Казалось, в этом тихом загородном поселке время остановилось. Красивые домики стройными рядами, дороги без асфальта, собаки и дети несутся наперегонки к озеру в камышах.
— Мне уже нравится! – восхитилась Настя, щурясь на солнце и глазея по сторонам.
— Неплохо тут, — согласился Лёшка. – Надо поспрашивать у местных, есть ли рыба в озере.
— В крайнем случае сам зарыбишь! – поддержала жена. – Так где тот дом из объявления?
— Уже рядом. В конце этой улицы, — сказал Алексей и потянул супругу за руку.
Они свернули с главной дороги, прошли мимо залитых летним солнцем дворов и остановились у старого бревенчатого дома. Он выглядел точно как на фотографиях. Окна с занавесками, большое крыльцо, палисадник. Во дворе на толстой ветке дерева висели качели.
— Лёша, это оно. Это тот самый дом. Я о таком всегда и мечтала! Скажи, что тебе тоже нравится, — восторгалась Настя.
— Двор весь зарос сорняками, — заметил муж. – За садом никто давно не следил, много веток сухих.
— Купим сенокосилку, секатор. За неделю приведем в порядок!
Алексей почесал затылок.
— Дом крепкий, сруб хороший…
— Ну тогда давай переспим с этой мыслью и будем звонить хозяевам.
Пара уже собиралась уходить, когда из-за соседского забора выглянула старушка.
— Вы кто такие? К кому пришли? Здесь уже давно никто не живет!
— Дом хотим купить, — ответил Алексей. – Вот, присматриваем.
Бабушка оглянулась, будто проверяя, не подслушивает ли кто, нахмурила лоб, кивнула своим мыслям и заговорила громким шепотом:
— Дом этот нехороший. Шли бы вы смотреть жилье в другом месте.
— Нам просто кажется, что в нем очень уютно. Мы любим старинные вещи и историю, — объяснил Лёша.
— Вам бы лучше подумать еще раз. Я живу здесь уже много лет, и знаю, что говорю.
— Здесь кто-то скончался? – предположила Настя.
— Хозяйка дома.
Супруги переглянулись.
— И отчего она… отчего ее не стало? – уточнила Настя.
— Старая была уже, дряхлая.
— Старые дома всегда с историей. Так что же в доме плохого? — спросил Алексей.
— Что-что? Место тут нехорошее, говорю.
— Я-а-а-сно, — многозначительно протянул мужчина и потянул жену прочь от странной соседки.
Дорога пылила. Жаркое солнце высушило глинистую почву. Над головами носились стрекозы, в траве стрекотали кузнечики.
Когда они отошли достаточно далеко, и бабка уже не могла их услышать, Алексей вдруг рассмеялся, чем чрезвычайно озадачил свою жену.
— Ты чего, Лёш? Лёша!
— А ты не поняла зачем она нас пугает?
— Нет. Зачем?
— Так ведь это и ежу понятно! Сама хочет дом выкупить. Наверняка предложила владельцам низкую цену. Вот и гоняет конкурентов. Хозяева подумают, что покупателей нет, и продадут ей за копейки.
— Тогда, наверное, не станем ждать до утра. Сегодня и позвоним. Пусть готовят сделку, — обрадовалась жена.
***
Переезд для семьи был событием радостным. Друзья и родственники побросали все свои дела, собрались, чтобы помочь перетащить коробки и мебель. У дружной команды и дело спорилось. Совсем скоро гора вещей перекочевала из грузовичка во двор.
— Всё? Последняя коробка? – спросил водитель автомобиля с надписью «Перевезём даже бегемота».
— Да, спасибо вам большое, — сказал Лёша.
Они пожали друг другу руки, и новоиспеченный хозяин загородной недвижимости вернулся к дому.
– Ну что, теперь заносим всё быстренько внутрь, мужики, и идем жарить шашлыки, пока девчонки тут наводят уют.
Двоюродного брата жены и просить было не надо — Виталий всегда был парнем компанейским.
— Так, давайте, мужики, перетащим диван. Остальное всё покажется плевым делом.
Он ухватился да один край. Школьные друзья Мишка и Колька — с другого края.
— Ты повыше подними, тогда на наш край больше тяжести придется, — подсказал Михаил, хоть и пыхтел как паровоз: работа у него была не пыльная, таскать диваны доводилось нечасто.
Дамы тоже без дела не сидели. Похватали коробки и в дом.
— Ой, тут так пусто и прибрано! И когда ты успела, Настя? – восхитилась Леночка.
С Анастасией они были коллегами, там на работе и подружились.
— Я бы и не успела. Когда мне? Клининг нанимали. За удаленность пришлось хорошо денег сверху накинуть.
— До чего дошел прогресс! Раньше всё приходилось самим делать. Бедные наши мамы и бабушки!
— Ну-ну, — вклинилась Ирина, подружка ещё с институтских времен. – Прогресс – это когда моют роботы, а здесь тоже кто-то своими ручками всё драил.
— Им за это деньги платят. Если б мне платили за уборку дома, я б, может, даже с удовольствием это делала.
В соседней комнате что-то громыхнуло – это мужчины поставили диван на пол.
— Настя, куда эту коробку с постельным?
— В угол поставь, шкаф ещё не привезли. Кстати, вы останетесь на ночь?
Подруги переглянулись.
— У меня вообще-то ещё планы были на завтра, — нашлась Леночка. – Хочу в офис съездить, кое-что по работе доделать, чтобы в понедельник перед начальством не сидеть с бледным видом.
— Да здесь и спать пока не на чем, — заметила Ира.
— Я вам на диване постелю, а мы на полу ляжем!
— Настя, там же ещё твой брат и друзья Лёшкины. Всех не разместить. Давай уж обустроишься нормально, тогда приедем и заночуем. Договорились?
— Как скажешь, Ириш. Я же никого не заставляю.
Время в хлопотах пролетело быстро. И когда большая часть коробок была разобрана, а вещи разложены по местам, мужчины позвали девчонок во двор.
Шашлыки уже пахли на всю округу. Мужики сгрудились вокруг мангала. Да и любопытные соседи подтянулись. Встали за калиткой, будто делегация на встрече.
— Это вы теперь, значит, живете тут? – спросил коренастый мужичок с усами-щетками.
Из-за спины нежданного гостя выглянули ещё две женщины, среди которых хозяева узнали ту самую соседку, что отговаривала их покупать дом.
— Мы живем, — ответил Алексей. – А вы здесь рядом живете?
— Через два дома, меня дядей Федей можете звать.
— Так проходите, дядя Федя. Новоселье отметьте с нами по-соседски.
Мужичок переступил с ноги на ногу. Видно было, что запах шашлыка манит его, только зайти отчего-то не решается.
— Да не, мы вам мешать не будем. У вас тут дело молодое… А я смотрю, кто-то в доме прибирает, двор от сорняков почистили, так и подумал, что городские.
— Это почему же? – возмутилась Настя. – Или у местных не принято уборку наводить?
Бабка, что жила через забор, снова подала голос.
— Так я ж вам ещё в прошлый раз сказала, что дом этот нехороший. Наши-то все знают, десятой дорогой обходят, особенно ближе к ночи. Это я тут окна в окна живу, уж привычная. Да и то…
Слова, сказанные пожилой женщиной повисли в воздухе. И даже в этот жаркий летний вечер по коже у всех присутствующих прошел холодок.
— Ну что ты, Галя, людям головы морочишь? – пожурил соседку усатый мужик. – Городские в предрассудки не верят.
— Они-то, Федя, может, и не верят, только когда от этого толк был? – возмутилась Галина.
— Ну всё, пойдем, не будем мешать молодым, — одернул ее Федор.
— Подождите, — окликнула их Настя. – Я вам сейчас положу шашлыка в одноразовые контейнеры, дома поедите.
Начинать знакомство с соседями с плохой ноты ей вовсе не хотелось. Достаточно и того, что выкупили дом прямо под носом у Галины, которая сама на него глаз положила.
Анастасия шустро переложила мясо с шампуров в пластик и вручила всем трем явившимся.
— Вот спасибо! – сказал Федор. Он развернулся, прошел два шага и оглянулся. – Хорошие вы люди. Икон-то у вас, наверное, нету с собой, так вы хоть вокруг кровати солью круг нарисуйте…
Вокруг мангала повисла зловещая тишина. Только потрескивали угли да деревья от ветра в саду шелестели тихо листьями. Друзья переглядывались.
Как вдруг громкий металлический лязг за углом дома разрезал воздух. Компания вздрогнула. Иринка выронила шашлык, Миша едва не опрокинул мангал.
— Что там? — шепотом спросила Настя.
— Пойду гляну, — вызвался ее муж. Он расправил плечи и выдвинулся в сторону дома. Но стоило ему сделать лишь пару шагов, как что-то снова лязгнуло и из-за угла выскочила пара ободранных котов.
— Фух, — выдохнула Лена. – Запугали эти местные, что и кошек уже боимся. А вообще, время позднее, до города ещё добраться надо, дела домашние поделать. Я на остановку, пока последний автобус не ушел.
— Лен, ну чего ты начинаешь, — расстроилась хозяйка.
— Не дергайся, — сказал Михаил. – Я же на машине. Сейчас тоже поеду и тебя закину.
— А можно с вами? — попросилась Ира.
— Ну и я тогда, — сдался последним Коля.
— Мужики, вы чего? – расстроился Алексей.
— Да ты не переживай, мы к вам теперь каждые выходные наезжать будем. Там, глядишь, и спальные места для всех обустроите, — успокоил его Мишка.
Настя подошла к брату и дернула его за рукав, как делала в детстве, когда ещё ходила пешком под стол, чтобы привлечь внимание.
— Виталечка, ну ты хоть останешься? Нам и назавтра помощь твоя понадобится. Столько ещё дел…
— Ну, не знаю, Насть.
— А шашлыка сколько не съедено, — ластилась сестра.
— Ох, знаешь, как меня уговорить, — рассмеялся Виталик.
Гости тем временем уже собрались. Видно было, что первым попрощаться с хозяевами никто не решается.
— Ладно уж, — смилостивился Лёшка, — Езжайте. Но в следующие выходные, чтоб как штык!
Мужики пожали друг другу руки, девчонки переобнимались друг с другом, пообещав непременно приезжать, и стали усаживаться по машинам. Завелись моторы, зажглись габаритные огни. Фары осветили темную улицу.
Новые хозяева дома смотрели вслед уезжающим автомобилям.
— Ну всё, Настя, иди застилай постель. А мы тут с Виталькой приберем во дворе.
— Виталик, ничего, если я тебе на полу постелю?
— А у меня что, есть варианты? – усмехнулся брат.
— Нет, — рассмеялась Настя и, как девчонка, побежала в дом.
В траве стрекотали сверчки. Где-то неподалеку похрюкивала, укладываясь спать, свинка. Вдалеке лаяла на кого-то собака. За забором мягко шелестела от ветра высокая трава.
Мужики уже заканчивали уборку, когда в доме вдруг раздались визг и грохот, а секунду спустя оттуда выскочила Настя. Она пронеслась через двор молнией, врезалась в мужа, обняла его и замерла.
— Ты чего, Настёна? Поранилась? – испугался супруг.
— Там кто-то есть! Я зашла на кухню, и он схватил меня за ногу из-под стола! — шепотом сообщила женщина.
Словно подтверждая ее слова, из дома раздался звон бьющегося стекла.
Андрей только усмехнулся:
— Невесту ту, случайно не Викой зовут?
— Викой, да. А ты что, её знаешь?
— Как не знать. Она же моей бывшей девушкой была. Потому я и не приехал, чтобы не смущать молодых. Вдруг бы невеста у алтаря отказалась замуж идти. Девушки, они такие, манерные. Что я своему другу враг?
Услышав такое, Тамара прижала телефон к уху:
— Что ты такое говоришь, болтун?
— Я вообще-то не вру. Иван в курсе предпочтений Виктории, она ж ходила за мной по пятам, целый год. И как пиявка прилипла. Я от её нытья устал и познакомил её с другом, Ванькой. А она замуж за него пошла, назло мне. Ну и дура, я ей сразу говорил, извини, у меня к тебе чувств нет.
Тамару от услышанного затрясло, она закричала в трубку:
— Ты что сдурел, такую девушку упустил?! Обо мне ты подумал? Я же на этой свадьбе иззавидовалась вся, сердце у меня за тебя болело! Вот бы думаю, такую девушку моему сыну! Что ты натворил! Да здесь у нас полдеревни от зависти трясло, шутка ли, невеста городская прикатила. Это ж как Ванька умудрился, чтобы сердце разбить, самой настоящей коренной горожанке!
Тамара услышала, как сын Андрей рассмеялся:
— Ты что, мать? Это ж надо невидаль какая, городская невеста! Да их тут пруд пруди, а хочешь, и я женюсь?
— Хочу! — закричала Тамара.
Она даже глаза зажмурила и затопала ногами.
— Хорошо, жди известия, — сообщил сын.
Тамара опустилась на стул и схватилась рукой за грудь. Что-то ей даже плохо стало.
«Почему у меня такой недальновидный сын?» — подумала она. — «Мне эта Вика так понравилась. У неё личико детское, губки бантиком и одета словно дорогая кукла. А родители у Вики такие приличные хорошие люди, Разиной так повезло с ними породниться. А ведь на их месте могла бы я, Тамара Кувшинова. И Вика называла бы меня мамой. А как бы мне завидовали все! Ну Андрюшка, ну балбес, удружил!»
Но больше всего Тамаре не давали покоя слова новых родственников Ванюши:
— С радостью поможем молодым. И квартиру им справим, и дачу.»
О, как.
Тамара поглядела на свой дом и расстроилась. Вспомнила она о том, как в-одиночку растила сына, как ущемляла себя во всём, лишь бы Андрюшка в достатке жил. Богатства и помощи ждать неоткуда.
Вот и сейчас сын до сих пор живёт в студенческом общежитии, хоть и закончил институт и устроился на работу.
Что у сына в голове, почему не видит выгоды? У Андрюши была синица в руке, а он сглупил. Ну ничего, дело наживное. Уж в чём Тамаре повезло, так это в том, что у неё мягкий и послушный сын.
Тамара сыну подскажет, направит мальчика на истинный путь, и в их дом придёт праздник. А невесту лучше выбирать из городских девушек. Оно ведь в городе всяко лучше жить, там больше перспектив.
***
Тамара никогда дома не засиживалась. Чем жизнь в деревне хороша, так это возможностью с утра до ночи ходить в гости ко всем знакомым.
— Макаровна пошли, — заглянула во двор Тамары соседка, — Собирайся скорей. Говорят, из больницы нашу Наталью Кошкину привезли.
Тамара копалась в огороде, подвязывая томаты. Всплеснула руками, ахнула и побежала руки мыть, еле попадая ногами в калоши.
— Привезли значит, батюшки мои. Ох не повезло бабоньке, зато — выкарабкалась.
— Живучая. Только парализованная теперь лежит. Все равно сходим навестим, она ведь наша подружка.
Тамара наскоро переоделась в чистое, достала из холодильника два апельсина и гранат и побежала к дому Кошкиных.
Там уже собралось полдеревни. Мужики встали у крыльца в круг, обступили с вопросами Матвея Кошкина, мужа Натальи. Тот вздыхал грустно и крутил головой:
— Дак лежит, не двигается, сил нет. Когда из больницы её выписали, врачи сказали, что может быть, когда-нибудь, и встанет на ноги, чем чёрт не шутит.
Женщины подошли к крыльцу, Тамара поздоровалась с Матвеем.
— Привет Матвей. А сын то ваш где?
Неожиданно Кошкин испугался её вопроса. Он вжал голову в плечи:
— Ромка то? Он мне больше не сын. Отрёкся он от своей семьи.
Тамара ахнула и перекрестилась:
— Что ты такое говоришь, Матвей?
Матвей Кошкин ещё больше сгорбил спину. И всех присутствующих словами поразил:
— А как мне к нему относиться? Он мать больную бросил, ради жены. Зазноба его, Кристинка, заявила мне прямо в лицо, чтобы мы дескать, не вздумали на неё рассчитывать. Она таскать горшки и нанимать сиделок для свекрови не будет и Ромку не отпустит. Во как!
Тамара долго осмысливала слова мужчины.
Ромка Кошкин был старше Андрюшки на пять лет, удачно женился на городской женщине. Та хороша собой, умна и работает на хорошей должности. Ромка и сам далеко пошёл, купили квартиру в городе, две машины. И уж совсем неожиданно было услышать, что Ромка стал таким равнодушным.
Тамара двинулась к двери, прошла в дом. Увиденное вызвало в ней приступ слёз: на кровати посреди комнаты лежала хозяйка дома, Наталья. После пережитого инсульта её разбил паралич, она похудела сильно, осунулась, волосы ей коротко состригли.
Ни говорить, ни встать, ни поднять руку Наталья не могла.
- Наташк, а ты чего лежишь? - проговорила Тамара. - Мы к тебе каждый день будем ходить, пока не встанешь.
До чего страшно и горько смотреть на больную подругу. А ещё больше Тамаре страшно стало оттого, что у неё самой такой риск инсульта имеется. Помнится, всегда вместе с Наталкой в больницу ходили, чтобы выписать таблетки от давления. И вот такой страшный итог.
Уходила от Кошкиных Тамара, с тяжелым сердцем.
Вечером ей позвонил сын, Андрей.
— Мам, в выходные приеду в гости, жди. И невесту привезу, Аврору.
Тамара выдохнула удивление:
— Кого?..
— Аврору, это имя такое. Аврора Константиновна, мам.
У Тамары не было настроения шутить.
— Сынок. Ты что, воспринял мои пожелания всерьёз? И что, неймётся жениться?
— Ну я как-бы не тороплюсь. Это же ты каждый раз просишь невестку. Городскую, заметь. Так вот, Аврора родилась в городе и выросла. У неё даже своя квартира есть. Она очень перспективная, мамуль. Всё как ты и просила.
Тамара покачала головой:
— Нет, Андрюш. Ничего слышать не хочу о городских девках, сын! Они все там холодные и жестокие. У них только деньги и карьера на уме. А живые люди для них пешки!
Андрей был сбит с толку постоянно меняющимся настроением матери.
Всю ночь Тамара пролежала без сна. Она глядела в темноту полными слёз глазами, включала свет, измеряла себе давление и удивлялась высоким цифрам, пила таблетки и опять ревела. А к утру уже была твёрдо уверена в том, что не допустит чтобы сын Андрей, женился на городской девушке.
Нет в городе душевных людей. Настало время задуматься о будущем. Что, если и Тамару настигнет незавидная участь Кошкиной и она тоже сляжет в постель? Станет ли невестка её жалеть, захочет ли смотреть за ней? Не станет ли настраивать Андрея сдать заболевшую мать в учреждение для престарелых?
И вот уже совсем другой настрой, и до новобрачных Разиных ей дела нет.
Следующим днём Тамара пошла в гости к Лысовым.
Лысовы эти, жили на краю деревни. Славились эта семья тем, что жили очень дружно, хоть и бедно, у вдовы Ларисы две дочки, Маша и Надя. И три бабули живёт в доме. Хозяйка, Лариса Лысова была рада визиту гостьи, усадила её за стол, скомандовала дочерям подать чай.
Тамара внимательно посмотрела на обеих девушек, мысленно их оценила. Подытожила, что красоты в них никакой нет, фигурами тоже крупные, как и мать. Зато, уважительны и скромны.
Тамара приглядела для Андрюшки «младшенькую». Надежде уже двадцать три, самый подходящий возраст для замужества.
— А я гостинцы принесла, бабулям, — улыбнулась Тамара.
Лариса с дочерьми заботились о трёх старухах.
