Забрала дочь и переехала в другой город. А квартиру эту он купил новую, после раздела совместнонажитого. Но он давно уже ни о чём не жалеет. Рассказывал Владимир, а Мария слушала и думала: «Глупая какая была жена». - Марусь, а нам точно нужна эта ваза? – Владимир с сомнением взирал на вазу в витрине. Настоящий китайский фарфор, эпохи династии Цин, семнадцатый век. - Точно. – Кивнула Мария. Через полгода после знакомства Владимир сделал Маше предложение. Сейчас они ждали рождение сына. Сегодня они гуляли в парке и ноги сами принесли их к маленькому антикварному магазину. Маша вспомнила тот самый день и решила заглянуть. - Отличный выбор. – Вмешался в разговор старичок продавец. Тот самый, Маша его сразу узнала. – Правильный выбор. И это я сейчас не только про вазу. – Добавил он и лукаво улыбнулся Марии. - Спасибо! – Мария улыбнулась счастливой улыбкой и прильнула к мужу. - Нужна, значит нужна. – Согласился Владимир, он любил жену и старался ни в чём ей не отказывать. Ваза была аккуратно упакована и покинула магазин вместе со своими новыми владельцами. - Я всё поняла. – Шепнула на прощание старичку Мария. Он только улыбнулся в ответ. - Ты молодец, деточка. Заслужила своё счастье. – Сказал он вслед удаляющейся паре, но они этого уже не слышали.

Но в покупке именно этого дома Галина ещё сомневалась - уж очень эта деревня далеко. Хотя дом добротный и хозяин не завышал цену. И вот её дорожные раздумья прервал голос Дмитрия: - Смотри, смотри! Опять эта собака. Навстречу по правой стороне дороги, действительно, прихрамывая бежал пёс. Тот самый, на которого они обратили внимание ещё утром, обогнав его, когда ехали в деревню. Прошло часов шесть. Пес за это время пробежал десятки километров. Он был достаточно большой, грязный, серой масти, с висячими ушами и грустными глазами. Дмитрий затормозил, вышел из машины и свистнул. Пес остановился и оглянулся, но с места не тронулся. - Достань бутерброды, Галь! Галина полезла в пакеты и достала оставшиеся бутерброды в фольге. Дмитрий позвал собаку, поманил едой. Пес немного подумав, пошел навстречу. Благодарно посмотрел на Дмитрия и медленно начал есть. Галина тоже с жалостью смотрела на собаку. - Это куда ж он бежит весь день? Утром перегнали и сейчас вот. - Дольше. Посмотри, какой грязный и худой. Наверное, не первый день идёт. - Слушай, а может возьмём себе в дом? Там и конура есть, - предложила Галина. - Да мы ещё и не решили берём дом-то или нет...а сейчас его куда? В квартиру? - Ну можно и к Люде - сестре пока, во двор. Я договорюсь. Дмитрий помолчал, подумал, осмотрел ещё раз собаку. - Хороший, вроде, пёс. Подкормить только. Ну, давай! Галина и Дмитрий сошлись на том, что пёс поедет с ними. Но мнение пса с их мнением не совпало. Он доел бутерброды, посмотрел на пожилую пару и отправился в том же направлении, что и шёл. Дмитрий его догонял, брал за холку, пытался уговорить, но пёс вел себя, как упрямый ослик: он молча стоял и не двигался с места, упрямо глядя исподлобья. К машине идти не хотел. Так они и расстались. Машина и пёс отправились в разных направлениях. Пёс грустно посмотрел вслед уходящей машине и заковылял дальше. Он не сомневался - он принял правильное решение. У пса была цель - он возвращался к хозяину, по которому очень скучал. Хозяина звали Григорий, и был пёс с ним с самого детства. Сначала с ним и его женой, а потом только с ним, когда жены почему-то не стало. Но прошлой осенью его посадили в машину и увезли в город. Там тоже был двор, но всё кругом пугало: и чужие городские звуки, и окрик нового хозяина, в общем-то, доброго и заботливого, но так и не ставшего родным. А ещё все время снился родной двор, своя конура и даже дворовые коты. Новый хозяин говорил с ним ласково, понимал, что пёс скучает, но ... Прошло полгода. Весной хозяин взял его на рыбалку. И вдруг, у реки, когда речная волна столкнулась с твердью земли, пёс явно почувствовал родной запах - его несла река. Она вытекала из глубокого леса, а значит там и есть его дом, его хозяин и надо бежать вверх по течению, чтобы вернуться домой. И он