Ирина Харчевникова

— Да как же её брать-то?! Она ж развалится! Касьян стоял над пеленальным столиком, расставив руки, будто над миной, и не решался дотронуться. А свёрток на клеёнке кряхтел, ворочался, морщил красное личико и явно собирался заорать. Две недели от роду. Семьдесят без малого лет он прожил, мост через реку строил, бригадой командовал, медведя в тайге видал на пять шагов — а тут оробел, как новобранец перед старшиной. — Ну ты погоди орать, — сказал он свёртку строго, как привык говорить со всеми, кто его не слушался. — Дай сообразить. Свёрток орать не стал. Открыл мутный глаз, посмотрел на деда и снова зажмурился. Будто решил повременить — оценить, на что этот большой годен. *** А вышло всё враз и не вовремя, как всегда выходит. Дочка, Виолетта, родила хорошо, выписали через четыре дня, и Касьян с Аллой нарадоваться не могли на внучку — первая, долгожданная, тридцать четыре дочке, уж и ждать перестали. А на двенадцатый день Виолетту скрутило — какое-то осложнение по женской части, неопасное,

Галина Петровна резала лук тонко, как любил Костя. Кольцами, не полукольцами. Она помнила это тридцать семь лет, с тех пор как он впервые попробовал её жареную картошку и сказал: «Мам, ты лучше всех готовишь». Ему тогда было четыре. Сейчас ему сорок один. И он уже восемь месяцев не звонил. Лук щипал глаза, но Галина не плакала. Она вообще давно разучилась плакать от мелочей. Крупные вещи, те, от которых действительно хочется выть, почему-то слёз не вызывали. Только тяжесть где-то под рёбрами, будто туда положили горячий камень. *** Всё началось двенадцать лет назад, когда Костя привёл домой Регину. Регину. Одно имя уже звучало для Галины непривычно и немного чуждо. Высокую женщину с прямой спиной и привычкой смотреть чуть поверх собеседника, будто проверяла, ровно ли висит карниз. Ей было двадцать семь, она работала логистом в транспортной компании и говорила так, словно каждое слово стоило денег. Галина тогда накрыла стол. Пирог с капустой, селёдка под шубой, котлеты. Обычный набор

Анна сидела на кухне уже третий час. За тонкой занавеской окна начинался рассвет ‒ серый, промозглый, как и все вокруг. На плите остывал чайник, который так и не понадобился. В холодильнике ‒ пусто. В душе – тем более. В другой комнате спал сын. Ему шесть. Мальчик дышал тяжело, с присвистом, иногда вздрагивал во сне. Анна прислушивалась к каждому звуку, боялась, что он перестанет дышать. Врачи говорили: «Нужна операция. Срочно». И тут же, чуть тише, почти шепотом: «В Новосибирске есть профессор. Единственный в стране. Очередь – год… Год. У нее нет этого года. У сына – тем более. Она закрыла лицо руками и замерла. Чувство было такое, будто она тонет, а вокруг нет ни спасательного круга, ни берега, ни даже голоса. Муж ушел полгода назад. Сказал, что не готов к такой жизни. Собрал вещи в сумку и ушел к другой: здоровой, бездетной, легкой. Ушел, оставив ее одну с больным ребенком и долгами. Родителей не было – отец умер, когда она была маленькой, а мама сгорела от рака за три месяца. Подр