Одна из них являлась свекровью Ларисы. И несмотря на то, что Лариса давно вдовая, свекровь до сих пор живёт с ней. А кроме неё живут бабушка Ларисы и старая тётка Альбина, седьмая вода на киселе.
Лариса сопроводила гостью к старухам. Василиса Павловна спала, укрывшись шалью, в небольшой комнате в кровати. Тамара придирчиво рассмотрела её с ног до головы, подметив всё: и чистые носки на ногах, и аккуратно стриженные ногти, волосы.
Осмотрела комнату, в которой проживали бабушки, запаха никакого почти не почувствовала, в комнате тепло и светло, кровати заправлены чистым постельным бельём.
Вторую бабульку обнаружили в кресле у окна, она читала книгу и еле узнала Тамару.
Выглядела она также сытой и довольной, одета была во всё чистое. Третья бабулька гуляла во дворе, сидела там на лавочке под яблоней. Тамару она обняла, поговорила с ней. Поговорив, гостья убедилась в том, что женщина довольна своей жизнью здесь.
После увиденного Тамара зауважала Лысовых и кинулась в другую крайность, она решила сына женить на Наде.
**
После того как Тамара Кувшинова покинула гостеприимный дом Лысовых, Лариса вышла к дочерям и шепнула им:
— Видали? Сватать вас пришли. Только не знаю, кого из вас обеих попросят, склоняюсь к мысли, что заберут Надю. Потому что сыну Кувшиновой двадцать три года. А Машка у нас постарше на пару лет. Так что ты Надюш, счастье своё не прохлопай ресницами и гляди в оба.
Две сестры посмотрели друг на друга.
На лице Нади разлился румянец.
Едва мать вышла из дома, Маша кинулась на сестру:
— Чего улыбаешься, гадина? Почему думаешь, что он выберет тебя, а не меня?!
…Из дома Лысовых выбежала Надежда, за ней гналась со всех ног Мария, размахивая шваброй в руках. Надя бежала босиком, в чём была, она громко кричала, сестра загнала её в огород и захлопнула калитку за ней.
— Вот и сиди там, змея! Только попробуй высунуться!
**
Андрей приехал на выходные помогать с огородами. Как мать и велела, о городских девушках он напрочь забыл. Да и положа руку на сердце, он не горел желанием жениться.
— Мам, я решил, что ну их, этих девок. Ну не хочу я жениться. Мне всего двадцать три и я — молод и хочу пожить один.
Тамара головой кивнула:
— Молодец, сын. А теперь держи, — сунула она ему в руку коробку.
— Что это? — взвесил он её в руке. — Тяжеленькая.
— Это подарки для невесты.
— Какой ещё невесты?
Сын был огорошен известием о новой блажи матери, Надежде Лысовой.
— Надька?! Да на кой она сдалась? — поразился он.
— Не спорь со мной. Я сказала Надька, значит, Надька.
Андрей предпочёл с матерью не спорить и шёл следом до дома Лысовых. А там был настоящий предсвадебный переполох, дым стоял коромыслом. «Невеста» с небольшим фингалом на лице вышла к гостям подавать чай.
А потом были разговоры до самой темноты, и выгнали на прогулку Надю с Андреем, потом Тамара отлучилась на минутку, чтобы подслушать разговор сына с будущей невестой.
— Надюш, у меня мать такая предприимчивая, ты на неё не смотри, - услышала Тамара оправдания Андрея. — Она замучила меня своими капризами. То просит учиться и семью не заводить, то вдруг говорит, что хочет невестку из города. Я давно уже к её заскокам привык. И знаю, что она загорается как спичка, а потом так же быстро тухнет. Так что я живу с ней как на вулкане, и отношусь с юмором. Всё равно будет всё так, как я сам хочу. Вот она вбила в голову, что я должен на тебе жениться. Ты мне скажи, тебе так охота замуж?
— Нет, — после небольшой паузы ответила Надя. — Я бы вообще хотела свободной быть. Но меня мать никуда не отпускает. Мне бы уехать подальше из дома, чтобы не видеть больше мамку, сестру и старух, за которыми мне приходится ухаживать.
— А чего у вас так много бабушек?
— Да, это у мамы такой «бизнес». Она тащит домой одиноких старушек, чтобы досматривать за ними, ради возможности получать их пенсии. Ты бы знал, как я хочу сбежать куда глаза глядят, пусть мать сама смотрит за своими бабушками. А то озадачила ими нас с Машкой, а сама только пользуется деньгами.
— Слушай, Надь, — после минутного молчания заявил Андрей. — Я могу тебе помочь. Ты свои вещи собери и поехали со мной в город. У меня там куча знакомых есть, найдут тебе быстренько работу и жильё на первое время.
— Я от такой помощи не откажусь, — согласилась Надя.
— Значит, договорились. Только давай сразу обговорим: ничего личного. Я жениться на тебе не хочу и не буду, не питай ложных иллюзий. И вообще забудь, что тебе мама моя наплела.
***
Тамара вернулась домой притихшая. После подслушанного разговора молодых, она долго приходила в себя. Вот те на, и Надюша то оказывается, устала от старух, не получится из неё сиделки, и у сына оказывается, сложилось своё мнение относительно матери. Пришлось срочно вызывать Андрея на разговор, после чего мать и сын расставили все точки над «и».
— Ну с чего ты взяла, мам, что у тебя будет инсульт? — удивлялся сын. — И почему, по-твоему, невесту мне должна выбирать ты, исходя из собственных своих запросов. А ничего что я хочу иметь возможность самостоятельно выбирать, как и с кем мне жить? И почему ты думаешь, что я тебя брошу на плечи жены?
У Тамары задрожали губы:
— Наверное ты прав, сын. Я такая впечатлительная. Все ситуации, которые вижу у других, зачем-то примеряю на себя.
— А давай вместе завтра в город поедем, — предложил Андрей. — Хватит сидеть киснуть на одном месте, хоть развеешься.
Тамара согласилась на всё, подумав о том, что Андрюша повзрослел. И пора бы уже считаться с его мнением.
Надя Лысова уехала в город, пожила там и вернулась домой к матери, рассудив, что жить одной тяжелее, хоть и вольно. К Кошкиным приехал сын. Один приехал, без жены. Говорят, разводиться собрался и делить имущество. Мать его, Наталка начала садиться в постели и немного говорить, это вселяло надежду в её мужчин. Потом Рому часто видели у дома Лысовых, он присматривался к Марии.
Автор: Алена Русакова.
Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄
И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄
Когда-то разошелся он с женой, не нажив даже детей.
И сразу тогда повесил на стену в кабинете свидетельство о разводе в деревянную самодельную рамку. Гордился. До того нажился со сварливой требовательной тещей и потакающей ей женой, что бежал из брака сломя голову.
А когда говорили мужики, что, мол, погоди, скоро и опять затянет жизнь семейная, отнекивался, проводил рукой по горлу и кричал, что больше – ни в жизнь.
А вот найти бы женщину... так, временно...
Заговорил с ней сразу, когда рассчитывался в магазине. Легко выяснил, что не замужем, что живёт с девятилетним сыном. Встретил с работы. А вскоре и переехал к ней в небольшую квартирку двухэтажного многоквартирного дома.
Жилось ему с ней хорошо, нехлопотно. Была Татьяна неспрослива, легко прощала обидные слова и грубости. Довольна была и тем, что нашла себе мужчину видного, непьющего и рукастого.
А он и правда любил вечером засесть за наладку техники в доме. А дом Татьянин буквально ждал такого вот мастера. После ужина он садился в зале на диван, включал телевизор и крутил в руках старый утюг, или собирал розетку, или разбирался в технологии изготовления и ремонта сломанного давно фена. Он весь уходил в свое дело, приводил технику в порядок, а Татьяну это успокаивало, превносило в вечера некую осмысленность и почти семейный уют.
Повезло ей с Леонидом!
Хотя разговоров о совместном будущем он не вел, о ЗАГСе не заговаривали, и, по всему, Татьяна понимала, что "муж" у неё временный. Часто говорил он о том, что могут его и дальше перевести по службе, а куда – он не ведает.
И вот только Алёшка, сын Татьяны, Леонида раздражал. Замечала Татьяна это. Как только видел Леонид её конопатого лопоухого Алешку, делал замечания:
– Опять у тебя носки с ног съехали! Как можно ходить так? Подтяни!
Или
– Смотри, наследил! Не трогай, Тань, пусть сам тряпку возьмёт, да вытрет. Чего ты за ним ходишь? Взрослый же...
И всегда у Алешки что-то было не в порядке. Или грязь на шее, или волосы растрепаны.
Татьяна всегда принимала сторону Леонида, доругивала, дошлепывала Алешку, заставляла исправить то, что заметил Леонид. А Леонид дулся потом и на Татьяну, считая, что недовоспитала она сына, не научила тому, чему должна была уж давно научить.
Татьяна чувствовала свою вину, сносила все терпеливо, соглашаясь с тем, что так оно и есть – недовоспитала.
А в душе Леонида от этого росла уверенность, что с Татьяной расстаться будет легче легкого, потому что она и сейчас понимает, что не очень-то достойна такого, как он. Да и сын у неё некудышный...
Этакое вагонное сосуществование. Никто никого не обижает, все, вроде, помогают друг другу, исправляют неудобства, но скоро остановится поезд, и расстанутся они без сожаления, распрощаются на перроне.
Алёшка с одной стороны держался с Леонидом настороженно, а с другой – его тянуло к мужчине. Ему интересно было смотреть, как тот мастерит, как ремонтирует вещи в доме. Даже как бреется или обмывается в ванной с фырканьем – тоже интересно. Практически, это был первый мужчина в его жизни.
Ни называл он его никак, ни по имени-отчеству, ни дядей. Строил неопределенные обращения: "Там дядя Гена дозвониться не может. Чего сказать ему?" или "Мамка велела ключ ей оставить, свой она мне отдала".
Вскоре Леонид даже привык к тому, что Алёшка всегда где-то рядом, всегда наблюдает. Он оборачивался, делал какое-нибудь замечание, типа – "Поди штаны смени", Алёшка безоговорочно исполнял и опять с интересом следил за мужскими его делами.
Однажды вот так следил, как перебирает Леонид рыбацкие снасти, готовится на рыбалку.
– А что, Тань, давай и мальца возьму. И удочка ему есть.
Татьяна с радостью согласилась.
А Леониду как раз на этот раз рыбалка очень понравилась. Алёшка со щенячьим визгом встречал каждого малька, вел им счёт, выпучив любопытные глазищи, слушал байки Леонида, разводил подкормку, бегал за рыбацкими снастями.
Леонид стал и потом брать его с собой.
Время шло. Так и жили. Татьяна облегчённо вздыхала, когда Леонид не придирался к Алешке, а Леонид уж и привык, придираться стал меньше.
Но только вот случилась неприятность – разболелся у Татьяна живот. Несколько дней она терпела, не хотела идти в больницу, продолжала ходить на работу, хоть ничего уж и не ела, почернела лицом.
– Иди уже в больницу, чего мучаешься, – говорил Леонид, – Мало ли ...
– А вы тут как же? А Алёшка?
– Его определяй, думай куда. Может, к Валентине.
– Остался бы ты с ним, Лень!
– Ну, уж нет. Нечего на меня чужих детей вешать!
Валентина была близкой подругой Татьяны. Она и забрала Алешку к себе, к своим таким же примерно по возрасту детям. Леонид остался один. Татьяну прооперировали – перитонит, осложненный запущенностью. Приходила в себя после операции она долго.
Леонид пришел её навестить. Стеснялся своей сентиментальности, быстро шёл по коридору, все думал, что пришел все же зря. Кто она ему – так, временная сожительница.
Она лежала, отвернув голову от него к окну.
– Ну, чего ты тут? – Леонид чувствовал, что женщины палаты его слушают, было неловко.
– Хорошо все? – голову не повернула.
– Домой-то скоро? А то там уж и холодильник пустой.
Таня приносила всегда продукты сама, из магазина, Леонид лишь давал денег.
– Лень, – она обернулась,– Уходи, пожалуйста. Собирай вещи и уходи. Хватит уж, пожили.
Он аж отпрянул от таких слов.
– Это как это – уходи?
– Так. Не надо нам с тобой жить. Все равно добра не будет. Мне с Алешкой вдвоем хорошо будет. Слышишь? Уходи.
Он не знал, что и ответить. Поэтому встал с кровати, отряхнул себе колени, как будто там мог быть мусор, сказал невпопад.
– Ну ладно, выздоравливай тут.
Уже в дверях буркнул "До свидания" всем и вышел.
Поначалу обозлился. Он с работы сорвался раньше времени, со сменщиком договорился с трудом, чтоб успеть, приехать к ней сегодня в часы посещений, а она ...
И столько сделал для них! Для нее, для Лешки, а в благодарность услышал – уходи. Но чем больше он шагал по улицам городка, тем больше остывал.
И повели его ноги не к Татьяне в дом, а к Валентине, где жил в эти дни Алеша. Он вошёл под старую арку, обходя весеннюю размытую грязь, и вдруг отчетливо услышал голос Алешки со двора. Он разговаривал с кем-то громко, ругался.
– Чего это нет? Есть у меня папка! Знаешь он какой?! Он вот такую рыбину поймал однажды, – и Леонид вспомнил свой рассказ Алешке на рыбалке, живо представил размах Алешкиных рук, – Он такой! У нас утюг вообще не работал, а он разобрал по винтикам и поменял там все из другого утюга, и утюг теперь, знаешь, лучше всех утюгов гладит. А знаешь, какую мясорубку он сделал? Ни у кого таких нет! Она так легко мясо крутит... А знаешь, какой он добрый... Он меня и не шлёпнул ни разу. Он маме цветы дарит...
Леонид застыл. Ох, выдумывает мальчишка! Насочинял!
Впрочем, ведь и правда ...утюг, да и мясорубку, и не шлёпал... да и цветы Татьяне дарил однажды – все правда.
Разные с Леонидом в жизни случались передряги, но в такую он попал впервые. Стоял за углом и думал – как быть-то теперь?
И казалось Леониду, что разговаривает он с кем-то другим, знакомым по детству, как будто – им самим, но совсем непохожим на его сегодняшнего.
Первый говорил: "Дурак ты, Леня! Беги, а то затянет опять семейное болото, повесишь себе на шею чужого ребенка." А другой, второй, как будто, спорил с этим первым: "Хватай, Леня, хватай такую бабу с ребенком готовым. Где ты еще такое счастье найдешь? Кто тебя, дурака, еще вот так полюбит?"
Этот первый был сильным и циничным, таким привычным и понятным. А второй был таким сложным – он шевелил душу, выводил её из душного мирка омраченной суетой жизни. Первый с иронией рисовал облик Татьяны – смешной и потерянной, хлопочущей в тесноте своей квартирки. А второй показывал женщину, умеющую любить, жертвовать, женщину, ждущую защиты.
Стоял Леня за углом, слушал отдаленные голоса детей и сомневался – шагнуть во двор, за сыном шагнуть или развернуться и пойти – собирать вещи, перебираться в общежитие.
Тот, второй, подтолкнул. Леонид ступил во двор:
– Алёшка, собирайся, домой пойдем.
А на следующее утро пришли они в палату вдвоем. Леонид поправлял халат на Алешке, показывал ей кастрюлю, говорил, что наварили они супу и ей принесли.
Татьяна ещё болезненно улыбалась, гладила Алешкину руку, давала наказы, просила потерпеть без нее и обещала – скоро быть дома.
Они вышли на улицу. Леонид натянул шапку на Алешку.
– Алёш, а чего, если я на матери твоей женюсь?
Алёшка быстро поднял на него светлые свои глаза, а потом пожал плечами.
– Ладно ... Я не против. А она согласится?
– Вот и не знаю. Постараться, наверное, надо мне очень. Поможешь?
Алешка кивнул.
Автор: Рассеянный хореограф.
Пишите свое мнение об этом рассказе в комментариях ❄
И ожидайте новый рассказ совсем скоро ⛄
Забрала его к себе дальняя родственница - бабка Аглая.
А лет через десять, далеко уже после войны, случился в деревне страшный пожар: в громоотвод электросетевой станции ударила молния. Начали гореть дома с правой стороны улицы. Огонь сжирал всё. Люди-то повыбегали, а вот скот и хозяйство сгорело почти у всех.
Пожарные прибыли, огонь остановили, но половина улицы всё же сгорела. После того, как были загашены последние всполохи огня на пепелище, пожарники, сматывая шланги и укладывая их в машинные бардачки, удивлялись. Как это: все дома в ряд сгорели напрочь, а один дом огонь обошёл. Низкий он, приземистый, может поэтому облетел его огонь?
Но местных жителей эта версия не устроила. Это был дом бабки Аглаи, где жил ещё тогда юный Фимка.
И пошел слушок по деревне, что Ефим — заговорённый.Аглая была старушкой верующей, и мальчонку приучила к молитвам. Скрытые занавесками иконы, стояли в углу избы. И молитвы были скрытные, секретные и непопулярные.
Она пекла просвиры для церкви соседнего села и ходила туда часто. Фимка при ней. Ей полагалось небольшое пособие от церкви за работу, на него и жили. Ну, держали ещё птицу.
В школу Ефима взяли, но проучился он недолго, оказался неспособным.
Он кротко сидел на последней парте, не шевелясь, смотрел на учителя, широко раскрыв глаза и улыбаясь, как-будто любовался происходящим вокруг. Но задания не выполнял, не слышал их, ничего не усваивал.
Ефим был светловолос, с крутым вихром на самой макушке. А Аглая шутила, что Бог через эту макушку за ним и приглядывает.
Однажды, когда всей деревней отмечали на реке Первомай, унесло недостроенный плот с пятью мальчишками.
Матери бежали по берегу и кричали, пока мужики решали, как плот остановить и мальчишек спасти. Бежала и Аглая - на плоту был и Фимка.
— Это твой идиот отвязал плот, - кричала одна из матерей на Аглаю.
— Молчи, Татьяна, молчи, - предостерегала Аглая, - Молись лучше, и радуйся, что Фимка там. Бог его спасать будет и твоего прихватит.
Плот все таки перевернулся. А Ефим, когда тонуть начал, вдруг увидел облик матери. Та улыбалась и руки к нему тянула, он и ухватился.
Мальчишек вытащили всех.
Аглая умерла рано. Фимка так и остался в деревне. Первое время работал пастухом и сторожем. Зарплату тратил быстро. Накупал в магазине конфет и булок и раздавал всем желающим. Ходил в дома к болящим и старым, им покупал всё, что попросят, и часто на свои. А когда его спрашивали, что сам есть будет, говорил:
— Мне Бог даст. Голодным не буду.
И Бог давал. Его постоянно угощали, во многих домах подкармливали, а он безотказно помогал, чем мог.
Через некоторое время зарплату ему выдавать стали частично, бухгалтер сама покупала продукты и отдавала ему постепенно. Но и их Фимка, в основном, раздавал.
Работу свою он выполнял рьяно. А когда в поле на спину ложился, глаза на солнце закрывал, опять видел облик матери. Она говорила:
— Не быть тебе, Ефимушка, ни убитому, ни покалеченному. Будешь ты людям - на радость.
Люди и в деревне разные. Зная добрую безотказную душу Фимки, подрядил его как-то к себе на строительство дома местный комбайнер Иванченко. За еду. Взвалил на него все самое тяжёлое. Фимка сдал совсем, исхудал, почернел, сгорбился. Люди забили тревогу, а Иванченко одно твердит:
— Я ему заплачу потом. Он сам работать хочет.
А потом пропал Фимка. Нету нигде. А когда бабка Нюра притащила к Иванченко участкового, нашли там Фимку, совсем измученного и больного. Скорая увезла.
