Полынь-трава

Апрельская ростепель. Анфиса перешла ручей по мосткам, переложила кошёлку в левую руку и полезла к лавке напрямик, через поле. Тропу развезло, снег держался только у межи серыми языками, и на подъёме сапоги набрали воды. У крыльца она обстучала их о нижнюю ступеньку, отомкнула замок и вошла в холод. Печь в лавке топили редко, и сегодня её не топили. Анфиса поставила кошёлку на прилавок, вынула узелок с обедом, потом моток мягкой проволоки. Весы стояли у окна, старые, с двумя чашками. Язычок западал вправо, если чашку опускали резко, а мастера из района всё не присылали. Анфиса подтянула язычок проволочкой, отпустила чашку и поглядела снизу, с уровня глаза. Показывало верно. Гири она выставила от большой к малой. Протёрла прилавок, сдвинула к стене ящик с хозяйственным мылом, развесила на гвозде связку сушек. За окном по жёлобу тонко била вода в рассохшуюся кадушку, и от этого звука в лавке казалось ещё холоднее. Дуся пришла с ведром и тряпкой, когда Анфиса уже отпирала внутреннюю дверь

— Устинья, за мальчонкой приехали. Соседка сунулась в дверь медпункта, сказала это в спину и ушла, не дожидаясь ответа. Устинья держала на коленях Гринькину телогрейку и не выпустила её. Ефросинья Никитична намотала на палец последний виток бинта и завязала концы. — Не мочи, пока не затянется. Придёшь в субботу, погляжу. — Спасибо. — Не мне спасибо. — Фельдшерица убрала пузырёк в шкафчик и заперла его на ключик, который носила в кармане халата. — Ты ему ноготь остриги коротко. Он ими в земле роется, а земля весной злая. Я за ним вернусь. часть 1 Гринька слез с топчана и сам полез в рукав. Телогрейка была ему широка в плечах и коротка в рукавах — за зиму он вытянулся так, что Аграфена дважды перешивала пуговицы. На подоконнике у Ефросиньи стояли в ряд пузырьки, заткнутые бумажными пробками, и банка с бинтами, прокипячёнными и скатанными в тугие валики. Пахло карболкой и мокрыми валенками — весь апрель в медпункте пахло мокрыми валенками, потому что деревня ходила по грязи. — Тётка Ефро

Устинья докопала свою полосу к полудню, выбрала из борозды последние клубни, отряхнула их о голенище и ссыпала мелочь в отдельный мешок, а мешок отволокла к меже, где стояли уже два полных и лежала свёрнутая мешковина. Земля была сухая и тёплая, паутина тянулась от ботвы к ботве и рвалась о руку. Аграфена сидела на перевёрнутом ящике, перебирала семенную и порченую откладывала в подол. Над полем висела та сухая теплынь, которая в конце сентября держится три дня и уходит за одну ночь. — Ботву запалим завтра, — Устинья развязала платок и завязала туже. — Пока сухо. — Рамы бы промазать. Зимой в боковушке текло. — Промажем. Устинья присела рядом, зачерпнула из ящика горсть семенной и стала перебирать вместе с матерью. Клубни шли мелкие, ровные, с розовым глазком, и пахли погребом ещё до погреба. На соседней полосе Соловьёвы жгли ботву, и дым стлался низом, не поднимаясь выше изгороди. Мать подняла клубень, повернула его к свету и положила назад. По дороге от станции шёл человек, и рядом с

Щеколду сорвало ночью. Зинаида поднялась, сунула ноги в валенки и сняла с гвоздя фонарь. В сенях мело. Дверь на двор стояла настежь, её водило туда-сюда, и на пороге уже намело белый язык до самого сундука. Она подпёрла дверь поленом, поискала другое, потолще, и подпёрла как следует. Щеколда висела на одном гвозде. Гвоздь вышел вместе с деревом: косяк рассохся и отпустил. Фонарь она поставила на сундук. Сундук был не её, Софьин, окованный по углам жестью, и стоял он в этих сенях дольше, чем Зинаидин сын жил на свете. За перегородкой скрипнуло. — Зина? Что там? — Спи. Дверь. — Я слышу, что дверь. Софья вышла в накинутом на плечи пальто, простоволосая. Поглядела на полено, на щеколду, на белый язык у порога. — Гвоздь не держит. — Не держит. — Пашке скажи, он приладит. Зинаида смела снег веником в совок, вынесла на крыльцо и вытряхнула. Ветер завернул половину назад, ей на юбку. Косяк был весь в зарубках. Внизу, у самой половицы, три насечки шли одна над другой — там мерили Люсю. Выше, гд

Бидон Клавдия перехватила другой рукой и пошла обочиной. По дороге несло пылью, воздух стоял парной и густой, и над дальним лесом с утра копилась гроза, которая всё не шла. Квас она несла на дальний луг, где косили с рассвета. До поворота её догнала Матрёна с граблями на плече. Пиши все на себя. часть 1 — Клав. Ты не серчай, я спрошу. — Спрашивай. — Правда, что вы корма с фермы возили? Клавдия переставила бидон в правую руку. — Кто говорит? — Да все говорят. Бумага, говорят, на вас лежит. Овсы да корма, одним листом. Дорога шла под уклон, и бидон на ходу бил по колену. Клавдия смотрела перед собой, на колею, где отпечаталась ёлочка тракторного протектора, и считала эти ёлочки, чтобы не ответить сразу. Пыль от Матрёниных сапог поднималась и не оседала, стояла в воздухе столбом. Слева тянулась та самая полоса овса. Помятый круг с неё уже не был виден с дороги: овёс поднялся почти весь, только середина осталась рыжеватой, и к августу там уже нельзя будет показать пальцем, где это было. —