помчался. Первый день шёл прямо по берегу. Останавливался и пил воду. Ночью уснул на берегу. А на следующий день, когда лапы закровили и идти стало труднее, вышел на идущую вдоль реки дорогу, идти стало легче. Но голод делал свое дело - пёс очень устал. Следующую ночь он провел на заправке, там перепала ему булка. А утром опять отправился в путь - вверх по реке. Пожилая пара остановила машину и накормила его очень вкусно. Но и напугала немного, пришлось посопротивляться. Пес отдыхал всё чаще, но продолжал идти к своей цели. Он уже чувствовал - дом близок. К вечеру, когда силы уже были на исходе, он добрел до своей деревни. С трудом влез в знакомую дыру в заборе и поскрёб лапой дверь дома, лаять уже не было сил. Но хозяин не откликнулся. Пёс залез в любимую конуру, в свой дом, и крепко уснул. Было очень спокойно - он был дома. - Ирина, глянь! Бармалей? Это же Бармалей! Откуда он тут? Соседка с дочерью шли на утренний автобус. - Господи, Бармалей! Откуда ты? Пожилая соседка зашла во двор и постучала в дом. - Андрей! Ты что, приехал? Но в доме никто не откликнулся. - Мам, посмотри. У него все лапы в крови. Он, по-ходу, сам пришел, сбежал. Молодая соседка присела на корточки перед собакой. - Бармалеюшка, ты чего? По деду Грише тоскуешь, да? И мы по нему скучаем, но нельзя же так. Андрей тебя забрал, а ты удрал, да? Так сколько ж ты бежал, бедный... - Давай сбегай, Ир, в дом. Там картошка с курицей в холодильнике. Положи ему быстренько, а то опоздаем. А я Андрею позвоню. Андрей был сыном Григория. И когда отца не стало, он забрал собаку себе. Двух кошек забрали соседи. А Бармалей поехал за триста километров. И увидев сегодня его во дворе, подумалось, что Андрей приехал на побывку. Но обычно он предупреждал о приезде. У соседей и ключи были. - Как в деревне? А я весь лес прочесал на рыбалке! Как он дошёл на такую даль! - - Андрей искренне удивлялся. Бармалей сбежал от него на рыбалке три дня назад. Он искал, звал, бегал по лесу и реке, но безрезультатно. Бармалей как сквозь землю провалился. Так и вернулся Андрей домой без него. А теперь ему звонят соседи родительского дома и говорят, что он вернулся туда. - Я сегодня не могу, мы в выходные приедем. Присмотрите там за ним, пожалуйста. В субботу утром Андрей с женой приехали. Во дворе их отцовского дома собрались местные старожилы. Все в один голос говорили, что раз Бармалей вернулся, опять увозить его не стоит. Пусть остаётся, они присмотрят. Дом Андрей продавал. Решили, что поговорят с новыми хозяевами, попросят взять дом с охранником-псом. Завтра как раз встреча с кандидатами на покупку. Бармалей эти дни только спал и ел. Лапы, перевязанные бинтом, раздражали, он грыз и стаскивал бинт. Ирина его за это ругала, но не сильно. Мазала чем-то противным и перевязывала заново. Бармалей уже начал понимать, что Григорий не вернётся, его нет в доме и не будет уже никогда. Но он все равно был счастлив оказаться дома. Здесь было всё родное: фуфайка в сарае пахла старым хозяином, звуки, доски, под которыми он любил поспать, забор и даже коты. Он дремал, когда вдруг услышал знакомые голоса людей, которых повстречал на дороге. - Дима, смотри! Это же тот пёс, которого мы хотели забрать на трассе, - радостно воскликнула Галина. - Его Бармалей зовут. Он удивил нас тут всех. В городе от меня убежал и сюда пришел. Вернулся, так сказать, в родные пенаты, - и Андрей рассказал подробности про отцовского пса. Они с отцом были "не разлей вода". Пёс ходил за отцом по пятам: отец на работу в совхоз или в магазин - Бармалей всегда рядом. В сарае мастерит - пёс рядом. Другом был настоящим. Но вот отца не стало, и у Андрея Бармалей жить не захотел, сюда вернулся. - Ну, значит - это знак. Хороший знак. Берём дом! С Бармалеем в придачу берём. Он нам ещё на трассе по душе пришелся, - констатировала Галина. - Что брат, лапы-то стёр? - Дмитрий присел на корточки перед псом, который делал вид, что стаскивает бинт, но явно внимательно прислушивался к происходящему, - Ну, давай знакомиться поближе, мне тоже не помешал бы такой вот - настоящий друг.