Иванченко орал, что не виноват, что сам его почти вылечил.
Перитонит у Фимки был. Прооперировали его, спасли чудом.
А вскоре, на уборке Иванченко полез чинить поломку при включенном комбайне, ну и затянуло его в жатку. Жив остался трудом врачей, но инвалидом на всю жизнь.
Был ещё случай. Пьяница местный Колька начал Фимку подпаивать. Скучно одному, а Ефим же безотказный. Нальет ему, а потом потешается. Уж как только не внушали ему, что нельзя так с больным! Все бесполезно. В конце концов утонул по пьяни Колька.
Фимка работал сторожем.
Однажды, весной, когда озимые уже превратились в зелёное волнующее море, он не пропустил в поля делегацию из района. По тугодумию не пропустил. Разнервничался, палкой махать начал. По машине стучать. Чужие же. Развернулся скандал. Поля в совхозе ставили в пример всем окружающим, вот и приехала делегация колхозников и местной прессы. А тут!
Директор совхоза был так зол.
— Всё! Извёл он меня. Дурак он и есть дурак. Выставляю штатную единицу сторожа на конкурсное соискание.
— Может не надо, Иван Сергеич? - причитала заместитель по оргвопросам Валентина Кудрявцева, — Он же заговоренный. У нас и урожаище вон на тех полях с момента, как он сторожить там начал. Четыре года перевыполняем, вот и он четыре года у нас. И сами ж прирост знаете!
— Уволить! Я сказал! Придумали себе сказку!
Фимку уволили. Через неделю ночью ударили неожиданные морозы — полегли озимые.
Остался Фимка без работы. Прихожане из деревни рассказали о Ефиме сельскому Батюшке. В соседнем селе Батюшка Василий восстанавливал полуразрушенную церковь. Он Ефима позвал на покаяние и исповедь.
А после оставил в храме своим помощником. Говорил всем, что Ефимушка чистый, как дитя малое.
Сначала Ефима в бригаду строителей храма определили подсобником. А когда храм был почти готов, Ефим занялся уборкой. Он так отмыл стены, вычистил лестницу, вышаркал пол, натёр до зеркального блеска семисвешник, что Батюшка Василий не мог нарадоваться: такой чистоты не было со дня освящения храма.
Молился Ефимушка так искренне, что прихожане на него заглядывались: широко открытыми глазами глядя на иконы, шепча молитвы. Тонкие кисти его рук быстро быстро, как порхающие голуби, мелькали в крещении, а непослушный вихор отбивал поклоны вместе с хозяином.
Вскоре слух о Ефимке разнёсся по селениям. О том, что он всю жизнь Богом оберегаемый, о том, что наказан тот, кто обижал его хоть раз, о том, что он почти святой. И стали люди тянутся к этому храму. Стало значимо, хоть посмотреть на "святого Евфимия", подержать его за руку, а лучше, чтоб перекрестил. Стали приезжать и богатые дамы.
Потянулись и меценаты. И, со временем, церковь приобрела популярность, её отреставрировали и благоустроили, провели тепло и свет, перед храмом разбили аллею, облагородили прилегающую территорию, открыли автопарковку.
Не узнать стало храм!
Как-то приехали для съёмок корреспонденты местного телевидения. Батюшка Василий слова благодарности в камеру произнёс. А журналистка просит его, чтоб святой Евфимий тоже пару слов сказал.
— Ну, какой святой! Что вы! Просто Божий человек. Да и не говорит он много-то. Не умеет.
Но журналистка настаивала. И команда с камерами и Батюшкой направилась к Ефиму. Он копал клумбу недалеко.
— Ефимушка, скажи что-нибудь людям в микрофон. Что бы ты им пожелал?
Корреспонденты готовились к интервью со знаменитым по округе Евфимием. Журналистка вещала что-то о том, что сейчас они будут беседовать с тем, кто спас от беды сотни людей, выручил, сотворил чудо...
Фима не слушал, он растерянно улыбался, с интересом смотрел на аппаратуру. Он так и остался светловолосым, с вихром на макушке, только солнце ещё больше выбелило волосы, позолотило бороду и усы, ветер — сделал грубой кожу, труд иссушил щеки, а вера — осветила глаза.
А когда ему сунули микрофон к лицу, он показал на клумбу и радостно и громко произнёс:
— Здесь лилии сейчас посажу, вырастут - людям на радость.
И опять приступил к посадке. Только поредевший со временем вихор и увидели. Журналистка хлопала глазами в растерянности, а оператор выключал камеру.
А Ефим копал землю. Мать ему говорила:
— Будешь ты, Ефимушка, людям - на радость.
Вот он и старался.
Автор: Рассеянный хореограф.
Как вам рассказ?
Делитесь своим честным мнением в комментариях 🙏
Володя приехал раньше брата, посмотрев на мать, слабо улыбнулся. Он не видел ее уже полгода. Ему показалось, что она немного постарела. Словно стала ниже и меньше, заметно поседела. Однако голову держала все так же высоко. Совестно стало, что не приезжал столько времени. С другой стороны подумалось, неужели человек может так быстро состарится. Каких-то полгода всего прошло. Неужели, от нервов?
Анна к сыну на встречу не бросилась, хоть сначала и дернулась. Не знала, как себя правильно вести.
Володя припарковал машину и вытащил из багажника пакеты и ящик с инструментами.
- Мама, я тут привез кое-что... - Вместо приветствия, произнес он. Отчего-то было неловко с ней здороваться. Да и вроде по телефону же общались.
Анна кивнула и с тревогой спросила:
- Голоден? Чай, кофе? Ты ведь после работы.
Володя хлопнул крышкой багажника.
- Я уже поужинал. – Солгал он и смущенно добавил. – Я ненадолго. Помочь только и поговорить...
Анна с досадой кивнула. Раньше Володя никогда не отказывался от чая и от горячего ужина. А теперь...
- Пойдем? – Сын потоптался на месте. – Помогу тебе и уеду. Меня Вера дома заждалась. Переживать будет.
Анна пропустила сына и сказала:
- Я соседку жду. Ты пока проходи.
Володя замер. В словах матери сквозила фальшивые нотки, но выяснять, а уж тем более заострять внимание, он не стал. Соседку ждет, значит соседку. Он здесь для другого. В первую очередь, чтобы извиниться.
Анна, проследив за тем, как сын зашел в дом, тяжело выдохнула. Теперь осталось дождаться Ивана.
Больше всего женщина переживала за то, что младший сын, увидев машину старшего брата, сразу все поймет и не станет останавливаться. Такое уже было полгода назад. Тогда Анна отмечала день рождения и полагала, что сыновья помирятся, стоит им лишь поговорить по душам. Но ни Иван и Володя не собирались мириться, а уж тем более разговаривать друг с другом. Иван, завидев, как паркуется его брат, просто проехал мимо. А потом обвинил мать в том, что она наврала, сказав, что Володя не приедет.
Конфликт между братьями произошел из-за их жен. Вера и Ирина когда-то были закадычными подругами, везде ходили вместе, делились переживаниями и тревогами, обменивались новостями, давали друг другу деньги в долг. Даже замуж вышли в один день. Рассорились из-за того, что Вера взяла деньги у Ирины и не вернула.
Анна точно не знала, как все было. Ее в подробности не посвящали, а потому принять чью ли бы сторону она не могла. Вера утверждала, что вернула деньги и даже называла точное время и дату. Ирина же говорила, что такого не было.
Невестки ругались и выясняли отношения, но так и не придя к общему знаменателю, стали науськивать мужей. Естественно, те приняли стороны своих супружниц. И Володе, и Ивану казалось, что именно их жена сейчас права. Озлобились настолько сильно, что перестали слышать друг друга. И если сначала конфликт начинался с простой ссоры, то со временем перерос в неприкрытую вражду.
Анна и не думала, что все закончится тем, что брат на брата пойдет. Верно она однажды услышала, что если невестки не сладили, то жди беды. Семья это единство взаимоуважения, поддержки и любви. И пусть Володя с Верой и Ирина с Иваном вроде как отдельные ячейки общества, но вместе все они, включая родителей - большая семья, связанная общей кровью и узами отношений построенных на союзе любящих людей.
Когда Анне думала о семье, то на ум приходил растревоженный муравейник. Вроде вместе должны держаться, а выходит, что все в разные стороны разбежались. Скандал двух невесток затронул и ее.
Старший сын Володя не выдержал первым. Швырнул деньги Ивану, как какую-то подачку. Мол, подавись. Второй раз деньги ведь отдают. Иван такого оскорбления не вытерпел и подобрав конверт с деньгами швырнул его обратно в Володю, попав тому в лицо.
- Это твоя Вера пусть подавится. Воровка.
Получалось, что Ваня перешел ту грань, которую переходить было нельзя. Затронул жену брата. Для Володи хуже этого оскорбления ничего не было. За свое – он готов стоять до последнего. Этот скандал у Анны дома происходил. Испугавшись, что сейчас они друг на друга накинутся, встала между сыновьями. Все за секунду произошло. Володя собирался Ивану врезать, а получилось по руке матери вскользь попал, оставив красный след. Испугался, что так вышло. Даже Иван застыл в изумлении.
- Я деньги отдам, - сказала им мать, стараясь контролировать свой голос. – Только не ругайтесь. Не ваша это ссора.
Руку пекло. Не слабый у сына был удар. Страшно представить, что было бы попади он брату по лицу. Сама того не зная, приняла сторону Вани. Согласившись с тем, что Вера все еще должна деньги.
Что же касалось невесток, то те больше не созванивались и не разговаривали между собой. Да и зачем. Мужья вопрос решат. Иван хоть и видел, что случайно брат по матери попал, да решил съязвить.
- Мам, он бесчестный, как и его жена. Что удивляться обману, если ему ничего не стоило сейчас в ярости по матери ударить.
- Ты видел, как было, - Володя отшатнулся, в ужасе смотря на свои руки.
- Я видел, как ты нашу мать ударил, - добил фразой Иван. – Врезать бы тебе за такое...
Анна постаралась их остановить. Испугалась, что опять накинутся друг на друга. Но ни ее уговоры, ни даже слезы, ни аргументы тогда ничего не стоили.
Поклялись два брата, что больше никогда и ни за что не будут иметь общих дел. Так и вышло. Стали они друг друга избегать, словно чужие.
Сердце Анны болело. Для нее слышать их слова было больнее любого удара. Каждая нормальная мать хочет, чтобы ее дети в мире жили. По жизни поддерживали и помогали друг другу.
Женщина страдала и пыталась достучаться до каждого из них. Иван и Володя, чтобы не слышать мольбы матери, стали и ее избегать. Словно она тоже для них стала никем. О ее чувствах они и не думали. А если бы и задумались, то вряд ли бы смогли представить какого матери из-за того, что ее дети не ладят.
В гости приезжали только по звонку. Чтобы не столкнуться и случайно не встретиться. Казалось, что между двумя братьями поселилась ненависть. С такой чернотой не справится никакой отбеливатель.
Иван подъехав к дому матери, увидел ее возле калитки. У нее слегка дрожали руки. Было ощущение, что вот-вот и она расплачется. Он еще издалека приметил машину брата, но решил в этот раз не сбегать. Более того, он собирался с ним поговорить.
Мама встретила его тревожной улыбкой. Иван вышел из машины.
- Привет, мам... Я чуть-чуть опоздал.
Анна махнула рукой и слегка дернулась, собираясь и в этот раз по привычке обнять сына. Но вовремя сдержалась.
- Голодный? – Спросила она.
- Очень, - солгал Ваня. – Есть чего вкусненького?
Анна обрадовалась.
- Конечно, пойдем. Я солянку сварила. Голубцы есть. Салат сделала.
- Это хорошо. – Ваня вздохнул. Он был напряжен.
Анна еще раз тревожно его осмотрела. Он заметно похудел.
- Что-то произошло?
- Нет, - отмахнулся он. – Почти. Не стоит внимания.
Анна поджала губы. Сын не собирался делиться с ней своими проблемами. Раньше все рассказывал, а теперь... Словно чужим стал.
Зайдя в дом, Иван разулся и остановился. Анна прошла на кухню. Володя, сидя на полу, убирал инструменты.
- Я не дождался и починил дверцу шкафа, теперь будет как новенькая. –Пробурчал он. – Дел было меньше, чем на минуту. Я-то думал, что тут капитальная помощь нужна. В любом случае, я приехал, чтобы поговорить с тобой.
Анна виновато кивнула.
- Я бы может, и сама справилась, да только... - женщина не закончила, потому что на кухню зашел Иван. Она хотела добавить, что просто соскучилась. Признаться в том, что позвала сыновей, чтобы опять постараться их примирить, не хватило смелости.
Володя, увидев брата, резко встал.
- Ты сказала, что его не будет, - обвиняющим тоном произнес он, заставив Анну покраснеть еще больше. – Стоило бы догадаться, что дверца шкафа только предлог.
Володя взял чемодан и собирался было уйти.
- Стой, - Ваня преградил выход. – Поговорить нужно.
- Наговорились уже. У меня дела, - несмотря в сторону брата, произнес Володя. – Или ты меня пропустишь, или...
Анна застыла. На секунду ей показалось, что вся ее затея полная глупость. Ни за что они не помирятся. Слишком много было сказано и потерянно.
- Ты мать полгода не видел. Хоть бы посидел чуть-чуть. Совесть имей. – Ваня посторонился. – Хотя дело твое, конечно.
Володя тяжело вздохнул, но уходить не спешил.
- Ты знал, что приеду? – Спросил он.
- Догадался, когда мать про скрипучую дверцу шкафа сказала, - ответил Иван. – Так себе предлог, конечно. Но я к ней на поклон пришел. Соскучился и хотел извиниться. Понял, что ошибался. И из-за тебя отказываться от общения с ней не собираюсь. Хочешь, уходи.
Володя усмехнулся. В комнате стало тихо. Анна отмерла и посмотрела на стул. Там лежали пакеты, которые принес с собой старший сын.
Ваня посмотрел на мать, а Володя, воспользовавшись моментом, вышел.
Анна подошла к шкафчику, стараясь скрыть слезы, и достала две тарелки. Себе и сыну. На плите стояла кастрюля с солянкой. Еще горячая. Глупо было надеяться, что сыновья помирятся по взмаху ее руки. Иван сел за стол и с любопытством посмотрел на пакеты.
- Он принес?
Женщина кивнула.
- Интересненько. Что тут... - Он заглянул внутрь.
Анна поставила тарелку с солянкой перед сыном, положила хлеб.
- Три тарелки ставь. – Сказал Иван, - Володя вернется.
Анну слова сына удивили.
- Точно вернется?
- Точно. Он гордец, потому и вернется. Слова мои его задели. Поговорить захочет. Да и приехал он к тебе не из-за дверцы. Подарки дорогие привез.
Анна не поверила. Села рядом с сыном и задумалась. Что-то в ее Ване изменилось. И касалось это не только внешности. Словно мягче он стал. И старший сын сегодня какой-то странный.
Володя, как тень вновь появился в дверном проеме. Анна вздрогнула.
- Говоришь, к матери на поклон пришел. Еще фразу такую подобрал, а сам с пустыми руками.
- Зато ты с подарками, я смотрю. Вина душит? – Огрызнулся Иван и тут же виновато отвел глаза.
Володя не ответил, прошел к столу и сел рядом.
Анна встрепенулась и поспешила за еще одной тарелкой. Чувствовала, что разговор намечается.
- Меня вина душит? Может, тебя? Ты мать избегал, чтобы со мной случайно не столкнуться.
- А ты давно к ней заезжал? – Иван посмотрел на брата.
Володя опустил голову.
- Глупости все это... Я ведь сейчас приехал.
Анна поставила тарелку перед старшим сыном и поспешила выйти, сославшись, что ей нужно отойти. Сама за дверь встала, решила подслушать разговор.
Братья ели молча. Ваня то и дело поглядывал на брата. Собирался с силами и мыслями.
- Не прав был, - наконец сказал он. - Зря сегодня так с тобой разговор начал.
Володя не ответил, и Ваня продолжил:
- Общаться мы как раньше не будем, но сказать должен. Моя Иринка пьяная была, когда ей Верка деньги вернула. Она об этом забыла. Конверт под подкладку ее сумки завалился. Когда она его нашла, мы уже с тобой поругались. Она боялась признаться, потому что не хотела быть виноватой. Рассказала все мне только недавно. Совесть замучила. Получается... Что я не прав был. За то, что жену твою обозвал, прости... И что так между нами вышло...
- За правду не извиняются, - буркнул в ответ Володя, доедая солянку.
- Так правда все это время на твоей стороне была.
- Правда то, во что ты веришь, - ответил ему брат. – Ты за свою жену стоял, я за свою. Это казалось справедливым.
Ваня был с ним согласен. На душе у него сразу стало легче. Он хотел сказать тоже самое, но боялся, что брат его не поймет. Скажет, что все это только пустые оправдания.
- А вот перед матерью мы оба виноваты. – Добавил Володя. – Не должны были ее в это вмешивать. И наказывать своим отношением. К матери только на поклон надо.
Анна хотела выйти из угла, сказать, что злости и обид на своих любимых мальчиков у нее никакой нет. От их примирения на нее накатила такая радость, что впору плясать, а не вспоминать все ссоры.
- Я скучал по общению, - не стесняясь добавил Иван. – Маялся, спать не мог. Вину чувствовал. Боялся позвонить. Перед мамой стыдно было, а тут она сама номер набрала... Решил приехать.
Володя ничего не ответил. Решил не смущать брата и не злорадствовать, что все в его пользу обернулось. Потому что в действительно не было тут победителей, только проигравшие. Если братья и сестры, не важно по чьей вине, друг с другом общения теряют, то уже и не важно кто прав был. Главное понять эту истину вовремя, а дальше по кирпичику выстроить отношения. Как выстраивают заново разрушенные здания.
Володя приложил палец ко рту и хитро подмигнул брату.
- Солянка была такой вкусной, жаль, что быстро закончилась. А добавки никто не предложит.
Анна выглянула:
- Как это нет добавки. Есть! А еще голубцы. Ой! - Она всплеснула руками, - я же еще салат сделала. А соленья будете? Все есть.
Братья переглянулись и улыбнулись. Первый кирпичик был положен.
Автор: Adler.
Понравился рассказ? Напишите пару слов ниже.
Ссориться с матерью ей было сейчас нельзя.
Нужно было всеми правдами и неправдами уговорить ее посидеть с внучкой три дня, иначе командировка сорвется и тогда Свете не видать повышения, как своих ушей. А она шла к этому пять лет! Пусть и с перерывом, но все-таки… Кто-то скажет, что срок всего-ничего, а у нее за это время столько всего произошло! И замужество, и рождение Иришки, и развод…
Последний дался очень тяжело. Мужа Света любила. А он ее, получается, не очень. Поначалу, когда они только познакомились, Свете казалось нормальным, что они платят каждый за себя в ресторанах или на отдыхе. Это было так современно! Она – самодостаточная, умная женщина, сделавшая неплохую карьеру и способная сама обеспечить себя и помочь родителям. Разве это плохо?! Прекрасно! И Кирилл тоже считал так же. Они не обсуждали этот вопрос, но казалось само-собой разумеющимся, что пока они сами по себе – и денежки врозь, а как поженятся – бюджет будет общим.
Да только не срослось. Это теперь Света понимала, что подобные вопросы нужно обсуждать «на берегу».
А тогда у нее глаза были на затылке.
Выражение это принадлежало не Светлане, а ее бабушке. Галина Семеновна женщиной была строгой, даже суровой, но внучку любила больше жизни. А потому, никогда с ней не сюсюкала.
- Света, я составила завещание.