— Клавдия, Тихон запил. Матрёна выговорила это через жерди огорода, не заходя, и пошла дальше вдоль порядка. Клавдия сидела на корточках у гряды и распутывала оброть: Милка за ночь затянула узел так, что верёвка сплющилась и ногтям не поддавалась. — С какого числа? — окликнула она вслед. — Со вчерашнего. Стадо нынче никто не погонит. Клавдия перехватила узел зубами, и он подался. Оброть была старая, ещё отцовская, с медной пряжкой, которую Виктор два раза перепаивал. Она перекинула ремень через плечо и пошла к сараю. Милка ждала у притолоки, переступая с ноги на ногу. Клавдия надела оброть, провела ладонью по хребтине и почувствовала, как корова подобралась вся сразу — чует дорогу. — Пойдём. Одни нынче пойдём. В сенях звякнуло ведро. Кузьма Савельевич выходил во двор раньше всех в доме, даже теперь, когда с фермы его отпустили на покой и работы у него не осталось никакой, кроме своей. — Куда погонишь? — спросил он с крыльца. — На ложок. — Верхом гони. Через мост. — Знаю. Он ещё стоял н

К Покрову ударил мороз без ветра, тот самый, от которого к утру звенит наледь в колодезном ведре, и Пелагея, дойдя до Устиньи затемно, поставила кринку топлёного молока на подоконник чужой горницы, между геранью и керосиновой лампой с треснувшим стеклом. — Садись, — Устинья подвинула табурет ногой. — Чего в дверях. Пелагея села, руки положила на колени ладонями вниз. В горнице у Устиньи было просторно и голо: стол, лавка, комод, на комоде фотография сына в рамке, стекло протёрто до блеска. Моток шерсти лежал на столе, Устинья тянула нитку и наматывала на локоть, считая витки одними губами. — Молоко топлёное, — проговорила Пелагея. — Утрешнее. — Вижу, что топлёное. Ты его который раз носишь. — Ну и что. — Ничего. — Устинья перебросила моток. — У себя не пьёшь? Пелагея посмотрела на герань. Листья были в пыли, и она тронула один пальцем, стерев полосу. С печи спрыгнул кот, приблудный, серый, с рваным ухом, прошёл по половице и лёг у порога, вытянув лапы. Устинья на него не глянула. — Пей

Подвода встала у конторы. Валя сняла с неё флягу, поставила на землю и обтёрла ладони о подол. Фляга была пустая, гулкая, из-под утреннего молока, и от неё несло кислым. Стояло вёдро, третий день без единого облака, и трава у крыльца конторы вылегла и пожелтела там, где по ней ходили. тетрадь я завела. часть 1 — Валентина, пустые в тень ставь, — крикнули из окна. — Не май месяц. — Ставлю. Она перекатила флягу за угол, в холодок под черёмуху, и вернулась к подводе за второй. Мерин стоял смирно, отмахиваясь хвостом, и хомут на нём был подвязан бечёвкой, потому что ремешок оборвался ещё весной и чинить его никто не собирался. Наверху, в конторе, стучали счёты. Окно было раскрыто настежь и подпёрто круглой чуркой, и оттуда тянуло чернилами и махоркой. Валя обошла подводу, поправила съехавшую рогожу и подтянула чересседельник. Делала она это не думая, одними руками. Зоотехник вышел на крыльцо с папкой, посмотрел на солнце и сел на верхнюю ступеньку. Игорь Сергеевич приехал по распределению

Подойник у стены, донцем кверху, непросохший с вечера. Валя подхватила его за дужку, стукнула о ладонь и пошла проходом. Бетон под сапогами был мокрый. Из-под ворот тянуло холодом — за ночь подсыпало ледяной крупы, и она лежала по насту сухая, не тая, хотя апрель шёл к концу. В дальнем станке переступала первотёлка, беспокойная который день. Валя поставила подойник, взяла её за рог и подержала так. Первотёлка перестала топтаться. — Гладишь ты их много, — отозвалась от порога Устинья, ночная скотница. — Оттого они у тебя балованные. — Пусть балованные. Валя обмыла вымя тёплой водой, села на низкую скамейку и упёрлась лбом в тёплый бок. Молоко пошло тугими струями, звонко по железу, потом глуше, по молоку. Этот перебор звука она знала лучше, чем голоса в собственном доме. Ведро наполнилось до половины, и она перелила молоко в подойник через марлю, натянутую на кольцо. Марлю меняли раз в неделю, и на прошлой неделе её меняла тоже она. Аркадий Тимофеевич прошёл серединой двора с клеёнчатой

Клавдия сдёрнула мешок с тележки и поставила его в колею. Колесо соскочило на самом взгорке, и ось уткнулась в глину. Она присела, вытерла ладони о подол и стала шарить в жухлой траве шплинт. Полынь по обочине стояла серая и ломкая, её тут не косили с весны. От гумна тянуло пылью и тёплым зерном — на току с утра молотили, и звук шёл ровный, как будто где-то далеко трясли большое железо. Шплинт нашёлся под самым колесом, вдавленный в след. Клавдия подняла ось на колене, надела колесо, пристукнула ладонью по ступице и подёргала. Сидело. Сзади зашуршало. Гаврила придержал лошадь, слез с телеги и обошёл тележку кругом. — Стоишь? — Уже еду. — Много набрала? — Три мешка. Четвёртый мелкий, свиньям. Он взял у неё шплинт, загнул концы ножом и попробовал колесо рукой. — Держать будет. Тебе бы шайбу подложить, у меня их в ящике полно валяется. — В другой раз. — Ты гляди, дорогу-то разбили. Ездят напрямую через взгорок, а тут глина одна. Скоро будешь тут сапоги оставлять. Клавдия взялась за оглобл