Впрочем, тётя Вера только называлась тётушкой, а по сути была ещё совсем молодой и красивой женщиной. У них с моей мамой большая разница в возрасте, так бывает. И когда мамы не стало, она не побоялась взять надо мной опеку, хотя я был уже подростком, и меня сильно штормило в плане жизненного самоопределения. Я глубоко переживал утрату, пытался то погрузиться в занятия, и тогда учился очень хорошо, то вдруг у меня срывало планку и я совсем переставал ходить в школу. А иногда не являлся и домой. В ту пору я увлёкся мотоциклами, случайно прибившись к парням, днями пропадавшим в гаражах, а по ночам гоняющим на своих железных конях по городу. Сначала я просто смотрел на мотоциклы, слушал разговоры и считал за счастье прокатиться пассажиром у кого-то за спиной. Потом старший из них, которого ребята звали Мазаем за небольшую плохо растущую бородёнку, однажды подвёл меня к мотоциклу. - Нравится? Я кивнул. - Хочешь такой? Снова утвердительный кивок. - Так вот, шкет. Это удовольствие не из дешёвых. Хороший агрегат дороже машины стоит. Чтобы купить, заработать придётся. А работу хорошую без образования не найдёшь. Если это твоя мечта - иди к ней. Только правильным путём. - А вы? - Нерешительно спросил я. - А что мы? Шлем с Дедом в универе учатся, Титан и Коса - спортсмены. Они на своих соревнованиях побольше меня зарабатывают. А у меня бизнес свой. И ты учись. Байк он не для нищих. - Приходить хотя бы можно? - Я независимо выдернул плечо из-под его руки. Мне почему-то показалось, что Мазай гонит меня. - Приходить можно и нужно. Научим тебя с мотоциклами управляться, лишним не будет. Но так, чтобы на школу не забивать. Понял? - Понял. Вера, которая в последнее время искала меня по ночам, выдохнула с облегчением. К парням я ходил, но уроки прогуливать перестал, и очень прилично сдал экзамены. - Можешь ведь, Владислав! - Назидательно заметила директриса, вручая мне аттестат. Я смог. Поступить, уехать, отучиться и даже найти хорошую работу. Говорят, аппетит приходит во время еды. Я не хотел начинать с малого и копил сразу на хороший байк. Поэтому и отпуск, который выпал на середину весны, решил провести дома. Вот только поехал навестить Веру. Она обрадовалась, выскочила ко мне на минутку с работы, обняла. - Вот же, Владька-Гaдька! Ты почему не сказал, что приезжаешь? - Сюрприз хотел сделать. - Сделал. Дома есть нечего. - Ты что, голодаешь здесь без меня? - Худею. Шутка. Просто работы много, готовить времени нет. Я на перекусах. - Ладно, вечером пойдём в ресторан. - Какой ресторан, Владик? - В кармане у Веры зазвонил телефон. Она торопливо сунула мне ключи. - Держи. Всё. Мне надо бежать, уже ищут. Я пошёл через парк рядом с её работой. И там увидел девушку. Худенькая, почти прозрачная, словно невесомая, с шапкой светлых длинных волос, она стояла в свете солнечных лучей, протянув к ним руки, улыбалась и выглядела абсолютно счастливой. Такой счастливой, что я остановился. - Растаешь, Снегурочка! Девушка распахнула неожиданно тёмные глаза и улыбнулась теперь уже мне. - Ну, это не так просто. Никогда в жизни не видела такой красивой весны! - По-моему, самая обыкновенная. Как и все остальные. - Что ты! В этом году так рано появились первые листья, птицы поют совершенно по-особенному. И тепло, как летом. - Кто-то влюбился? Радость в её взгляде сменилась задумчивым удивлением. - Влюбиться? Было бы неплохо. Но да, влюбилась! В эту весну. Она опять засмеялась, а я представил, как мчу по ночному городу, а худенькие руки обнимают меня, и длинные волосы развеваются от ветра. - Ты любишь скорость? Девушка кивнула. - А мотоциклы? - Я никогда не ездила на них. Но, наверное, люблю. - Когда