- Ба, ну что за глупости?! Ты еще сто лет проживешь!
- Сто мне не надо! Скучно одной. Все друзья-подруги перемрут к тому времени.
- Бабушка!
- А что такого я сказала?! Это жизнь, моя дорогая! И никуда ты от нее не денешься! Если родился, то и помереть должен когда-то. Вот я и не хочу, чтобы надо мной даже поплакать некому было! Ты устроишь мне роскошные поминки, поняла?! Чтобы банкет был такой, какого я себе в жизни никогда не позволяла! Жаба моя зеленее плесени, но тогда мне будет уже все равно. Пусть вспомнят меня добрым словом. А можно и не очень добрым. Есть кому. Ну и пусть! Я ни о чем не жалею!
- Совсем-совсем?
- Абсолютно! Я, девочка моя, никогда не шла против своей совести. А это в жизни главное. Живи так и, когда придет твое время, упрекнуть себя будет попросту не в чем. Понимаешь?
- Наверное…
- Насчет банкета я, конечно, шучу! Лучше эти деньги потратить иначе. И я тебе расскажу – как.
- Как же? – Света глазела на бабушку и думала – смеяться ей или плакать…
- Ты купишь себе путевку. Туда, куда захочешь! И постараешься в этой поездке получить максимум удовольствия! Поняла меня? Я почти нигде не бывала… Времени не было, да и денег тоже. Всегда находились какие-то другие нужды. А когда деньги появились – было уже не до того… А теперь – жалею… Нужно было хоть раз позволить себе пойти на поводу у своих желаний! И тогда я точно была бы счастлива…
- А без этого ты несчастна?
- Нет, милая, - бабушка обнимала Светлану. – У меня есть ты! А если человеку есть кого любить – он счастливчик. Не всякому это дано. Порой посмотришь по сторонам и диву даешься! И семья есть, и людей вокруг – только выбирай, кому сердце доверишь, а человек всю жизнь злится чего-то, копошится не по делу, ссорами дышит. А там, глядишь, жизнь и прошла. И остались лишь жалобы да стоны. Ах, какие все вокруг плохие! Ах, как они меня не любят! А ты сам что сделал, чтобы тебя любили? Кого согрел или поддержал хотя бы словом? Нет ответа… И не может его быть! Но понять это не всякому дано. Так и уходят в горечи да печали, не ведая того, что сами свою жизнь такой вершили и никто им не виноват, что сложилась она, мягко говоря, не очень-то.
- Бабуль, а давай мы не будем на эту тему?
- Как это не будем?! Еще как будем! Собирайся! Нотариус ждет!
Наследство свое Света получила, но все на свете отдала бы за то, чтобы не владеть тем, что оставила ей бабушка еще много-много лет. Не нужна была ей ни квартира, ни скромный счет в банке, ни маленькая шкатулка с «приданым», которую передала ей бабушка. Ей нужна была та, кто встретит на пороге, прищурившись, усмехнется, заранее зная, что скажет внучка, и выдаст:
- Варенья дать?
- Вишневого…
- А то я не знаю! Мой руки, и за стол! Банку я уже достала!
- Откуда ты знала, что я приду?!
- Ой, подумаешь, секрет! Ты мне внучка или тетка чужая?! И не реви! От этого ничего не изменится! Сейчас сядем, подумаем, и что-нибудь да решим! Ты же знаешь, что не бывает безвыходных ситуаций!
- Знаю…
- Ну и чего тогда сырость разводишь?! Иди умойся!
Как же Свете не хватало этого! Галина Семеновна ушла неожиданно для всех. Утром была бодра и весела, командуя загрузкой в машину внучки ящиков с рассадой, а уже после обеда Светлана, которая вернулась на дачу, так как забыла сумочку с документами, нашла бабушку возле любимой клумбы. Галина Семеновна лежала, сложив руки на груди и улыбалась, глядя в небо…
Удар был такой силы, что Света долго не могла оправиться от него. Ведь всего за пару месяцев до этого бабушка отплясывала на ее свадьбе, и на робкую просьбу внучки поберечь себя, только рассмеялась в ответ:
- Не мешайте мне жить!
Жених Светланы Галине Семеновне не понравился, но свое мнение она держала при себе до последнего.
- Светик, а ты уверена, что вы с ним пара? – не выдержала она перед самой свадьбой.
- Бабуленька, а что не так? Мы понимаем друг друга.
- Интересно, в чем?
- Да во всем! Мы почти ровесники. На жизнь смотрим одинаково. И ожидания у нас совпадают.
- Ну-ка, ну-ка! С этого места поподробнее.
- Хотим сделать карьеру, потом – посмотреть мир, после – ребенка…
- Какая удивительно продуманная стратегия!
- Да что не так, ба?!
- Все, моя дорогая! А что, если в твоем плане что-то пойдет не по задуманному? Сможешь ты тогда на своего благоверного опереться?
- Ой, бабуленька! Не выдумывай! Что может пойти не так?!
Как же права была бабушка… Понимание это далось Светлане далеко не сразу. Сначала была тяжелая беременность, незапланированная, непонятно как вообще случившаяся.
- Это безответственно, Света! Ты говорила, что предохраняешься! – Кирилл рвал и метал, не обращая внимания на слезы жены. – Я не планировал так скоро становиться отцом! И расходы, связанные с этим, сейчас совсем не к месту.
- Кирилл, но мы же хотели ребенка…
- Не сразу! Я должен был присмотреться к тебе и решить!
- Что решить?! Достойна ли я стать матерью твоих детей?! – эмоции взяли верх, и Светлана все-таки вышла из себя, что случалось с ней крайне редко.
- Именно!
- Что ты такое говоришь… - Света даже не нашлась, что сказать в ответ.
- Что слышала! – Кирилл хлопнул дверью, и в тот вечер Светлана впервые отчетливо осознала, насколько скоропалительным и необдуманным был ее брак.
Посоветоваться ей было не с кем. Бабушки уже не было, а к родителям с подобными вопросами Света не пошла бы. Она любила маму и отца, но близости, которая позволила бы доверить им все, как есть, и попросить совета, между ними никогда не было.
Свету воспитывала бабушка. Родители работали, проводили время в походах с друзьями, и лишь раз в год брали на себя «обузу» и вывозили Свету на море. Ребенку нужен свежий воздух, говорили они. А Свете нужны были мама с папой. Но объяснить это самым близким людям она попросту не могла. Ее никто не слушал.
- Иди-иди! Поиграй или займись чем-нибудь! Отдыхай!
Света была послушной девочкой. Она находила себе компанию, какие-то занятия, но вечерами плакала тихонько, уткнувшись в подушку, потому, что видела, как общаются с ее сверстниками другие родители.
Она завидовала. Отчаянно, до слез, до умопомрачения, тем, кто мог запросто обнять свою маму, подставить ее быстрым, ловким пальцам, облупленный нос, и тут же поскакать дальше, унося с собой тепло, полученное так запросто всего за мгновение. Но Света точно знала – греть оно будет носителя своего долго…
Для Светы носителем этого тепла в семье была лишь бабушка. Оно шло от Галины Семеновны постоянно и такими мощными волнами, что, потеряв возможность получать его, Светлана попросту растерялась.
Но деваться было некуда. Ей пришлось собраться. Она могла мандражировать, пока выясняла с Кириллом отношения и жалела себя. Но когда врачи в один голос заявили, что беременность сложная и нужно очень постараться, чтобы сохранить ее, Светлана внезапно успокоилась. Словно щелкнуло что-то внутри, заставляя ее подумать-таки о главном. А главным был вовсе не ее брак, который, как она уже понимала, вряд ли удастся сохранить. Главным была маленькая жизнь, которая отчаянно боролась за то, чтобы просто быть…
Девочку, слабенькую, недоношенную, Светлана родила зимой. Почти три недели провела она «на сохранении», глядя в окно на серый город и сравнивая его со своей жизнью. В ней тоже все было серым. И только крошечный светлячок, которого Светлана уже знала, как назвать, когда он появится на свет, тихонько грел ее душу.
- Ты расти, пожалуйста! – уговаривала она дочку, гладя свой живот. – Я помогу! Но ты тоже постарайся, маленькая! Я так тебя жду…
Выписывали Свету с Иришкой уже весной. Долгая битва за здоровье крохи была еще не окончена, но им позволили вернуться домой.
Кирилл на выписку не приехал. Его родители сдержанно поздравили Светлану, оповестив ее, что Кирилл в командировке, но на вопрос, если ли у них желание увидеть внучку, просто отмолчались.
Родители попытались было уговорить Свету пожить с ними какое-то время, но она понимала, что все это просто дань традиции.
- Света, не пойму, почему ты отказываешься?! Я жила с твоей бабушкой, моей свекровью, после того, как родила тебя. Хотя бы выспаться могла по-человечески! От маленьких детей всегда столько беспокойства! А ты, как всегда, себе на уме! Ну скажи мне, что ты будешь делать одна в пустой квартире?!
Так Света узнала, что Кирилл от нее ушел. Он не стал оповещать ее о своем решении, рассудив, что Светлане совершенно не до того, так как она занята ребенком. Кирилл просто собрал вещи, привел в порядок квартиру, и отбыл в неизвестном направлении, оставив Светлане лаконичную записку: «Прости. Это была ошибка».
Что он назвал ошибкой, их брак или дочь, Света выяснять не стала. Она вообще решила не ворошить прошлое. Зачем? Ей было, чем заняться. Светлана готова была на что угодно, лишь бы ее дочь никогда не плакала в подушку, как когда-то делала это она сама. И теперь, укладывая Иришку, Света снова и снова благословляла предусмотрительность бабушки, которая не только обеспечила ее жильем, но и заставила думать на год вперед.
- Откладывай копеечку, Светланка! Пусть понемножку, но кто знает, когда она тебе пригодится?! Тем более, вы такие модные, что даже после свадьбы у вас раздельные кошельки. Мужу твоему об этой копеечке и знать, получается, не за чем. Пусть только твоя будет!
- Ой, правильно, ба! Можно же потом эти деньги на путешествие потратить!
- На черный день их можно потратить, глупая твоя голова! А все остальное – это уж ваше дело, общее. А эти деньги береги! Глядишь, и выручат!
Отложить Светлана успела не так уж и много, но на жизнь ей хватало. Работу она не потеряла, когда уходила в декрет, и как только Иришка подросла и окрепла настолько, чтобы оставаться с няней или бабушкой, Светлана задумалась о том, чтобы вернуться.
- Конечно-конечно, Света! Ты все правильно решила! – родители поддержали ее. – Нужно работать! Жить-то на что-то надо…
- А вы поможете? – Светлана смотрела, как Иришка заливисто хохочет на руках у деда.
- Зачем ты спрашиваешь? Конечно! – заверила Свету мама. – Отец, конечно, не помощник. Он работает. Но ведь есть я!
Но уже через пару месяцев после того, как Светлана вернулась к работе, она вспомнила любимое выражение своей бабушки: «Обещать – не значит жениться».
- Светочка, я не могу! – щебетала ее мать в ответ на просьбу Светланы посидеть с заболевшей внучкой. – У меня билеты в театр! Я же их за полгода брала! Такая постановка, такой состав – чудо! И обязательно надо привести себя в порядок. Я с утра в салон, а потом еще столько всего нужно сделать… Нет-нет! Не сегодня! Вызови няню!
- Мама, я не просила бы тебя о помощи, если бы не острая необходимость! Наша няня тоже болеет! А доверить ребенка чужому, постороннему человеку, это как-то… Я так не могу!
- Ну ты же доверила Иру этой няне когда-то? Так почему ты настолько переживаешь сейчас? Прости, я не могу больше говорить! У меня другой звонок.
Светлана растерянно смотрела на телефон в своих руках, и понимала, что еще чуть-чуть и разревется, как маленькая. Но рядом сопела во сне Иришка, и нужно было что-то решать.
И она выкручивалась. Переносила какие-то встречи и договаривалась о том, что поработает какое-то время из дома. Доверить Иру кому-то еще Светлана попросту не могла.
Няня, которая сидела с ребенком с первого дня, как Света вышла на работу, была рекомендована подругой, у которой отработала почти семь лет.
- Светка, успей застолбить ее! Она потрясающая! Двоих моих подняла, да так, что я теперь горя не знаю! Они и к школе готовы были абсолютно, и воспитаны так, как я бы, наверное, никогда не смогла их воспитать. Ты же знаешь, какая я вспыльчивая?! А наша Вера Тимофеевна голоса никогда не повысит, но все ее слушаются. Даже я!
- Такая потрясающая няня – это, наверное, очень дорого? Ты же знаешь, я не смогу себе этого позволить…
- Ой, не выдумывай! Договоритесь! Если вы с Иришкой ей понравитесь, она за вас возьмется! Вот увидишь! Понимаешь, для нее это не только работа. Это еще и… хобби, что ли… Не знаю, как правильно назвать. У Верочки единственный взрослый сын. Холостяк. Жениться даже и не думает. Весь в делах и карьере. А Вера хочет внуков. Она обожает детей! Вот и придумала себе занятие. Подрабатывает няней. Сын ее страшно ругался по этому поводу, так как содержит ее полностью и очень хорошо. Пенсия-то маленькая. Но она ему объяснила, что ей так лучше для здоровья. Мол, с детьми не посидишь на месте. Приходится двигаться. А движение – это жизнь! Пришлось ему принять мамину точку зрения.
- Чудеса, да и только…
- Давай, я тебя с ней познакомлю? А дальше – как пойдет.
- Буду очень тебе благодарна!
- Погоди пока. Может, наоборот, ругать меня станешь! – хихикнула подруга, но Света ее же не слушала. Няня нужна была Иришке срочно.
Знакомство состоялось, но пошло совсем не по сценарию, задуманному Светланой.
- Светочка, а почему у вас ребенок в теплом комбинезоне? Весна на дворе! Как ребенку двигаться в этой сбруе? Есть что-то полегче? – с порога огорошила Светлану, собиравшуюся на прогулку с дочкой, Вера Тимофеевна.
- Есть… Я куртку новую недавно купила Ирочке.
- Покажите! – потребовала Вера Тимофеевна, и тут же забраковала одежку. – Нет-нет! Это не то! Нужно что-то такое, что не жаль будет испачкать. А эта курточка такая нарядная! Жаль марать такую красоту!
Света и сама не поняла, почему подчинилась приказу совершенно посторонней женщины. Но уже на следующий день довольная Иришка топала по скверу неподалеку от дома в смешном кургузом комбинезончике, который посоветовала купить няня.
- Красота же! Ткань какая-то инновационная. Придумают же! Хочешь – в лужу, а хочешь – на траве валяйся! Пока рано, конечно, но уже скоро газоны будут вполне приличными. Детям нужно развиваться, Светочка. А как им это делать, если взрослые не дают? Не лезь, не тронь, не испачкайся! А жизнь мимо идет!
Вера Тимофеевна так неподдельно горько вздыхала, говоря об этом, что Светлана невольно улыбалась, уже понимая, что Иришке очень повезло. Ведь саму Светлану бабушка воспитывала так же.
- Светка, хватайся за ветку! – командовала Галина Семеновна, уча внучку лазить по деревьям. – Да не за эту! Обломится – и грохнешься! Вот! Правильно! Молодец! А теперь – лезь выше!
- Бабушка, я боюсь!
- Не бойся! Я здесь для чего стою?! Поймаю, если что! Лезь!
Тогда Света не понимала, что ее учат не только тому, как залезть на дерево. Бабушка учила ее доверять и понимать – Света не одна и есть, кому поймать ее…
С Верой Тимофеевной Светлана общий язык нашла довольно быстро. А про Иришку и говорить было нечего.
- Ба-ба! – лепетала она, и тянула руки к Вере.
- Ня-ня! – поправляла свою воспитанницу Вера Тимофеевна, а сама расплывалась в улыбке.
Светлана могла спокойно работать, точно зная, что ее Иришка в хороших руках.
Но сбой был делом времени, и когда он случился, Светлана вдруг поняла, что сидит на ветке, а поймать ее некому. Родители Кирилла внучку знать не желали, а мама Светланы наотрез отказалась помогать дочери, мотивируя это тем, что, рожая, нужно бы думать о том, кто будет сидеть с ребенком.
Получив окончательный и категоричный отказ от матери, Светлана задумалась. Нужно было отказываться от командировки. Конечно, от этой поездки зависело, получит ли она повышение, ведь контракт, который предстояло сопровождать ей, был очень важен для фирмы, в которой работала Светлана. Но оставить Иру было попросту не с кем.
Света готова была уже набрать номер начальника и объяснить ему ситуацию, как позвонила Вера Тимофеевна.
- Светочка, здравствуй! Ревешь?
Вопрос был простым и даже не совсем уместным, но Света вдруг поняла, что ей очень хочется отпустить себя и разреветься.
- Не вздумай! Мне уже лучше! Ты можешь отложить поездку на сутки?
- Не знаю пока. Попробую.
- Сделай! И я буду у тебя послезавтра утром.
- Но вы же…
- Света, я старый солдат! Меня так просто не проймешь! Подумаешь – простуда какая-то! Моим девочкам нужна помощь! Когда мне болеть?! Договаривайся, и перезвони мне! Жду!
Светлана отложила в сторонку телефон, и все-таки разревелась. Ее давным-давно никто не называл «моя девочка». Никто не бросал все и не мчался к ней на помощь, забыв о себе. Она думала, что такое уже невозможно в ее жизни. И ей вдруг стало так легко, что впервые за долгое время захотелось просто пореветь от души, а потом выпить чаю и решить вопрос с командировкой, понимая, что все решаемо и наладится так или иначе.
Светлана еще не знала, что пройдет всего полгода и случай сведет ее с сыном Веры Тимофеевны. А еще через два года маленькая Иришка станет старшей сестрой и сможет называть Веру бабушкой на полных правах, ведь муж Светланы удочерит девочку с согласия Кирилла.
И будет дом – большой и светлый, в котором найдется место для счастья.
И будет кому вечером встретить с работы уставшую Светлану, и спросить:
- Варенья дать?
- Да! Ох, мама Вера, ты меня, прям, как маленькую нянчишь! – рассмеется в ответ свекрови Светлана.
- Я же няня! Или ты забыла? Марш руки мыть! Дети тебя заждались! А я пока чайник поставлю.
Автор: Людмила Лаврова.
Как вам рассказ?
Делитесь своим честным мнением в комментариях 🎁
Василий Иванович, довольный собой, смотрел на расстроенную женщину.
На ее глазах даже слезы навернулись. Она ему от чистого сердца помогает, а он такие гнусности говорит.
-Следующего раза не будет! Я ухожу, прощайте! И знайте, что к вам, сумасшедшему затворнику, больше никто не придет!
Василий Иванович усмехнулся. Он-то знал, что следующий раз будет. И еще много раз. Ему положено! Они обязаны! Одинокий пенсионер имеет право на помощь соцработника.
***
-Ты с этим стариком будь пожестче. Он такой противный и дотошный, что зубы сводит! Сразу покажи ему, кто тут главный, а то он тебе на шею быстро сядет и права качать начнет. Все, что положено делай, а на другое не соглашайся. И не нянькайся с ним. Поняла?
-Все в порядке будет. Я с любым человеком общий язык найду, - улыбнулась Нина.
-Ага! Как же! Он в последний раз мне такого наговорил, что я проплакала весь вечер. Находит больную тему и начинает, начинает… Кстати, он и по твоему лишнему весу пройдется, как каток по газону. Так что готовься!
-Да и пусть проходится! Я, знаешь ли, и не такое вытерплю. Нервы, как стальные канаты и куча позитива. Куча, это я не про себя…. Хахаха, - засмеялась Нина своей удачной шутке про лишний вес, - Ладно, пойду.
