Марина Сорокина-Горбатова

К концу смены доктор Климов ненавидел все звуки. Звонок диспетчера на служебный телефон. Сигнал планшета, куда падал очередной вызов. Хлопок боковой двери. Шорох перчаток, молний, пластиковых блистеров. Даже собственный голос, когда он в который раз за ночь говорил: – Давление когда мерили? Что принимали? Аллергия есть? Голос у него был ровный, почти спокойный. Такой голос вырабатывается у врачей скорой не от доброты, а от усталости. Если каждый раз впускать в себя чужой страх, чужую боль, то через год от тебя ничего не останется. Поэтому Климов давно научился быть точным. Быстрым. Нужным. Но не мягким. За ночь их бригада успела всё: приступ у девушки в общежитии, судороги у подростка, пьяная драка возле круглосуточного магазина, старик с тяжёлой одышкой, которого увезли под кислородом, и молодая мать, рыдавшая над ребёнком с температурой так, будто температура была не тридцать девять, а конец света. Климов понимал и её тоже. Но сил понимать уже не было. В пять сорок восемь утра диспет