куплю свой байк, прокачу тебя. - А когда купишь? - Скоро. Осталось совсем немного. - Осталось совсем немного... - Повторила моя новая знакомая. - Ладно, я подожду. Мы познакомились. Её звали Света. - Редкое имя. - Заметил я. - В моём классе не было ни одной Светы. - Папа назвал. - Она улыбнулась тепло и нежно. - Сказал, что человек должен нести свет в этот мир. - Получается? - Что? - Нести свет? Она пожала плечами. - Не знаю. Я мечтала стать врачом. Но не получилось. Да, в "мед" поступить непросто. В моём классе девчонки тоже не прошли по баллам. - Профессия, конечно, хорошая. - Успокоил её я. - И нужная. Но ведь есть и другие. Хотя, если очень сильно мечтаешь о чём-то, то добиться этого вполне реально. Слушай, а пойдём погуляем по городу? Мне не хотелось расставаться с ней. Я впервые испытывал такие сильные чувства при взгляде на девушку. - Ты же с сумкой. - Ну и что, она не тяжёлая. Хотя можно забросить её домой. Она пошла со мной смело, ни на минуту не задумываясь. Настоящая подруга байкера. С ней было легко. Мы гуляли до самого вечера. Тётушкины ключи я оставил соседке. Но Вера всё же позвонила. - Владик, ты где? - Вера, я встретил потрясающую девушку и, кажется, влюбился. Ресторан не отменяется, просто немного переносится. - Ого! Как быстро всё происходит в твоей жизни. Я рада, что хотя бы хорошее, но всё равно, будь осторожен. - Верочка, я уже не маленький. - Ты говоришь так последние лет десять. Я привыкла. - Не волнуйся. Люблю тебя. Света внимательно слушала наш разговор. - Кто эта Вера? - Сестра моей мамы, моя родная тётя. Мама умeрла, когда я учился в восьмом, а Вера... Она самый близкий мой человек и лучший друг. Видишь, волнуется. А твои родители? Проблем не будет? - Мама звонила, когда ты относил сумку. Я предупредила, что буду поздно. - Значит, можно ещё погулять? - Можно. Мы бродили по тёмным весенним улицам. Света читала стихи. Она знала их великое множество, и мне, не обладающему хорошей памятью и любовью к поэзии, оставалось только удивляться и слушать. А слушать её я готов был вечно. Несколько раз я порывался покормить свою спутницу, осознавая, что гуляем мы уже довольно долго, и она, должно быть, голодна, но Света неизменно отказывалась. Вернулся я поздно. Вера спала, оставив входную дверь незапертой. Но стоило мне переступить порог, тётушка открыла глаза. - Ты чего? Я же взял запасные ключи. Она досадливо махнула рукой. - Представляешь, а я даже не посмотрела. Проводил? - Вера, она такая... - Знаю. Самая лучшая. Владька, у тебя на лице всё написано. Голодный? - Ага. - Там макароны с тушёнкой. Колбаса, хлеб, чай. Извини, всё, что нашлось в доме. В магазин идти не было сил. Завтра. - Пойдёт. Вера, я звал её в кафе. Отказалась. - Полненькая? - Что ты! Вот такая. - Я показал толщину пальца. - Значит, дело не в диете. Наверное, просто постеснялась. И в наше время встречаются скромные девушки. - Вера, она такая... Я даже не знаю, как тебе рассказать. Я рассказывал про Свету, пока не увидел, что Вера спит. Улыбнулся, поправил одеяло и пошёл на кухню. Ел остывшие макароны и всё время видел перед собой большие тёмные, как у оленёнка, глаза. Теперь мы встречались ежедневно. Я впервые видел такого жизнерадостного человека, как Света. Она умела видеть хорошее в трудном, красивое в самом непривлекательном, обнадёживающее в безнадёжном. Эта девушка не умела и не хотела говорить о плохом. Мир вокруг казался ей прекрасным и удивительным, и она, действительно, словно сама излучала свет. Однажды, гуляя, мы нашли маленького пищащего котёнка. - Какой малыш. - Света взяла его нв руки и озабоченно огляделась. - Смотри, Влад, он один. Кошки не