Нина вышла из кабинета и направилась к своему затворнику.
Василия Ивановича знали все местные соцработники. И никто его не любил. Кто-то побаивался, кто-то откровенно ненaвидел. Поэтому, когда Нина пришла в коллектив, ей сразу скинули сварливого деда.
Василий Иванович был особенным клиентом. Уборку, готовку и другие домашние обязанности он мог делать сам. Зато из квартиры не выходил. Старик был затворником уже семь лет. И покупка лекaрств, продуктов и оплата различных услуг ложилась на плечи помощников.
Правда, старик все время пытался облегчить себе жизнь и частенько притворялся больным. Он охал и ахал, хватался за сердце и поясницу, причитал и даже лил слезы. Поначалу ему верили. Поэтому проводили у него много времени, убирали, мыли посуду и занимались прочими домашними делами. В это время Василий Иванович важно восседал на диване, раздавая непрошенные советы.
И сегодня он надеялся, что день пройдет точно так же. Ведь к нему снова придет соцработник. А значит, можно будет немного развлечь себя разговорами.
***
Когда Нина подошла к дому затворника, она безошибочно определила его окна. Ведь они были плотно зашторены. Об этой странности ее тоже предупреждали.
-И зачем ему шторы, если он на первом этаже, и весь свет закрыт кустами, растущими под окнами?… Здравствуйте, Василий Иванович. Меня зовут Нина. Теперь к вам буду ходить я, - молодая женщина бойко зашла в квартиру, - у меня сегодня много времени. Так что готова сделать уборку. Или приготовить что-то. Что выбираете? На вашем месте я выбрала бы второй вариант. Как видно по моим объёмам, у меня это дело получается очень хорошо. В следующий раз, если время будет, приберусь в квартире… Так, я все купила по вашему списку, чеки в пакетике. Сдача вот!
Женщина протянула купюры Василию Ивановичу и прошла на кухню. Она по-хозяйски открывала дверцы шкафчиков, раскладывая продукты, попутно о чем-то говорила, не давая старику сказать и слово.
-Погоди, дочка! – вдруг старик резко остановил Нину, - ты откуда такая бойкая? Сама за меня решила все, уже и кастрюльку на плиту поставила. Может, мне и не надо это все.
-Вы что, Василий Иванович, - выпучила глаза Нина, - как это не надо? Я же от чистого сердца. Буду готовить, а вы мне рассказывайте.
-Что рассказывать?
-Все! Что, кто, как, где… Советы мне давайте. Я ведь молодая, жизни не знаю. А так хоть мудрого человека послушаю.
-Умна, - хохотнул Василий Иванович, - и хитра! Нравишься ты мне, Нина. А раз так, значит, будем дружить!
Старик протянул руку, и Нина с улыбкой пожала ее. И действительно, женщине удалось подружиться со сварливым затворником. Она не боялась его колких и порой неуместных шуточек. Могла ему ответить в такой же манере. А старик был доволен, что к нему, наконец, приставили адекватного человека. Теперь он будет не таким одиноким.
Нина приходила к Василию Ивановичу не часто, зато оставалась у него подольше. Они болтали, даже готовили вместе. Не было в затворнике того гонора, о котором говорили коллеги.
Наоборот, он казался Нине очень уставшим и одиноким. Изредка в его речах проскальзывала такая тоска, от которой можно избавиться лишь только умeрев.
-…Бог забыл про меня. Я ведь живу долго, пора бы на небо. А он запамятовал, что я есть. Оттого и не забирает к себе. Хотя, может я и не к нему попаду, - как-то сказал Василий Иванович.
Были и другие странности. Помимо постоянного полумрака и разговоров о смeрти, старик ходил по стеночке. Будто боялся, что его могут увидеть. А стоило Нине распахнуть окна, чтобы немного света и свежего воздуха проникло в квартиру, Василий Иванович ругался и нервно задергивал шторы.
В один из визитов женщина застала Василия Ивановича, сидящего по полу. Она испугалась, что с ним что-то случилось, но старик гневно замахал на нее руками.
-Не надо лишних вопросов. Все со мной хорошо. Но у нас вчера кусты срезали у окон. Кому они помешали? Такая красивая сирень была… Теперь не будет цвести.
-А почему на полу сидели? Вам все-таки нехорошо!
-Нина, - раздраженно сказал Василий Иванович, - со мной все в порядке! Говорю же: кусты срезали, теперь нет сирени.
-И? Вам она была так нужна? У вас же в окна эти ветки лезли. В теплое время года мушки, мошки и прочая живность. Да и сыро было. И темно. А теперь как хорошо! Все видно!-Вот и я об этом! Все видно! Их видно.
Старик тем временем вытер слезы со своих глаз и всхлипнул. Он не собирался раскисать. И не хотел, чтобы Нина все узнала. Но как теперь жить, когда их видно?
-Кого их? Кого видно? Там ведь просто кусочек парковки, лавочка, гараж чей-то и деревья. Там ничего плохого нет, - вкрадчиво начала Нина.
-Не надо со мной, как с умалишенным! Я знаю, что говорю. Они наблюдают и ждут... Так, давай-ка без лишних разговоров. Принесла продукты? Спасибо и до свидания.
Когда же Нина пришла в следующий раз, ее затворник стоял перед окном. Шторы и занавески были сдвинуты. Солнечный свет рассеялся по всей комнате. Старик, закрыв глаза руками, тихо плакал.
-Что случилось? Вам плохо? Что такое? – испуганно спросила Нина.
-Они ждут, чтобы я сделал все правильно. Они хотят, чтобы я все рассказал. Я должен был это сделать много лет назад. Но… но деньги… Это было слишком великое искушение. И страх. Очень страшно… А теперь? Что теперь?
-Василий Иванович, может, вы расскажите, что случилось. Вместе с вами подумаем, как теперь быть. Если уж вы сами не можете найти выход, так я вам могу помочь.
-Выход у меня только один. Из этой квартиры. В полицию. А потом в суд. Потом в церковь. И надеяться, что они меня простят.
-Я не поняла. Вы хотите выйти из квартиры? Что, конец вашему затворничеству? – нахмурилась Нина.
-Затворничеству конец, да. Я сейчас расскажу тебе то, о чем молчал семь лет. О том, что принесло мне неплохие деньги и много, очень много страха. Я расскажу все, как на духу. Как на исповеди.
Нина, ты не увидишь их. Они показываются только мне. Двое братьев, молодые пареньки, которые раньше жили в соседнем дворе. Знаю, что школу закончили, сходили в армию. Но потом нигде не учились. Работали. Ну, как работали. Мутным чем-то занимались. Таких обычно бандuтами называют. Не знаю, правда или нет. Но знаю, что они имели дело с настоящим прeступником, с местным авторитетом. Да его все у нас в городе знают, только никто и никогда о нем плохого слова не скажет. Иначе проблемы будут. Или уже никогда не будет. Совсем… Так вот…
В ту ночь гроза была. Ливень сильнейший, громыхало так, что у меня стекла дрожали. Во дворе, естественно, ни души. Я спал уже, но очередной раскат грома разбудил. Вдруг слышу, под окнами разговор. Что-то там про «доберется до нас, найдет, дело плохо… прикoнчит… бежать надо… голoворезы по улицам катаются, ищут». Я тихонько в окно гляжу. В этот момент как раз молния улицу осветила. Я братьев заметил. А они меня. Один говорит:
-Дед, впусти к себе. Деньгами не обидим. Ночь у тебя пересидим. Потом уйдем, о нас и не вспомнишь.
Я головой мотнул, от окна отошел, штору плотно закрыл и сижу. Жду. Они уже в подъезд зашли, ко мне тихонько стучатся. Думаю, надо делать что-то. Хоть полицию вызвать, хоть кричать, чтобы соседи услышали. А потом слышу, машина подъехала. Молния сверкнула, я номера успел разглядеть. Да мне эти номера и не нужны были. Ведь такой внедорожник у подручных этого местного авторитета. Смотрю дальше. Вышли из машины двое. Здоровенные мужики! И в подъезд.Думаю, все! Хaнa паренькам. Возня какая-то была, потом тишина. Я снова к окну. Эти здоровяки братьев выводят. Точнее, выносят под руки. Пареньки висят прям, ноги поджаты, головы на бок.
И тут… Один из здоровяков огляделся. В этот момент снова сверкнула молния. И он меня заметил. Думаю, все, конец. Пожил! Сейчас ко мне придут и тю-тю. Я на пол опустился, ни жив ни мертв сижу. А машина все не отъезжает. Не слышно, как колеса по асфальту шуршат.
А потом… покумекал минутку и в себя пришел. Думаю, а что, у меня была хорошая жизнь. Да и близких никого нет, никто плакать не будет, печалиться о моем уходе. Ну а раз так, то я готов! Прям вот сейчас готов! Только не к смeрти. К бoю. Телефон беру, собираюсь в полицию звонить. А тут стук в дверь. А я так расхрабрился, что на кухню побежал, нож взял и дверь открыл.
Стоит здоровяк, улыбается. Говорит:
-Простите, дедушка, что наши друзья вас разбудили. Они перебрали маленько, решили честных граждан побеспокоить. Но мы их уже домой увозим. А еще, пока ребяток под белы рученьки выносили, возле вашей двери нашли. Ребятки говорят, что это не их. Значит, ваше.
Протягивает мне купюры, скрученные рулончиком. Я столько денег только в кино видел. Рука машинально потянулась. Глаза выпучил, даже слюна потекла. Слышу… щелк! Сфотографировал что ли… Я именно так и решил. Все, значит. На крючок взяли.
-Мы договорились, да? Сделаем вид, что никто никого не видел, да? – снова говорит здоровяк и кулаки сжимает.
Я только кивнул. Деньги в руке зажал и дверь закрыл. Машина тут же уехала. На утро снова тот здоровяк в нашем дворе появился. Все про меня у соседей выспрашивал. Долго ходил, чтобы я его заметил. А я в квартире сижу, все в открытую форточку слышу. Страшно… Я ведь деньги у них взял. Значит, такой же престyпник, как они. И еще молчать обещал. Значит, замешан в этом деле.
А какое это дело, я узнал через неделю, когда увидел наклеенные на каждом столбе листовки с фотографиями этих ребяток. Их мать клеила. Спокойно так ходила, молча. А из глаз слезы лились. Без остановки. Знала она, чувствовала, что их больше живыми не увидит. Надеялась, что хоть дадут проститься и в последний путь сыновей проводить.
Через пару дней я увидел этих парней у себя во дворе. Глазам своим не поверил! Как так? Живые, здоровые! Стоят напротив моих окон. Думаю, ну хорошо, раз так. Делами своими занялся. Несколько часов прошло. Опять в окна сморю, они стоят. Неподвижные, как статуи. Присмотрелся… Меня в жар бросило. Полупрозрачные. Тонкие. Бестелесные. Стоят и на мои окна смотрят.
Я когда во двор вышел, они мне говорят, друг друга перебивая:
-Матери расскажи… Матери расскажи… Пусть знает, кто сделал… Все расскажи, расскажи им… Всем расскажи…
И с места они не сходили, стояли, глядели. Как я на улицу выходил, так они сразу… Расскажи, пусть знают, все расскажи… Ну… еще через неделю нашли мальчишек. Якобы авария. Машина слетела с моста в реку. Мать их пoхоронuла. Все зажили дальше. И я тоже.
А они продолжали стоять. Продолжали меня просить. С каждым разом были настойчивее и громче. Кричали мне в уши и плакали.
А поступил, как трус и предатель. Я закрылся в своей квартире. Стал затворником. И еще неимоверно радовался, что куст сирени разросся у моего окна, закрывая тех братьев. Они ведь до сих пор стоят. До сих пор просят.
И ведь знаешь, Нина, деньги-то эти я так и не потратил. Не знал, куда. Беру оттуда иногда, если пенсии не хватает. Но там почти вся сумма осталась. А что мне с нее? Надо было идти в полицию, к их матери…
***
Василий Иванович пристально посмотрел на Нину. Та молчала, просто не знала, что сказать. Но знала, что, если он захочет прямо сейчас выйти из квартиры, она ему поможет.
-Я сегодня покончу со своим затворничеством, - Василий Иванович упрямо топнул ногой, - Прямо сейчас пойду к их матери! Мне уже все равно. Доберутся до меня бандuты, значит, судьба. И хорошо! Я уже слишком долго топчу эту землю... Нет-нет. Я пойду один. Ты уходи. Я должен сделать это самостоятельно.
Нина ушла, как и попросил ее Василий Иванович. И встретилась со своим затворником только десять лет спустя.
За это время он сильно сдал. Еле передвигая ноги, старик ковылял к церкви.
-Василий Иванович, здравствуйте! Это я, Нина. Вы меня помните? Я про вас вспоминала… Знаете, у меня тогда сестра сильно заболела, пришлось уехать из города, чтобы за ней ухаживать. Долго там пробыла. Потом как-то хотела вам позвонить, но то одно, то другое… Как вы? Как себя чувствуете?
-Ниночка, - слабо улыбнулся Василий Иванович, - как я рад тебе! Хотел бы сказать, что у меня все хорошо. Но… Ничего у меня не вышло. Помнишь, я тебе про парнишек рассказывал? Мать их, оказывается, помeрла через год после них. Больше родственников не осталось. А в полиции сказали, чтобы я домой шел. Ведь дело закрыто, все признали несчастным случаем. Перебрали пареньки и улетели с дороги. Вот и все.
Но их души ушли. В тот день, когда мы с тобой последний раз виделись. Я тебя проводил и на улицу вышел. Их не было. Надеюсь, они свободны теперь.
А я… Живу все и живу. Бог все же забыл обо мне. Видать, мучиться мне еще.
И не осталось больше никого, кто мог бы простить меня. Сам себя простить не могу. Грызет меня совесть. Сам себя грызу, поедом ем. Пока не съем, не отмолю, не выстрадаю, не смогу уйти… Поэтому хожу в церковь, молюсь. Прошу их души, чтобы простили меня. Ответа мне нет. Наказание такое, думаю. Жить и мучиться. Просить и молиться. А кто простит? Они глухи теперь. Как я был глух к их просьбам… Вот такие дела мои, Ниночка. Пойду я. Помолиться хочу. Сегодня очень тяжко на душе… Может, сегодня услышат меня. Простят и дадут мне успокоение. Дадут мне уйти из этого мира, отпустят мои грехи.Женщина с сочувствием смотрела на удаляющегося Василия Ивановича. Да неужели он не заслужил прощение? Сколько еще ему страдать?
-Я вас прощаю! Я прощаю вас, Василий Иванович, - закричала ему вслед Нина, - если они вас не слышат, то я услышала. Я вас прощаю!
Старик резко обернулся, улыбнулся. В глазах у него защипало. Все вокруг поплыло, смешалось с солеными слезами. Василий Иванович кивнул Нине и сделал несколько шагов до лавки. Присел, глубоко вздохнул, понюхал воздух и навсегда закрыл глаза.
Автор: Что-то не то.
Хорошего дня читатели ❤
Поделитесь своими впечатлениями о рассказе в комментариях 🌲
Михаил осторожно протянул свои ладони к печи, закрыл на миг глаза, но тут же с трудом их открыл.
Спать нельзя, ни в коем случае нельзя! Если уснуть, то ужин съедят без него, а про него, про Мишу, просто забудут. Он здесь пока чужак, только недавно приехал валить лес, расчищать глухие таёжные места для того, чтобы тут ходили поезда, трубили, пугая полусонных медведей, пускали врассыпную глупых зайцев, что, не зная, чем опасен человек, поначалу приходили поглазеть на рубящих высоченные сосны мужиков. Огромные, тяжеленные стволы, треща и ухая, кренились, мужчины кричали, свистели, махали красными флажками, а потом дерево, как будто сдавшись, падало, ломая всё, что попадется на его пути. Летели вниз ветки, сучки, ободранная кора, сыпались пахнущие смолой щепки и шишки, которые потом собирали лесорубы и несли в барак, топить самовар.
Врезаясь в промерзшую насквозь древесину, топор оставлял на ней зарубку, потом ещё одну, поглубже, и ещё, ещё!
Таких зарубок и у людей вдоволь. На сердцах. У кого–то погибла семья, не вернулись с войны мужья, жены, дочери, сыновья, дом, в котором ты раньше жил, рожал детей, отпевал стариков, сгорел дотла…
И у Миши таких зарубок хватает. Погиб отец, сестра Анечка, да половина села на его глазах перестала дышать… Это страшно, так страшно, что иногда Мишка просыпается ночью от того, что его всего колотит, и по лбу ползет противная капля холодного, липкого пота. И не вылечить это. Ждать только, пока зарубки затянулся хоть немного, покроются коростой. Но не исчезнут. Шрамы — это навсегда…
Дереву проще. Упавшее навзничь, как поверженный воин, оно, ещё секунду трепещет, а потом, сдавшись, замирает. И тут же его, как стервятники, начнут терзать люди, пилить, рубить, дергать ветки, те, что помельче. Но дереву уже всё равно. Его век окончен…
С людьми так не бывает. Они живут с зарубками, как с метками о пройденном пути, с памятью о том, как больно терять кого–то. С ними и уйдут.
Миша старался думать о хорошем, о светлом, получалось не всегда, но он старался…
Прямая, как по линейке проведенная просека шла всё глубже в лес, поговаривали, что скоро придется переносить стоянку лесорубов, но пока есть только эти наскоро сколоченные бараки, печка, и вой ветра там, в лесу.
Лес не любит своих захватчиков, собирает дань, может и покалечить, и утащить в овраг, и накрыть стволом, похоронив навсегда на своём погосте. Но Михаил не боится. Он приехал работать.
— Бабонек нам бы сюды! — потягиваясь, говорит бригадир, бородатый, неприбранный, пахнущий кислым потом и табаком Аким Игнатов. Он скалится и, сунув руку под телогрейку, потирает мощную грудь. — Вот это была б жизня!
Аким Михаилу не нравился. От нег овеяло угрозой, беспощадным желанием взять всё, что захочет.
— А чего тебе не хватат? — пожимает плечами седой, сухенький старик Назар Петрович. Михаил всё удивлялся, сколько силы в этом изъеденном оспинами и временем теле. Назар один валил такие могучие сосны, какие мужики, те, что помоложе, втроем еле одолевали. — Щас Павлинка с бабкой придут, старуху Зинаиду беру на себя, а уж с Павлиной ты сам управься.
Все, кто был в бараке, загоготали.
Павлина и Зинаида Антоновна приносили в этот, самый дальний от кухни барак, еду. Притаскивали бидоны, мешки с хлебом, разливали половником в железные миски похлёбку. Всегда одну и ту же, пахнущую деревяшками и на вкус не лучше.
Миша знает, какое на вкус дерево. В войну, когда было совсем нечего есть, Мишук сидел в подполе и жевал дощечку, жадно, остервенело отрывал от неё зубами щепки, потом ждал, пока те размякнут во рту и мусолил, как корова жвачку. Не глотал, было противно, но как будто насыщался. Ему не хватило двух лет до того возраста, когда можно идти воевать. И он бы просто сбежал к солдатам, но не мог оставить мать. Сестра, перед тем, как ушла в лес, наказывала ему беречь маму…
Похлебку Михаил съедал всю, до капли. Чтобы были силы. Миша нанялся сюда, на лесоповал, чтобы заработать денег.
«Ничего, мать! — говорил он, когда Тамара Андреевна провожала его на заработки. — Будут деньги, заживем! Отстроимся, двор хороший сладим, тебя к врачам повезем!»
