"Городские пейзажи"

продолжение ...
А ещё было то простое счастье, которое не называли счастьем. Утром — школа через двор: портфель тяжёлый, надетой ручкой на сгиб кисти, руки в карманах ( потому что варежки у пацанов это зашквар! Достойней иметь гусиные лапы, чем показать, что тебе холодно! Холодно?! Да фуууу! Мамкин сыночек! ) дыхание паром, и обязательно кто-то из своих догоняет на углу. Возле подъезда стояли одинаковые санки, одинаковые велосипеды, а мы всё равно безошибочно отличали «мой» от «чужого»( у моего крыло погнуто, это я пытался съехать со ступеней памятника Ильича на площади)
Летом двор жил допоздна.
Окна светились тёплыми квадратами, на балконах сушилось бельё, и казалось, что весь дом дышит вместе с тобой. В воздухе смешивалось всё: сирень у подъезда, жар от стен, дымок от чьего-то шашлыка «на природе» между сараями ( у нас сараи тогда стояли на месте нынешнего «Пассажа»), запах свежего хлеба из «двадцатьпервого» магазина — того самого, где брали батон «тёплый-тёплый», потому что с местного хлебзавода и несли домой, отщипывая по дороге мягкую серединку.
Самое хрустящее счастье-это зимой . Снег скрипит так, что слышно издалека, варежки пахнут мокрой шерстью, шарф колется, а всё равно не холодно, потому что ты бежишь. Горка , подПланетой, становилась настоящей горой, и каждая доска на санках знала свои ямы.
Мы приходили домой красные, с ледяными ресницами, и в подъезде оттаивали мгновенно: от тёплого воздуха, от лампочки под потолком, от того, что дома ждут. И как вкусно пахла на лестнице чья-то картошка или суп — даже если ты не голоден, всё равно вдруг хочешь есть, потому что это запах «вечера».
Было ещё то, что сейчас почти исчезло: ощущение, что ты не один. Всегда кто-то во дворе. Всегда кто-то на лавочке.
Всегда чей-то голос снизу в твое окно, или в круглую дырку на кухне (помните были такие под окном холодильники?): «Егооор, выйдешь?» — и ты выходил, даже если не очень хотелось, потому что «наши» зовут.
Старшие казались невероятно взрослыми, они лихо сплевывали через зубы, младшие — вечными хвостиками, но мы все помещались в одной лестничной клетке, в одном дворе, в одном общем времени.
И даже строгие бабушки у подъезда, которые всё видели и всё комментировали, были чем-то вроде домашней охраны: ворчали, но своих берегли. Хотя какие они были бабушками по нынешним меркам, им от силы было по 50 лет с натягом.
Вечерами мы возвращались по знакомому маршруту: мимо сараев, мимо песочницы, мимо турника, сваренного буквой «П» из двух труб и лома между ними, где кто-то ещё «добивал» последний подход или выход «на силовой». Подъезд встречал полумраком и привычным эхом шагов. Где-то наверху гремела посуда, где-то хлопнула форточка, кто-то ругнулся из-за телевизора — и всё это почему-то звучало как музыка.
Дома ждала кухня: чай, хлеб, что-то простое, оставшееся от обеда. Родители уставшие, но живые. И их привычный вопрос «Как дела?» был не формальностью, а ниточкой, которой нас возвращали в тепло.
А ещё у нас была официальная увольнительная на улицу в 21.30. Помните? Точнее святая и беспрекословная обязанность : мусорное железное ведро и мусоровозка , где все встречаются, долго ждут, и потом еще так же долго не расходятся.
на фото пацаны с Чайковского 8
Влад, Игорь, Юрка, Сашка, Серега
*** продолжение следует