видно. Твоей Вере не нужен котёнок? - Вера на работе целыми днями. - Вздохнул я. - Сама забывает поесть, куда тут котёнка. А у меня квартира съёмная. Договор аренды без животных. А к тебе? - Я бы очень хотела. - Впервые за все эти дни я видел девушку такой грустной. - Нельзя. - Аллергия? У тебя? У мамы? - Почти. Владик, нам надо найти ему хозяина. Тот вечер котёнок провёл у меня за пазухой, вцепившись острыми коготками в ткань рубашки. Света улыбалась людям, предлагая взять малыша. Они улыбались в ответ и отказывались. И лишь одна старушка молча и ласково взяла котёнка, чуть сжала пальцами мою руку. - Ничего, милый, как знать, может, и обойдётся. Я не понял ни слова из того, что она сказала, старые люди порой говорят о чём-то своём, но ответил. - Спасибо. Котёнка ведь она взяла. А потом Света исчезла. Просто однажды сказала мне. - Владик, ты - лучшее, что было в моей жизни. Нам больше не надо встречаться. Это хорошо, что ты уедешь. И пропала. Отпуск подходил к концу, мне, действительно, пора было возвращаться на работу, а её телефон оказался выключен, дверь никто не открывал. - Вера, я не знаю, что могло случиться. - Я нервно вышагивал по комнате. - Мы не ссорились. Она просто исчезла. - Владик. - Вера сочувственно посмотрела на меня. - Ну, найди её в соцсетях. Тебе лучше знать, как это делается теперь. Фотография есть? - Есть. - Я торопливо достал телефон. Как-то так получилось, что я сфотографировал нас с ней во время прогулки. Вера долго смотрела на экран, лицо у неё изменилось. - Владька, это и есть твоя Света? Где ты познакомился с ней? - В парке, около твоей больницы, когда от тебя шёл. А что? Она посмотрела на меня с жалостью. Последний раз такое выражение лица я видел у неё на маминых поминках. Тогда Вера смотрела так же. - Эта девочка - наша пациентка, Владик. И уже давно. Очень стойкая, упрямая. Столько химиотерапий. Там операция нужна. Но слишком ничтожный процент успеха. И дорого. Им вряд ли удастся собрать деньги. Я не мог поверить. Моя Вера работала в онкологической больнице и никогда не рассказывала про своих пациентов. Но я всё равно кое-что знал об этом. - Химия? А волосы? - Какой же ты глупый, Владька. Взрослый, а глупый. Парик. Хороший парик. А ещё сейчас можно наклеить ресницы и сделать татуаж бровей. - Но человек, который... - Я всё ещё не мог поверить. - Вера, да она вела себя, как самый счастливый человек на свете. Это невозможно. - Я же сказала, Владик. Твоя Света - очень сильная девушка. Можно всю жизнь ныть, как тебе плохо, а можно отмеренный судьбой и врачами кусочек жизни прожить, наслаждаясь каждым мгновением. Эта девочка такая. Она радовалась, что дожила до весны. Сейчас мать повезла её на консультацию в Москву. Не желает сдаваться. - И что, ничего нельзя сделать? - Ты не услышал: ничтожно малый шанс при дорогостоящей операции. - Но он есть? - Есть. Денег нет. Их прежде всего. Слишком много тех, кому нужна помощь, и слишком мало у этих людей времени. - Вера, а ты можешь узнать, куда переводить деньги?.. Я снял все свои сбережения. Сбор закрыли. Ясно, что участвовал в этом не один я. И знаю от Веры, что операцию этой девочке сделали. Я больше никогда не встречался со Светой, они с мамой уехали из нашего города, но точно знаю, что помог кому-то там, наверху, подарить ей этот шанс. Шанс, на который она уже не надеялась и не хотела обременять этой безнадёжностью меня. Человеку ведь легче, когда он не знает... Я давно встречаюсь с другой девушкой, снова коплю на свою мечту и ни о чём не жалею. Потому что есть вещи, несопоставимые ни с какими деньгами. И есть люди, которые умеют видеть свет даже в кромешном мраке и дарить его другим.