Тамара болела чем–то, сельские доктора разводили руками, мол, ну а что вы хотите, войну женщина пережила, как ни крути, а организм надорвала, теперь уж как Бог даст, столько и проживет ещё. Но сын не верил. Вот если бы в Москву её отвезти, в Пироговские клиники, определить к лучшим врачам. И жить в квартире, пусть снимать, хорошо, что ж в этом такого! Зато и вода есть, и тепло.
«Ну как же на чужом месте, Миша! — отмахивалась мать. — Дома стены помогают. Нет, даже не думай!»
А Мишка думал, кумекал, узнавал. Тяжелая работа — лес валить, но обещали хорошо заплатить, так что ж он, Михаил Муромцев, ради матери не сдюжит?! А ну–ка проверим!
Проверял. Каждый день себя на разрыв проверял, слышал, как бухает в груди сердце, устав перегонять по сосудам кровь. И как будто становилось тяжело дышать, и ноги, будто ватные, в жестких валенках, подгибались, дрожали руки, а по ночам тело крутило так, что хоть вой.
Не выл. Терпел и мечтал, как хорошо будет матери, когда Миша привезет ей заработанные деньги…
В положенное время заскрипела дверь барака, раззявила холодную свою пасть, впустила внутрь клубы пара и двух женщин. Те втащили и поставили на пол бидон, сняли с плеч вещмешки.
Лица женщин, красные, с намерзшими на торчащих из–под платков волосах сосульками, с сухими, обветренными губами, больше походили на маски.
Та, что постарше, Зинаида Антоновна, хитро оглядела сидящих на нарах мужчин, как будто искала кого–то, кивнула всем сразу.
— Доброго вечерья! Ну, мОлодцы, налетайте. Щи–борщи вам принесли. Вы бы хоть ступеньки расчистили, чуть не завалились мы, однако! — и потрясла кулаком.
— Да не в ступеньках дело, мамаша! — усмехнулся Аким. — Подружка твоя уж больно тяжела, вот и тянет тебя на землю. Павлинка, ты чего ж не здороваешься? Чай, язык примерз?
Женщина помоложе опустила голову, как будто хотела и вовсе быть невидимой, стала быстро вынимать и складывать на стол куски хлеба.
Она была крупной, не сказать, чтобы высокой, но широкой в плечах и бедрах, с большими, запрятанными под юбку ногами, крупными чертами лица и огромными темными глазищами.
Михаил видел таких женщин, дочерей Сибири, статных, гордых до какой–то бешеной царственности. Их взгляд обжигал, а каждое движение было точно милостивое снисхождение к простым смертным. Мише такие нравились.
Но в Павлинке ничего этого почему–то не угадывалось. Внешне, при всей своей красоте, она скорее походила на неудачный слепок с чего–то прекрасного, сделали из глины скульптуру, а потом скомкали, да и пустили гулять по свету. Плечи ссутулены, взгляд затравленный, губы постоянно искусанные. Движения быстрые, как будто вороватые, и молчит всегда. Переминается с ноги на ногу в своих огромных валенках, топчется, в глаза никогда мужчинам не смотрит. У неё тоже на сердце много зарубок, никак не пройдут, время их не лечит. Больно, постоянно больно и страшно, как ни старается Зинаида уберечь свою подопечную, той всё равно плохо…
— Павлинка, а пойдём сегодня в баньку, а? Вон, как щеки–то поморозило, я мигом отогрею! — Аким нагловато улыбается, проводит рукой по спине девушки, но Зинаида Антоновна тут как тут, хвать его половником по спине.
Аким брезгливо сдернул телогрейку, стал смахивать капли похлебки.
— Ещё раз руку свою грязную протянешь, не досчитаешься головы! — зашипела Зинаида. — Всех касается! Ну, чего вылупились! Есть хотите? Ешьте, а нет, так и дело с концом! Аким, Аким! — с презрением Зина плюнула в его сторону. — И как тебя земля носит?! Столько зла ты сотворил, было б у меня ружьё… Нигде от тебя не скроешься!
Женщина, сжав зубы, быстро собрала со стола лишний хлеб, закрыла бидон, поправила сползающий с затылка платок и, потянув за руку свою попутчицу, шагнула к двери.
— А негоже рабочему люду угрожать! — вскочил Аким, почему–то затрясся. — Ты думаешь, мы не знаем, откуда вы здесь? И где кости свои грели, пока мы землю от врагов защищали? Знаем. С о б а к и вы! Да не клацай! Не клацай на меня! — замахнулся он на старуху. — Я за всё, что на меня навешали, оклеветали, отсидел! Чистый я, поняла? А Павлинка твоя — девка порченая, все знают, чем вы там на оккупированной территории занимались. И я знаю, сам видел. А то как же выжили бы, да? Шагай отсюда, Зинка, а то дурно пахнете!
Дождавшись, когда женщины уйдут, он отпустил какую–то скабрезную шутку, все засмеялись, а Михаил, крепко сжав зубы, лег и отвернулся к стенке.
Ему всё виделись испуганные, как будто затравленные, глаза этой девчонки.
Кто она? Откуда здесь, почему? Зачем мужики травят её?
Как будто услышав его мысли, лежащий рядом Виктор Фёдорович, мужчина средних лет, в очочках, постоянно читающий на досуге стихи в малюсенькой книжечке, сказал:
— Из пленных они. Зинаида Антоновна девчонку эту спасла, говорят, прятала, как могла, её за это чуть не… — Виктор провел ребром ладони по своей шее. — Павлина Егоровна и не говорит почти, столько всего натерпелась, семью на её глазах... Но душой богата, стихи, вон, знает, я ей читал, она кивала… Тот, кто её отогреет, будет самым богатым на земле человеком! Да–да!
Пока он говорил, мужчины разлеглись на своих местах, кто–то курил, другие ругались, иногда даже вспыхивали драки.
Виктор Фёдорович покачал головой, хотел ещё что–то сказать, но, видя, что Миша как будто уснул, пожал плечами, тоже отвернулся к стене, задремал. Надо копить силы…
Чем больше видел Михаил Павлину, тем чаще стала она сниться ему ночью. Он всё хотел с ней заговорить, но она шарахалась от него, как от прокаженного. Зинаида же Мишу как будто привечала, даже звала к себе в избу, но было как–то неудобно, тот отказывался.
Всего один раз, уже на закате, ярко красном, пылающем за лесом небесным пожаром, Миша слышал, как поёт Павлина. У неё был низкий, глубокий голос, красивый. Девушка пела про рыжего, с проблесками меди в густой гриве коня, что гуляет по полю, и никто не может пленить его, стреножить. Он непобедим и свободен.
Девчонка, стоя на коленях, полоскала в проруби бельё и пела, думая, что её никто не слышит. Звук её голоса разносился далеко, как будто скользя по гладкому, блестящему льду.
Но вот она обернулась, увидела у дерева Михаила, побледнела, схватила в охапку белье, кинулась прочь.
— Да что ж это такое! Я совершенно не хотел пугать… — растерялся Миша.
Павлинка даже не обернулась, влетела в избу, бухнулась на лавку и, кинув стирку в таз, обхватила себя за плечи, замотала головой. Сердце опять заныло, боясь, что опять станет плохо.
— Нет, Павушка, хороший он. Настоящее это, не бойся! — погладила её Зинаида, обняла. — Ну что же ты, детка! Голубка моя, ласточка! Не будет больше плохого! Не будет!
Зина обернулась, поглядела в сторону барака, где жил Игнатов, в её глазах полыхнула такая злоба, что, если бы Павлинка видела, то испугалась бы ещё больше…
… Ближе к весне стало легче, снег осел, сделался твердым, посерел, кое–где проглядывали отогретые солнцем пятна земли. Лесорубы ещё пару раз передвигали стою стоянку, за ними по пятам шли бульдозеры, укладчики железнодорожных путей, пыхтели и взвизгивали колесами, застревая в наполненных водой канавах, самосвалы с песком и щебнем.
Михаил часто писал матери, рассказывал, как тут хорошо, сколько мощи и простора, но не того, что у них, в поле, а другого, высокого, сурового, когда ели и сосны доказывают слабому человеку, кто тут хозяин.
— Ничего, мама! Скоро вернусь, поедем в Москву, вылечишься, заживем! — обещал он.
Мать не отвечала, или письма шли дольше из–за того, что дороги затопило.
Мужчины, запертые в тайге, видящие каждый день одни и те же лица, изголодались по свободе и пляскам под гармошку, по веселым застольям и ленивым перебранкам с соседями, по запаху высушенного на солнце сена, а ещё по женской ласке.
— Люди, ребятки, животные стадные. Не можем мы в одиночестве жить. Всё нас тянет на прекрасное поглядеть! — как будто подтрунивал над своими товарищами Назар.
Мужики вздыхали, садились писать письма…
Особенно злым и вспыльчивым стал в это время Аким. Так и искал, с кем сцепиться, так и норовил полезть в драку, «помахаться», помериться силой.
После работы, если ещё не стемнело, он уходил от бараков и пропадал где–то до самой ночи, возвращался хмурый, пинал ногами всё, что попадалось под руку.
Выйдя однажды на крыльцо покурить, Михаил услышал, как ругается Зинаида, а ей в ответ сыпется брань Акима.
Зина проклинала его, а мужчина клялся, что своё получит, дайте только срок. В тот вечер Аким, взбежав на крыльцо, толкнул со всей силы Михаила, велел не путаться под ногами…
Но однажды Аким не вернулся.
Михаил долго ворочался с боку на бок, ждал, когда скрипнет дверь, появится наконец бригадир.
— Надолго запропал, — довольно то ли простонал, то ли прошептал Назар. — Попалась птичка… Да ты–то куда?! Он тебя одним пальцем перешибет! — крикнул он вслед Мише, но тот уже не слышал, сунул ноги в сапоги, кинулся вон из барака, зажмурился сначала от темноты, потом широко распахнул глаза, прислушался.
У реки, там, где соорудили подмостки, и Павлина с Зинаидой стирали белье, было слышно, как плещется вода.
— Врёшь! — Михаил понесся туда, упал, поскользнувшись на мокрой земле, вскочил опять, не заметив, что разодрал плечо о какой–то сук, побежал, выставив вперед руки и прищурившись.
На берегу что–то происходило. Кто–то возился на мелководье, падал в реку, вставал, рычал и матерился. А другой, чуть покруглее, в сорочке с тонкими бретельками, боролся молча, сосредоточенно, как дикий, попавшийся в силки зверек, боролся до конца, до последнего вздоха.
…Михаил набросился на Акима сзади. От того пахнуло самогоном и табачным дымом, на голову Миши обрушились кулаки противника, стали наносить точные, отработанные удары.
Аким из бывших сидельцев, он знает, как отогнать мешающую ему шавку.
Миша слабее, да и в темноте видит плохо, он молотил куда придется, пару раз, кажется, попал по челюсти Акима, тот взвыл, сплюнул, остановился, чтобы отдышаться.
— Ты и драться–то не умеешь, а всё туда же! — прошипел бригадир. — Мальчишка! Кого пожалел? Эту? — Аким ткнул пальцем на лежащую на песке Павлину. — Брось! Ты молодой, у тебя всё впереди, найдешь себе хорошую, порядочную. А эту я себе возьму. Мы с ней из одного теста, оба в аду гореть будем!
— Нет… Нет! — Павлина поднялась, покачала головой. — Ты меня рядом с собой не ставь! Не смей! Я свои грехи отмолила, мне батюшка всё простил! Бог простил, понял? А ты, наравне с диаволом, вечно мучиться будешь!
На сердце Акима не было зарубок, оно просто качало кровь, гнилую, черную, по жилам, питало мышцы. Зато на теле Игнатова было много шрамов. Миша сам видел, когда тот мылся. Видимо, много раз хотела жизнь свести с Акимом счёты, да не удавалось…
Павлина закашлялась, потому что Аким с размаху ударил её ногой. Мишка бросился на него, прижал к земле, заломил руки. Он ещё никогда не чувствовал такой злости. Она поднималась откуда–то из груди, заставляла тело дрожать, и скалить зубы, и кулаки налились какой–то невиданной тяжелой силой. Наверное, вот про это и говорят «животная ярость».
…Миша был в деревне, когда ту занял неприятель, видел, как угоняют девчонок, как потом они бредут обратно, падают, поднимаются и идут опять, а матери плачут и укрывают их своими пальтишками. Мишина сестра, Аня, не желая позора, ушла в лес, к партизанам. Где её могила, Мишка так и не знает…
И за всё это сейчас: за страх и слезы матери, за вой в соседних избах, за погибшую сестру, за то, что зарубок больше, чем живого, нетронутого, — он мстил Акиму. Чем тот лучше?! Чем?
Бригадир уже не сопротивлялся, лежал, раскинув руки и только тихо стонал.
А потом Михаила кто–то облил ледяной водой, потащил прочь от берега. Он чувствовал рядом с собой горячее Павлинино плечо, чей–то шерстяной платок, слышал, как кто–то причитает, услышал голов Виктора, но разглядеть никого не мог, глаза заплыли, в висках горело и пульсировало...
Он очнулся под утро, открыл глаза, как мог, повернулся набок.
Он уже был в этой избенке. Здесь обретались Зинаида Антоновна с Павлиной. Тихо, чисто, пахнет развешанными под потолком пучками трав, на столе горит керосинка. Михаил приходил сюда, когда заболел Виктор. Зинаида обещала сделать настой, велела зайти вечером. Он тогда долго топтался у двери, стеснялся почему–то. Старушка вышла к нему сама, пригласила в дом.
— Уезжали бы вы отсюда, Михаил Борисович, — сказала она, поставив перед гостем кружку с травяным чаем. — Люди здесь лихие, тяжело. А у вас ещё всё будет хорошо!
Миша тогда удивился, нахмурился.
— Что вы про меня знаете? — глухо просил он, но ответа не услышал. В отгороженной шторкой части комнатки кто–то завозился.
— Павлинка, иди сюды, чего прятаться–то? Хороших людей издалека видать. Михаил Борисович пришел, так надо встретить! — позвала Зинаида, но девушка так и не вышла.
Миша тогда долго ещё искал повод остаться, заводил какие–то пустые разговоры, тянул время. Павлина ему нравилась. Он видел её совсем не так, как другие. Сердцем…
И вот теперь он опять в этой горнице, и на столе всё та же лампа. Она едва выхватывает из темноты девичье лицо, бледное, как будто восковое, испуганные глаза. Павлина вздрогнула, почувствовав на себе мужской взгляд, поднялась, но тут же охнула, схватилась за бок.
— Да что ж ты скачешь, голубка моя? — появилась в пятнышке света Зинаида Антоновна, поставила на стол сковородку. — Идите есть. Картошки нажарила. Миша, вы вставайте осторожно, медленно.
Она спокойно смотрела, как они едят, потом засобиралась куда–то, накинула пальтишко.
— Ну, пора мне. А вы пообещайте, что уедете. Этой же весной. Хоть порознь, хоть вместе. Я, Павлина, за тобой больше присматривать не смогу. Защитник у тебя теперь другой будет.
Девчонка быстро поднялась, подошла к двери.
— Не пущу, тетя Зина! Не пущу, слышишь?! Вместе поедем! — прошептала она.
Но женщина только покачала головой…
Утром по баракам пошёл слух, что повариха свела счеты с Акимом, что за это её будут судить.
— Да как же она его?! Это же я! — прорываясь сквозь толпу, кричал Михаил, но тут кто–то строго осадил его, дернул за руку.
— Оставь всё, как есть. Ей жить–то осталось неделя–две, Бог приберет, справится Зина. А тебе ещё долго идти. Так живи во всю ширь души, понял? — услышал Миша у самого уха. Обернулся. Рядом стоял Виктор Фёдорович.
— Как же так?! — Миша даже отшатнулся от него. — Тётя Зина не виновата!
— У нас с Акимом свои счёты. И у Зинаиды — особенно. Поэтому мы все здесь и были. Всё случай искали, ты нас опередил... Павлину жалко, но ты ж теперь с ней! Излечи её, ты слышишь?! Постарайся, она тебе доверяет, не бросай. Её надо, как котенка затравленного, опять приручать. Трудно будет. Но если ты её и правда любишь, то сможешь. Бери расчет, Муромцев, и чтоб духу вашего тут не было…
Виктор разжал руки, которыми до этого сжимал Мишин свитер, отвернулся…
Уже в поезде, немного успокоившись, Павлина тихо, так, чтобы не слышали попутчики, сказала:
— Миша, вы не должны про меня плохо думать. Я ничего постыдного не делала, наш городок захватили, люди гибли, а женщин… Женщин… Я не хотела, Миша! Я дралась, но… — Она нахмурилась, подождала, пока перестанут дрожать губы. — Меня и ещё нескольких девушек смогла спасти Зинаида Антоновна. Вывела ночью из города, мы долго шли по лесу, потом пришли к нашим, в партизанский отрад. Ну и…
— Аким? Что он? — просил хмуро Михаил.
— Аким был в городе правой рукой полицаев, он заведовал клубом, знал всех девчонок, их адреса, где работают. А потом стоял и курил на улице, во дворе, пока… Пока… — Павлина быстро прошла в тамбур, встала у окна. То, выбитое наполовину, запускало в вагон ветер и запах цветущей вишни. — У нас во дворе тоже была вишня. Мы собирали её, все вместе ели. Всё сожгли, Миша… Всё…
Она уткнулась в его плечо головой. Плакать не могла, не получалось…
Дальше ехали молча, только крепко сжимали руки друг друга…
…Тамара Андреевна испуганно и в то же время радостно смотрела на стоящих перед ней Мишу и Павлину. Та всё прятала взгляд, краснела, неловко переступала с ноги на ногу.
— Ну вот и деньги, те, что ты присылал, пригодятся! — наконец сказала женщина. — Дом отстроишь, детишек нарожаете, будет мне, с кем нянчиться!
Она говорила так горячо, убежденно, что Миша только махнул рукой…
На стене в Тамарином доме висела фотокарточка Ани, старшей дочери.
Павлина сначала не заметила её, потом вдруг замерла, стала рассматривать.
— Это Анна. Я встречала её, когда мы убежали с тетей Зиной, — сказала она тихо.
Тамара Андреевна выпустила из рук железный таз, тот покатился по полу, забренчал. Миша подхватил мать под руки, усадил за стол.
— Ты знаешь, где она? Где моя Аня? — спросила Тамара наконец.
Павлина отрицательно покачала головой.
— Она была очень хорошим человеком, доброй, заботливой, любила петь, учила детишек, тех, что были в отряде, снова смеяться. Они забыли, как это делать! А она учила. Мы потом ушли, Аня осталась… Тамара Андреевна, если бы я знала…
Михаил положил руку на плечо матери. Эхо того времени ещё долго будет доноситься до них, всплывать фотокарточками и снами, видеться в чьих–то фигурах и слышаться в голосах. С этим нужно научиться жить.
… Через месяц сыграли свадьбу. Павлина в красивом белом платье как будто совсем изменилась, похорошела. Мишка всё смотрел в её глаза, не мог насмотреться. Они стали оживать, светились той тёмной, горячей душой, какая бывает только у полных любви женщин. И оказалась невеста совсем не неуклюжая, умела и станцевать, и на стол накрывала хорошо, ловко, ходила красиво, легко, а не как там, в бараке...
А о том, какая она виделась мужу короткими, жаркими летними ночами, когда только луна смела подглядывать в их окна, умолчим. Женская красота расцветает, если найдет рядом с собой созерцателя. И тогда всё, что было в прошлом: боль, страх, отчаяние — уходит, их уже нет. Есть только счастье.
Осенью Михаил отвез маму к врачу. Обошлось, Тамара побыла в больнице, окрепла, на её щеках появился румянец.
Через год Павлина родила дочку. Тамара Андреевна не могла на неё наглядеться, радовалась, только иногда удивлялась, почему сын ходит задумчивый.
Иногда во сне ему виделась Зинаида Антоновна, улыбалась, кивала.
Тётя Зина стала очередной ноющей зарубкой на его сердце. И это тоже на всю жизнь.
Михаил сдержал своё обещание беречь жену. Ни разу она не пожалела, что полюбила его, не усомнилась в своём выборе. О Зине они не говорили. Молчали вместе, как одно целое, берегли память о той женщине, которая дала им возможность быть счастливыми…
Автор: Зюзинские истории.
Никита посмотрел на мать с возмущением.
Нине не понравился его взгляд и она открыв рот, зашипела словно кошка:
- Ш-ш-ш!! - и потрясла кулаком. - Вот так я ее встречу, пусть только попробует прийти в мой дом!
Она уже и не знала, что предпринять, лишь бы не отдавать единственного сына ей, треклятой Римме Зинкиной.
***
...Зинкиных в деревне "Ключики" все знали. Это же глухонемая пара, Акрам Зинкин - с рождения глухонемой, и жену себе такую же из города привез.
Жила пара дружно, мирно, никогда не ссорилась. А когда родилась Римма, самые наихудшие опасения Зинкиных, не подтвердились: девочка получилась горластой, с отличным слухом, и что самое главное - как подросла заговорила в срок, это ли не чудо для родителей?
Росла Римма в гармонии и любви. Тянулась любознательная девочка ко всем подряд, а как выросла, похорошела, начала вызывать интерес у противоположного пола.
Все местные парни заглядываются, предлагают гулять, вот только замуж не зовут.
И приезжие молодые люди вроде бы подходят знакомиться, влюбляются почти сразу, но ни один в Загс не торопит.
Все дело в том, что на этапе знакомства с родителями девушки, отсеиваются.
Римма поняла это, когда привела уже третьего по счету ухажера домой. "Третьего" звали Кириллом, он был из соседнего села, приезжал в "Ключики" в гости к деду.
Кирилл так очаровался Риммой, что пришел просить руки.
А Римме уже стукнуло двадцать пять лет, сверстницы ее почти все замужем, вот и ей мечтается, стать суженной для Кирилла.
Зинкины, предупрежденные Риммой, расстарались, ради знакомства, накрыли щедрый стол. И в самом доме витает благодушная атмосфера, встретили парня как родного, окружили теплотой, заботой.
Да только как вошел гость в дом, так и впал в замешательство, сбитый с толку молчанием хозяев.
- Ну и как с ними разговаривать? - шепнул Кирилл, наклонившись к Римме. - Что-то я не пойму.
- У них - свой язык. Я тебя потом научу ему, если захочешь, - сообщила Римма. - А вообще, можешь написать вот тут.
И протянула ему альбом с ручкой.
Кирилл смотрел то на Римму, то на протянутый ему альбом, и лицо его все больше и больше выражало растерянность.
- А как же мне их... со своими родителями знакомить? - пробормотал он. - Мои не поймут.
И осекся на полуслове. Было видно, что настроение его покинуло.
- Как с обычными людьми, Кирюш, - сообщила Римма. - Да ты не бойся, что так смотришь? Они у меня хоть и не разговаривают, зато знаешь какие добрые? Самые замечательные родители.
- Почему ты мне сразу не рассказала о них? - побледнел вдруг "жених".
Девушку очень задели его слова.
- А что нужно было рассказать тебе? Что я из глухонемой семьи? Причем тут моя родословная, если... Если жить ты будешь не с ними, а со мной?
Разговор зашел в тупик.
- Я приеду. Завтра. Сначала поговорю с родителями.
- Завтра? А во-сколько? - заволновалась Римма.
- В это же время, - замялся Кирилл. Он чересчур смутился и старался не смотреть в глаза девушке, поскорей ушел.
На следующий день был сильный дождь. Римма долго стояла на крыльце, надев дождевик и ожидая его приезда. Интуиция уже подсказывала ей, что он не вернется.
Но все равно стояла, прямо под ливнем, до тех пор, пока к ней не вышла мать.
Женщина тронула дочь за плечо и показала жестами, чтобы шла домой.
"Простынешь под дождем. Не переживай ты так, вме равно он нам с отцом не понравился. Даже если приедет, не отдадим тебя!"
Задели за живое слова матери. Оттолкнув ее, Римма убежала огородами. Слезы ее текли по щекам, смешиваясь с дождем, она забрела в чей-то двор, спряталась в сарае и плакала до самой ночи.
Впервые девушка почувствовала себя ущербной. Ощущала настолько неполноценной, что не смогла остановиться от слез. Как же обидно! Как же хотелось плюнуть ей в лицо Кириллу за малодушие. Ведь такие слова говорил, обещал любить, носить на руках, а сам сбежал, оскорбив тем самым ее родителей.
- Никогда больше не поверю ни одному из них! Мои мама с папой святые! Они не заслуживают пренебрежения, я не дам их никому в обиду!
***
С тех пор заводить отношения с парнями Римма перестала.
Более того, не ходила в клуб, чтобы не тратить времени на знакомства. В ее сознании сложилось стойкое убеждение в том, что молодые парни ищут себе беспроблемных спутниц для жизни: из хорошей семьи, с обычными родителями.
А ее мама с папой, хоть и горячо любимы ею, не нравятся кандидатам в мужья. Что ж, значит не настолько и влюблены, раз их отпугивают нюансы.
Но рядом крутился один из поклонников. Бывший одноклассник Никита Слинкин.
Он всегда подходил, здороваясь.
Когда пришел купальный сезон, вся деревенская молодежь сбежалась к речке.
Там то Никита к Римме и подошел.
- А ты чего в клуб перестала ходить, Римма?
Девушка выбрала себе местечко для купания и расположилась тут. Придав голосу беззаботности, ответила:
- Я просто выросла из такого ребячества. Зачем мне клуб? Ничего интересного в нем нет.
- Согласен. Я и сам в него только ради тебя хожу, - вдруг признался парень. - Каждый раз надеюсь тебя в нем встретить... Раньше тебя всегда стадо ухажеров окружало, было не подойти, а теперь вовсе пропала.
- Ну так натанцевалась я уже за свою жизнь, - заявила Римма, расстелив на горячем песке покрывало. Она скинула с себя легкий сарафан, оставшись в купальнике и легла загорать на солнце.
- Вода теплая, - смущается паренек. - Пойдешь купаться?
- Не хочу.
Никита смотрит на прелести девушки, подставленные лучам солнца. Природа конечно одарила Римму красотой, слепила ее без изъянов. Смотрит он с минуту, затем набирается смелости и выдает:
- Приходи сегодня вечером в клуб Римма. Я буду ждать тебя.
- Мне не хочется, Никита. Тратить свое время на болтунов... У меня другая цель, найти порядочного человека и выйти замуж.
- Так я женюсь.
- Не женишься, - улыбнулась Римма. - Прежде нужно моей руки просить, у родителей. А они не услышат тебя, вот беда.
- Ну это мы еще посмотрим, - заявил Никита.
Римма видит по его лицу, что не шутит парень. И так вдруг в груди замерло ее сердечко, в ожидании чего-то, еще неизведанного.
"Ну-ну", - думает она про себя, мысленно. - "Болтать вы все горазды, а как доходит до дела, сбегаете."
Но вечером вдруг стук в дверь, и входит в дом Никита.
Кухня в доме Зинкиных начинается сразу же от входной двери, Римма мыла посуду.
- Чего это ты пришел? Звал кто? - удивилась Римма.
- Так за тобой пришел, хочу тебя пригласить в клуб.
- Тогда цветы где? - заявила девушка.
А мать уже выглядывает из комнаты, гость кивает ей головой и улыбается:
- Добрый вечер тетя Лиля.
Он выходит на секунду за дверь и возвращается обратно с цветами и коробкой конфет.
- Я не знаю твой вкус, но продавщица мне сказала, что такие, нравятся всем девушкам.
Бутоны белых роз очаровали Римму. А пахнут они так, что голову потеряла. Оказывается, никто ей цветов никогда и не дарил.
Ну если ветки сирени только, с деревьев сорванные, но то не считается.
Мать уже улыбается и кивает Римме, оттеснив ее от стола. И говорит жестами дочери, что сама посуду домоет.
Римма решила не наряжаться. К чему? Если итог свидания ей известен. Она убрала волосы в простой пучок, поправила на себе кофточку и джинсы и вышла, чувствуя на себе восхищенный взгляд.
Ну и кавалер, думает она.
...Раньше Римма не обращала внимания на одноклассника. Потому что Никита обычный, неприметный парень.
Парочка вышла за ворота, там Римма чувствует на себе взгляды родителей, те наверняка подглядывают из окна.
- Ты можешь не робеть и взять меня под руку, - сообщил парень.
- Ладно уж, - улыбнулась Римма. - Цветы подарил, в клуб пригласил, а что дальше? Говори лучше, чего надо!
- Ты со всеми своими поклонниками так разговариваешь? - удивился парень.
- Теперь - да. Толку, на вас время тратить? Мне уже двадцать пять лет, замуж пора выходить, а не гулять по клубам.
- Ну так и выходи за меня, - вдруг легко и просто предложил ей Никита. - Ты только не подумай, что я играюсь. Ты мне давно, со школы нравишься.
***
Римма ждала Никиту на берегу, где сговорились встретиться.
Впервые ей показалось, что у нее есть шанс выйти наконец, замуж. Кажется, в этот раз, все серьёзно, Никита хочет жениться и даже обещал ее матери своей представить. Более удачной партии ей не найти. Никита приятен ей, симпатичный, нежный, и характер у него легкий. Тем более, он ее с детства знает и о родителях ее наслышан конечно же.
- Привет, - появляется он из ниоткуда и обнимает ее на плечи, неуловимым движением целует в ушко и протягивает цветок белой лилии.
- Ну что? - улыбнулась ему Римма. - Ты говорил с матерью?
Тут она увидела что Никита замялся.
- Да. Но она... В-общем, я от матери ушел. Не буду врать тебе, она - против.
У Риммы потемнело в глазах от услышанного.
- Римм. Тебе так важно, чтобы она одобрила? Тебе ведь не с ней жить, со мной, - принялся оправдываться Никита.
Он вынул из заднего кармана джинс свой паспорт, протянул ей. Затем взял ее вторую руку и Римма опомниться не успела, как надел на ее палец кольцо. Сомнений не было в том, что оно из золота.
- Я не изменил своего отношения к тебе. Хочу, чтобы ты стала моей женой. Согласна?
***
Не о такой свадьбе мечтала Римма, но это неважно уже.
Молодожены вышли из отдела Загса, в сопровождении друзей. На Римме было простое платье до колен, Никита был вообще в той одежде, из которой из дома ушел.
Поселились новобрачные у Зинкиных.
Хоть Римма и волновалась о том, что молодой супруг не найдет подход к ее матери и отцу, напрасно.
Никита вел себя с ними просто. Если не понимал обращения к нему тещи с тестем, сразу же брал альбом с ручкой и писал им, те отвечали также, на бумаге.
Никакого непонимания в глазах мужа Римма не увидела.
Жили-ладили. Никита работал в соседнем селе, с утра уезжал на работу автобусом, вечером возвращался.
Мать его, Слинкина Нина, обходила их дом, саму Римму и своих сватов за полверсты, демонстративно отворачивая при встречах свой лик, и плевалась вслед.
- Украла у меня сына, змея!
Она жаловалась своему окружению на Римму, говорила, что сын бы не посмотрел на девушку из подобной семьи.
"Эту Римму никто замуж не брал, вот и окрутила моего разиню знамо чем".
Римма слышала ее слова, что люди по деревне болтали, переживала. Не раз муж ее успокаивал:
- Не злись. Матери время нужно, чтобы свыкнуться. Да у нее характер такой. Ей никакая не угодит. Забудь и не думай.
- Хочу, чтобы мать моя перестала вздыхать, - призналась Римма. - Она ведь мечтает о сватье. Надеется с ней дружить. Представляешь, каково ей, чувствовать пренебрежение к своей персоне? Словно она не человек. И папка молчит, а в душе страдает.
...Когда живот у Риммы стал расти, она объявилась у ворот дома Слинкиной. Нина выглянула в окно: стоит. Та, которая женила на себе ее сына Никитушку.
Женщиной Нина была одинокой, со скверным характером. Вышла на крыльцо, посмотрела неласково:
- Чего пришла?
- Пришла к вам в гости. Мы ведь не чужие люди. Я замужем за вашим сыном, стало быть, вы свекровь мне.
- И что? - возразила женщина.
- Хочу чтобы вы не сердились на Никиту . Ведь что бы ни случилось, он все равно ваш сын. А скоро у вас внук появится.
Нина с ненавистью посмотрела на растущий живот невестки, так и есть.
Наплодить успели. Значит, не видать ей развода. Окрутили сыночка как есть, теперь бедному Никитке и не вырваться.
- Я вам ничем не обязана, согласия на брак сыну не давала, - заявила Нина. - И животом своим не тряси, не приму. Думала, все будет по-твоему, как захочешь? Родишь глухонемого, сама его потом и воспитывай! Кто вас просил таких, плодиться?..
Все краски схлынули с лица Риммы. Затрясло так, что перед глазами потемнело.
- Не переживай, не придем к тебе больше! - вдруг услышала она громкий, полный обиды голос Никиты, обращенный к Нине.
Тот оказывается, неслышно подошел, и все слышал.
- Как несправедлив мир, - проговорил он. - Лучше бы, это у тебя не было возможности говорить. Потому что слушать тебя, не хочется!
Никита обнял жену и увел домой, он так бережно вёл жену, что Нина тут же пожалела о своей гордыне.
"И чего я не смолчала, ведь могла бы прикинуться", - раздумывала она потом. - "А там бы жалила их исподтишка, глядишь и развалила бы всю их семейку изнутри. Жаль, не сдержалась, язык - враг мой."
***
Нина Слинкина все ждала, когда сын наиграется в семью, одумается и вернется.
Ведь не может он там жить вечно, в семейке глухих. Чем эта Римма его приворожила?
Так постепенно и прошло пять лет, с тех пор как ушел сын. Вначале Нина ждала возвращения Никиты со дня на день, с минуты на минуту. А не дождавшись, плюнула. И когда внук родился, ничего в душе женщины не шевельнулось.
И только когда мальчонка подрос, Нина увидела его рядом с глухонемой сватьей прямо в магазине, тут и полоснуло ее что-то по сердцу.
А тут слухи у местных кумушек вовсю пошли:
"Надо же какой сладкий у Риммы растет сын. Хорошенький, только молчит. На вопросы не отвечает, хотя уже должон болтать без умолку."
- А как ему, бедняжке научиться то, разговаривать? - непременно вставляла в обсуждения свои пять копеек Нина. - Баба с дедом его должны учить, разговаривать, читать книжки, а они... Эх. Не повезло у таких родиться.
Обидно Нине, что вот так все обернулось. Не пришлось, ей нянчить внука.
"Римка, проклята приблуда, забрала у меня сына, теперь и внука лишила", - ворчит Нина.
И не помнит уже о том, как приходила к ней невестка, в попытках наладить отношения.
А Зинкины также живут, мирно, спокойно, дружно.
Отец с матерью Риммы складывали в кубышку свои пенсии, туда же в общий котел шла зарплата Никиты.
- Живем у вас всей семьей, стыдно, берите вот деньги на расходы, - оправдывался Никита.
Но старшее поколение Зинкиных смотрели на молодое и деньги не трогали, рассудили, пусть копится. Копейка рубль бережет, авось набежит в кубышке приличная сумма, благодаря которой решится жилищный вопрос у молодой семьи.
Так и вышло. Хватило на небольшой дом в райцентре. Хороший дом, и район лучше, как раз там у Никиты работа.
Только молодые почему то не хотят покидать дом Зинкиных, не хотят расставаться с родителями, ишь как.
А сын у Риммы и Никиты, маленький Матвей, заговорил, только позже положенного.
Он просто подражал своему любимому деду и решил молчать.
Еще как матерился потом, бегал...
***
Ненависть подобна смерти, так же разъедает душу, опустошает, лишая рассудка.
Бывает что родной человек покидает твою жизнь, потому что твоим сердцем, завладела ненависть.
Автор: Алёна Русакова.
– Иди! Я сама! Постели пока себе. А у Мишеньки я только вчера все поменяла на чистое.
Сонный внук зачмокал во сне, завозился и Евгения Сергеевна отвлеклась от дочери.
- Бай-бай- бай! Котя-котя, коток… - колыбельная зажурчала, завораживая переливами и малыш успокоился.
Через пару минут он уже спал в кроватке, когда-то принадлежавшей его матери, а Женя обнимала на кухне рыдающую дочь.
- Алина, у меня сейчас сердце разорвется! Что случилось? Почему ты в ночь, одна? Где Роман?
- Я не знаю… Дома, наверное… Ох, мам! Все плохо…
- Доченька, я не слепая. То, что ты не от хорошей жизни ко мне прибежала – понимаю. Не понимаю только одного – почему?
Женя провела ладонью по щекам Алины и скомандовала:
- А ну! Отставить рев! Что папа сказал бы, увидев тебя в таких соплях? А?
- Слезами горю не поможешь…
- Вот именно! Давай-ка я тебе водички дам, и ты мне все расскажешь по порядку.
Стакан Алина удержать не смогла. Силы почему-то оставили ее, и она поразилась сама себе. Только что вела машину, несла сына, стелила постель и все это четко, размеренно, как всегда. А сейчас сидит – кисель-киселем и даже стакан с водой в руках удержать не может. Слабость накатывала волнами, как когда-то в юности и было уже все равно, что происходит и о чем говорит сейчас мама. Глаза сами собой закрывались и голос мамы зазвучал вдруг где-то далеко и еле слышно.
- Господи, да ты спишь совсем! Так, все! Вставай! Давай, Аленький, я тебя не унесу! Ты тяжелая! Вот так! Шагай к себе и ложись! Завтра поговорим!
У Алины хватило еще сил дойти до комнаты и взглянуть на Мишу, что спал, разметавшись и скинув с себя легкое одеяло, которым укрыла его бабушка. Алина потянулась было, чтобы поправить, но передумала. Не замерзнет. Дома тепло.
Дома… Это стало единственной мыслью, дарящей хоть какое-то чувство стабильности и покоя, и Алина ухватилась сейчас за нее, не давая ускользнуть.
Она дома! Миша рядом… А с остальным… Мама права – утро вечера мудренее…
Алина улеглась на свою кровать, вытянулась и закрыла глаза. Она еще успела почувствовать, как мама укрыла ее, подоткнув одеяло, как в детстве, легонько поцеловала и теплые губы задержались на лбу Алины таким же знакомым, выверенным движением, каким она сама проверяла температуру у сына.
- Спите, мои хорошие! Что бы с вами не случилось – вы дома!
Легкая полуулыбка скользнула по губам Алины и Женя вздрогнула. Так ее дочь улыбалась редко и только тогда, когда ей было по-настоящему плохо.
Женя поежилась. Значит, случилось что-то совсем нехорошее. То, что выгнало ее ребенка из дома в ночь, заставило проехать через весь город с сонным сыном, и отняло силы настолько, что дочь уснула почти мгновенно, словно спасаясь от этой напасти, как делала когда-то в детстве.
- А если я посплю, то быстрее поправлюсь? – алая от жара пятилетняя Алинка утыкалась носом в ладонь матери.
- Конечно! Сон все лечит!
Алина в это поверила. И спала «как сурок» всегда, когда ей было плохо. Когда она болела или кто-то огорчал ее. Были это сложности в школе или разочарование от первой любви, которая случилась у Алины в старших классах – девочка просто приходила домой, укрывалась с головой одеялом и засыпала. Будить ее в это время занятием было совершенно неблагодарным и бесполезным. В лучшем случае отмахнется, что-то сердито пробурчав.
- Илюшенька Муромец! Не трогай ее! Пусть дрыхнет! – отчим Алины, заменивший ей отца, со смехом обнимал недовольную Женю. – Ну что ты волнуешься? Все по уставу! Солдат спит – служба идет. Поспит-поспит и снова в бой. Она же у нас сильная! Наша девочка…
Своей Аркадий Семенович Воронцов Алину считал не просто так. Она носила его фамилию и другого отца не знала.
Женя вышла замуж, будучи на пятом месяце беременности, и Аркадий отлично знал, что ребенок, которого ждет его любимая женщина – не от него.
Они познакомились случайно. Ее, «лимиту», выгнали из общежития, как стало ясно, что она на сносях. Денег оставалось только на дорогу до дома, где Женьку никто не ждал, и на пару пирожков с картошкой, которыми торговали на Курском вокзале. Именно таким пирожком давилась Женя, присаливая его слезами, когда возле лавочки, на которой она сидела, остановился высокий, подтянутый молодой человек в военной форме.
- О чем дева плачешь? О чем слезы льешь? – вдруг тихо пропел он и присел на корточки, подобрав полы шинели.
Почему-то эти, до боли знакомые строки, которые Женькина родня старательно выводила на всех семейных праздниках, сидя в обнимку за большим столом, стали последней каплей в ее страданиях по своей непутевой жизни. И она ухватилась за протянутую руку, вцепившись в нее так, что парень поморщился, а потом заревела уже в голос, совершенно не стесняясь тех, кто оглядывался, проходя мимо.
Парень, однако, ее вой слушать не стал. Он достал из кармана платок, протянул Жене и скомандовал:
- А ну! Отставить слезы! Вытирайся и поехали!
- Куда? – Женя от удивления даже плакать перестала.
- Сначала ко мне, а там посмотрим!
Он подхватил Женины скудные пожитки, ее саму и, загрузив доставшееся добро в такси, отвез будущую свою жену в небольшую двухкомнатную квартиру на окраине Москвы.
- Располагайся!
- Да ты что?! Нельзя так!
- Почему?
- Твои родители вернутся и выгонят меня! А тебя отругают!
Парень усмехнулся, но невесело. Боль, скользнувшая в этой улыбке, резанула Женю по сердцу.
- Что ты?
- Да так… Ничего! Не бойся! Никто тебя не выгонит. Я один живу. Родителей у меня нет. Точнее, не так. Отца нет, а мама… Ее не стало два года назад. Поэтому, я сам себе хозяин.
- Оно и видно! – Женя прикусила бойкий свой язычок, но было уже поздно.
- Ты о чем? – парень нахмурился и его густые, почти сросшиеся на переносице брови, сошлись в одну темную линию.
- Да бардак вон какой! Пыли – огород развести можно! У тебя тряпка есть?
- Есть! И веник тоже! А то, что бардак… Служба... Я сегодня впервые сюда попал после того, как мама…
Договорить ему Женя не дала. Шагнула ближе, закрыла рот ладонью и помотала головой:
- Не надо… Не вспоминай сейчас. Больно тебе… Лучше дай мне тряпку, я пол вымою…
Так началась их совместная жизнь.
Расписались они быстро и Алину из роддома забирал Аркадий на законных основаниях.
Это уже потом Алина поняла, что столько любви, сколько ей досталось от Аркадия, получают редко даже родные дети. И для него она всегда была роднее некуда. У отца на руках она засыпала всегда сразу и без капризов. А стоило Аркадию достать с полки любимую книжку и начать читать сказку про аленький цветочек, как уходили любые печали и огорчения.
- Ты мой Аленький цветочек, Алиночка! Мое счастье и моя радость!
- И мамина!
- И мамина, конечно, тоже! Наша!
О том, что он ей неродной отец, Алина узнала случайно. Бабушка с маминой стороны, которую Алина лет до двенадцати знать не знала, вдруг вспомнила о том, что у нее есть дочь и внучка и прикатила погостить в столицу.
Почему она не появлялась раньше, Алина не знала. Мама никогда особо не рассказывала ей о своей семье, твердя, что самые близкие люди для Алины это родители.
- Зачем тебе знать о тех, кто о нас с тобой даже знать не хочет? У тебя есть я, есть папа… Разве мало?
- Мне хватит!
- Вот и хорошо! Не спрашивай меня ни о чем, доченька. Просто запомни, что больнее, чем самые близкие, родные люди, никто на свете сделать не может. Где тонко – там легче рвется, а такая связь – это всегда… Очень близко и очень крепко, потому и рвать больнее…
- А зачем рвать?
- Всякое в жизни бывает. Все мы разные, Аленький! И все по-разному смотрим на эту жизнь. Я только хочу, чтобы ты знала – что бы с тобой не случилось, у тебя есть дом и мы с папой! Тебе есть куда идти, понимаешь?
- Я знаю! - Алина кивала так уверенно, что Женя была почти спокойна за нее.
А зря…
Именно эту детскую уверенность в том, что бояться в этом мире ничего не стоит, пока рядом есть те, кто тебя любит, и попыталась пошатнуть Алинкина бабушка.
Глядя, как девочка вьюном вьется вокруг Аркадия, мать Жени поймала момент и шепнула внучке:
- Что ты его все отцом кличешь? Никто он тебе, поняла? Отчим! Отец у тебя – невесть кто. Даже мать твоя и то небось не знает, от кого тебя прижила. А папка твой, которого ты так называешь, лопух! Чужого дитя тетёшкает, а своих не нажил!
Алина, отшатнувшись от той, кому еще накануне была так рада, и ничего не ответила. В глазах вдруг потемнело, мир качнулся раз, потом другой и завертелся вдруг вокруг в бешеной тошнотворной пляске.
Женя заглянула в комнату на шум и ахнула. Алина, белая как мел, лежала на полу, раскинув руки.
- Мама! Что случилось?!
- А я знаю?! Нежные такие стали все – слова не скажи! Что стоишь? Воды неси!
Когда Алина очнулась, бабушки в их доме уже не было.
- Она…
- Уехала, Аленький! И больше никогда сюда не вернется!
- Зачем, мама? – Алина, уткнувшись носом в ладонь Жени, дрожала так, что кровать ходила ходуном.
Женя, вздохнув, приподняла дочь, посадила ее к себе на колени и, закутав в одеяло, прошептала:
- Не знаю… Счастливая я слишком… Наверное, поэтому…
Так Алина узнала, что люди, даже самые близкие и родные, могут сходить с ума от зависти. Историю своей матери она узнала в тот же день и, благодаря тому, что Женя ничего не стала скрывать от нее, поняла многое, если не все.
- Отца твоего… Настоящего отца, Алинка, я очень любила.
- А он?
- Не знаю. Мне кажется, что не особо. Я была для него удобным вариантом. Ничего не прошу, не требую, готова отдать все и сразу, лишь бы меня любили… Мне ведь этого всегда не хватало, Аленький. Так уж получилось, что до Аркаши, я и не знала, что такое любовь. Не страсть, от которой искры летят во все стороны и небу жарко становится, а настоящая любовь. Тихая такая, ласковая, которая обнимет и укроет от любой беды и всякой печали. Только с ним я поняла, чего именно искала с самого детства. Меня ведь не любили родители. Так уж получилось. Я ведь третья в семье, да еще и девка. Отец очень о сыне мечтал. А мать почему-то все девочек рожала. На мне споткнулась. Что-то там не задалось, и врачи ей рожать еще запретили. Вот и получилось, что вроде как я виновата.
- В чем, мам? Разве от тебя что-то зависело?
- Ничего, конечно. Но кого это волновало? Меня назначили виноватой. Надо же было на ком-то злость сорвать.
- Не понимаю…
- Я тоже. Ни тогда не понимала, ни сейчас. Не мне судить их, конечно, но так нельзя! Дети ведь на этот свет сами не приходят и не просятся. Так, за что?
- Ты поэтому домой не вернулась, когда узнала, что меня ждешь?
- Нет. Я уехала бы, потому, что идти мне было совершенно некуда. Мать меня из дома выставила, едва я девять классов окончила. Просто собрала мои вещи и отправила в город – учиться. Да только какая могла быть учеба, если есть было нечего? Сестры мои, когда учились, забот не знали. Раз в две недели отец в город ездил и возил «гостинчики». А я за все время, сколько здесь жила, даже банки огурцов и тех не видала. Зачем? Сама же справляюсь…
- А ты не справлялась?
- Нет. Меня девчата, соседки по общаге подкармливали, пока я все не бросила и на работу не устроилась. Полегче стало. А потом я твоего отца встретила. Думала – вот оно, настоящее. Будет семья, и у меня опора появится. А получилось все наоборот. Опору у меня из-под ног выбили окончательно. И если бы не Аркаша, кто знает, где бы мы сейчас с тобой были…
- Он тебя пожалел?
- Наверное. Не знаю. Мы никогда не говорили об этом. Нам вообще лишние слова не нужны были. Мы и так все друг о друге понимали. Только, знаешь, что я тебе скажу?
- Что?
- Даже, если и пожалел, то ничего плохого в этом нет. Раньше на Руси не говорили – «люблю». А говорили – «жалею». Понимаешь?
- Кажется, да… А его… Ну моего отца, ты еще видела?
- Однажды. Мы с тобой в поликлинику ходили и по дороге его встретили.
- И что?
- А ничего! Он меня с коляской увидел и на другую сторону улицы перешел. А я обрадовалась. Врать не люблю, ты знаешь. А тут соврала бы. Не сказала бы про тебя ни словечка. У тебя есть отец и ты это знаешь. Лучше его и на свете-то не бывает, поняла?
- Мам! Я что, по-твоему, совсем глупая?!
Больше они к этому разговору не возвращались. Алина точно знала, что для Аркадия она родная дочь. Потому, что невозможно так любить чужого ребенка. И, даже когда на свет появился ее младший брат, Алина видела – к ней отношение никак не изменилось. Она все тот же Цветочек. Самый нежный и драгоценный, который нужно беречь.
И ее берегли. Иногда даже слишком.
О том, что она собирается замуж, Алина первым делом сообщила отцу, а не матери.
- Пап, ты ее подготовь как-нибудь, ладно? А то она нервничать будет, а ей нельзя! Опять по ночам спать перестанет.
- Хитрюга! Хочешь, чтобы все мамины ахи-охи мимо тебя прошли?
- Все не пройдут. Но хотя бы половиночка, а? – Алина, ухватив отца под локоть, приноравливалась к его широкому шагу. – Реветь будет…
- А как же! И я буду! Каждый день мы дочь замуж выдаем, что ли?
И он правда плакал. И когда вел Алину под руку к цветочной арке на берегу озера, где ждал ее жених. И когда танцевал с ней на свадьбе, уже зная, что отмеряно ему совсем немного на эту радость.
Отца не стало, когда Мише, сыну Алины, едва исполнился месяц. Он еще успел увидеть внука и попенять Алине за ее слезы.
- Не реви, Аленький! Я всегда буду рядом, и ты это знаешь! Не рви мне сердце! Я хочу быть спокоен за тебя! Ты меня что, совсем не любишь, если решила утопить?
- Я тебя жалею, папка! Если бы ты знал, как я тебя жалею! – Алина целовала похудевшие руки отца. – Больно тебе?
- Нет. Хорошо. Вас увидел и все прошло!
Проводив отца Алина на время перебралась к матери.
- Мы с тобой поживем, мам. Вовка уехал, и ты совсем одна.
- Скоро вернется. Обещает невесту привезти показать. Алинка, мне страшно!
- Почему?
- А мало ли. А если мы ей не понравимся?
- Поверь, мам, она боится так же, как и ты.
- Откуда ты знаешь?
- А я с ней разговаривала.
- Когда?!
- Вовка звонил по скайпу, хотел племянника увидеть. Вот тогда и познакомились.
- И как она тебе?
- Пока сложно сказать. Но похоже, хорошая. Пока мы разговаривали, она Вовчику дважды кружку с чаем меняла.
- Заботливая…
- И видно, что не на показ это. Просто, как само собой разумеющееся.
- А Вовка как?
- По-моему – счастлив. Разве это не главное, мам?
- Конечно, ты права, Алиночка…
Вовка женился через год после ухода отца. И Женя уже без страха обнимала на свадьбе свою невестку. Алина оказалась совершенно права. Сын Евгении был совершенно и неподдельно счастлив. А что еще матери надо?
Она немного успокоилась, радуясь тому, что дети пристроены. И сегодняшний демарш дочери был ей совершенно непонятен. От этого становилось не просто страшно, а даже немного жутко. Немного, потому, что Женя понимала – безвыходных ситуаций на свете бывает не так много. Зятя своего она знала и могла уверенно сказать, что обидеть Алину он не мог. Хотя… Чужая душа, как и семья – тот еще секретик. С виду все хорошо, а копни… Главное, что Алина не пошла искать защиты у кого-то, а пришла домой. Женя понимала, что это значит. И готова была сделать все, чтобы ее дочь и дальше понимала – здесь для нее всегда есть место и помощь.
Сон не шел. Впрочем, так было всегда, когда Женя нервничала. Она стояла у окна в кухне, грея руки о неизвестно какую по счету чашку с чаем и глядя, как в соседних домах зажигаются одно за другим окна.
Люди… Сколько окон – столько и судеб… Собираются на работу или просто не спят, радуются и огорчаются, любят и ненавидят… Все там, за тонкими стеклами… Хрупкое, сложное, и… прекрасное в любом своем проявлении. Потому, что это – жизнь! Пока она есть – все хорошо! Ведь что-то можно исправить, изменить, переосмыслить. А когда… поздно! И ничего уже не поделаешь!
Жена вздохнула и опустила глаза, глянув во двор.
Машину Романа она узнала сразу. Зять стоял, запрокинув голову наверх и глядя на ее окна. Она махнула рукой раз, другой и подобралась. Идет… Сейчас главное – не сорваться! Не заистерить попусту, не накинуться с упреками. В ссоре всегда виноваты двое. Это Женя знала очень хорошо. А значит, нужно постараться понять, что случилось, выслушав обе стороны. И это даже хорошо, что Роман приехал сейчас, пока Алина спит. Ведь, выслушай она первой дочь, все было бы гораздо сложнее. Свой ребенок всегда ближе…
Женя открыла дверь и покачала головой:
- Синий весь! Сколько мерз там? А?
- Не знаю. Она здесь?
- Да. Спят с Мишенькой. Что ты встал? Проходи! Чай будешь?
Чашка, сахар, кипяток… Мысли путаются, а надо бы по полочкам все.
- Что стряслось, Рома?
- А Алина ничего не сказала?
- Нет пока. Она была не в том состоянии, чтобы что-то рассказывать. Ты знаешь, как она на стресс реагирует.
- Знаю… Сурок мой…
- Вот я и хочу тебя послушать для начала. Объяснишь мне, почему она примчалась среди ночи с ребенком, да еще в таком состоянии? Ее трясло, Рома! Что у вас случилось?
- Это я виноват… - Роман опустил голову, не решаясь поднять глаза на тещу.
- А поподробнее?
- Алина видела… Меня с другой девушкой.
Женина рука дрогнула и кипяток, который она наливала в чашку, брызнул на пол, заставив ее отпрыгнуть от стола.
- Ничего себе!
- Я не буду оправдываться. Это прозвучит глупо. Могу только сказать, что между нами ничего не было. Дурацкая ситуация! И оправдания мне в ней совершенно никакого нет. Сам виноват!
- Ну-ка, дорогой зять, расскажи-ка мне все с самого начала и без посыпания головы пеплом. Я сама вулкан включу, если надо будет.
Чем больше Женя слушала, тем больше светлело ее лицо. Господи, какое же счастье, что она научилась у Аркадия не рубить с плеча сразу, без разбора! Он всегда настаивал, что человек достоин того, чтобы его хотя бы выслушали, прежде, чем выносить приговор. И сколько раз эта простая истина спасала их брак, Женя даже посчитать не могла. В отличие от мужа, она всегда была взрывной и эмоциональной. И, когда дело доходило до настоящей ссоры, Аркадий обычно говорил:
- Так! Расходимся по углам! Два часа на размышления и выпуск пара, а потом будем разговаривать.
Роман закончил говорить и Женя взяла его за руку.
- А теперь все это ты спокойно расскажешь Алине. И, если она захочет покричать и поругаться, пусть! Главное, не отпускай ее! Понял?
- Да.
- Тогда, иди! Хотя, нет. Погоди минутку.
Женя вышла из кухни, заглянула к дочери и с минуту просто стояла в дверях детской, прислушиваясь к дыханию своих любимых. А потом тихонько вошла и забрала из кроватки внука. Уложив его у себя в спальне, она вернулась к Роману и посмотрела ему в глаза:
- Иди! И в следующий раз думай, прежде, чем быть слишком вежливым мальчиком там, где это не надо! У тебя прекрасное воспитание, мой дорогой, но не все это оценивают правильно. Некоторые думают, что ты даешь надежду на что-то большее, чем простая вежливость в их адрес.
- Следующего раза не будет! – Роман обнял тещу и закрыл за собой дверь детской.
А Женя ушла к себе, прилегла рядом с внуком и тихонько поглаживая спинку спящего Миши, прошептала:
- А что? Умный, красивый, успешный! Конечно, на него охотницы найдутся! И сделают все так, чтобы мама твоя сбежала куда подальше! Подумаешь, в щечку эта кикимора его поцеловала! Глупости какие! Эх, Мишаня, иногда хорошее воспитание для мальчика может закончиться большими проблемами! Не смог отпихнуть эту мымру! Конечно, не смог! Потому, что папка у тебя – мужчина... А мужчины с девочками не дерутся. Хотя иногда не мешало бы! Ты меня не слушай, маленький, я просто очень сержусь сейчас... А мама папу твоего очень любит... Ох, дети... Ну, да ничего! Помирятся! Куда денутся! В отличие от твоей бабушки, мамочка у тебя, мой хороший, умная женщина! Это потому, что и у нее воспитание было хорошим! Дедушка твой постарался. Сначала меня воспитал, а потом и маму твою, за что огромное ему спасибо! Жаль, Мишенька, что ты его так и не узнал… Вот, кто научил бы тебя всему-всему… И как в мячик играть, и как рыбку ловить, и как сказки слушать… Знаешь, какая сказка была у мамы любимой? Про аленький цветочек… Хочешь, расскажу?
Когда Алина заглянула в комнату матери спустя пару часов, Женя сладко спала рядом с внуком.
- Давай не будем их будить? Ладно? – Роман обнял жену и улыбнулся, почувствовав, как та прильнула к нему.
- Давай…
- Ты на меня еще сердишься?
- Очень! Будешь теперь вымаливать у меня прощение!
- На коленях? Или так, пешком постою?
- Пошути мне еще! Джентльмен! Не мог даме дорогу указать? И направление задать?
- Не мог… Ты же знаешь…
- Ой, молчи! Все я знаю! Только видеть такого больше не хочу, понял?
- Куда уж понятнее! Аленький, а хочешь, я тебе завтрак приготовлю?
- Хочу! И кофейку свари. Твоего, фирменного! Пойдем! Буду выдавать тебе индульгенцию, так уж и быть!
Дверь в спальню закрылась, Мишка причмокнул во сне, а Женя улыбнулась.
Вот и хорошо! Вот и ладно! Так и должно быть…
Тихий смех донесся с кухни и Женя снова зажмурилась. Хорошим будет день… Правильным…
Автор: Людмила Лаврова.
Фильтр
загрузка
Показать ещёПравая колонка